Родом из детства

Надежда неподвижно лежала на кушетке, плотно зажмурив глаза. Ей было ужасно страшно… Вот сейчас Широков подойдёт к аппарату электрокардиомониторингага и… Они услышат, как бьётся больное сердечко их любимого ребёнка. Такой маленький, совсем крошечный, весом девятьсот пятьдесят шесть граммов, вынужден с упорством и силой взрослого человека бороться за жизнь, вкус которой толком и не познал. Так странно было Ставицкой лежать на месте своих пациенток и ждать вердикта судьбы. Господи, она уже сбилась со счёта, сколько раз сопоставляла себя с этими женщинами, проблемными и легко переносящими беременность, но только теперь в полной мере ощутила всё их волнение, страх, пусть иногда и не имевший никаких оснований… Но у неё основания были, чудовищные основания. Что? Почему? Почему она не слышит сердцебиение своего Лёшеньки? Нужно открыть глаза… Посмотреть в лицо страху… Но… - Надюш, не волнуйся, пожалуйста, просто вырубило свет, сейчас разберусь с этим, - Широков успокаивающее погладил жену по голове и вышел за дверь. - Что ж ты так пугаешь меня, маленький? – Надежда аккуратно положила руку на живот. Ответом ей послужил слабый толчок, словно бы эхо таких нужных слов: «Я с тобой, мамочка. Не бойся за меня». - Ну, вот и всё, - Рома вернулся в кабинет и медленно, будто чего-то опасаясь, подошёл к аппарату. Ему тоже было страшно – Надя знала это. Её любимый мужчина, такой сильный, надёжный, родной, никогда он не покажет этого страха, чтобы её не расстраивать, но как же тяжело ему. - Что, Лёшка, готов поведать родителям, как себя чувствуешь? - Широков говорил с нарочитой небрежностью, словно спрашивал, как дела в школе или с друзьями. Хорохорился, перед собой, прежде всего. Ведь главное – что? Главное – не падать духом. До ушей Романа и Нади долетели частые-частые звуки – так билось сердечко их ребёнка. Билось в два раза быстрее, чем сердца у здоровых деток на шестом месяце беременности. Билось неистово, отчаянно, будто боялось не успеть отстучать все запланированные удары… В каждом ударе чувствовалась жажда жизни, детским глазкам хотелось поскорее увидеть мир, вдохнуть пьянящий аромат дождя, цветов… Познакомиться с мамой и папой. Только бы выжить! - Мы с тобой, малыш, - Надя и Рома сказали это в унисон, совершенно не сговариваясь. Так чувствовали, так верили, так любили… На какую-то секундочку Наде показалось, что сердечко участило свой бег – это он, их малыш, так радовался родителям, ждал встречи, немо благодарил их за веру. «Мама, папа, я обязательно выживу. Мы очень скоро встретимся… Я люблю Вас». В этот момент вера их сила духа стала более материальной, осязаемой, не вынужденной, не жалкими плодами аутотренинга, а чем-то более значимым, тем надёжным фундаментом, якорем, что помогал кораблю отчаяния предстать к берегу надежды… «Мы верим в тебя, сынок, любим и ждём». *** На город неспешно опускалась ночь. Сумерки, сменившиеся кромешной темнотой, унесли с собой и постоянный гомон оживлённого места, улицы как-то быстро опустели. Даже областной роддом, славившийся вечно активной деятельностью, сейчас успокоился – рожать почему-то мамочки не торопились, давая двум докторам, дежурившим в ночную смену, несколько часов заслуженного отдыха. Ян и Марго расслабленно сидели в ординаторской и пили первый за восемь часов интенсивной работы кофе. Усталость обоих была настолько сильна, что вкус напитка едва ли чувствовался. - Как там Сонька? – участливо спросил Соколов, беря с блюдца печенье. - Сонька? Ой, это чудо замечательно, - Марго широко улыбнулась Яну. В последнее время их отношения стали гораздо теплее: женщина всё ещё испытывала смущение и благодарность за неожиданную помощь Яна в лечении её малышки. – Дочка мне все уши прожужжала: «Ян то, Ян сё». Что ты ей такого понарассказывал? - Вроде, ничего, просто мило болтали, пили чай. У тебя очень смекалистая и остроумная девочка, - Ян улыбнулся с какой-то непонятной ему самому нежностью. - Что есть, то есть. - И что же Сонька рассказывала обо мне? - Проще спросить, чего она не говорила, - рассмеялась Савина. – Сказала, что ты классный и добрый, ещё, - брюнетка выдержала театральную паузу, после чего заговорщически зашептала: - она проболталась, что ты не умеешь плести косички. - Ну, конечно, - засмеялся Ян. Мир не совершенен, а я – всего лишь маленькая в нём песчинка - позволительны некоторые слабости. - А Сонька так не думает, - Марго упрямо скрестила руки на груди. - Рит, а расскажи мне о ней, какой она была в детстве? - Что тебе рассказать… - Маргарита на минуту призадумалась. – Сонька была неугомонным и вертлявым ребёнком. Я не успевала отойти на пару шагов, как тут же получала порцию мелких пакостей. Помню: дочке было годика четыре, и она обожала молочный вермишелевый суп. И вот как-то раз ни вермишели, ни макарон в доме не оказалось, и я решила: А, была-не была, приготовлю ей гречневый. Что ты думаешь? Моя строптивица стала канючить, нос воротить, и пока я отошла в другую комнату, вскарабкалась на детский стульчик коленками, как я поняла позже, упёрлась ладошками о бортик миски с кашей и… - дальше Марго продолжила не сразу, так как не в силах была справиться с душившим её смехом. - Ну, что там потом было? - нетерпеливо спросил Ян. - Короче, как ты, наверное, догадался, посудина перевернулась, и всё бы ничего, но она нахлобучилась на умную головку моего ребёнка. Я ржу, остановиться не могу. Сонька успокоилась, смотрит на меня с выражением: «мама, сколько можно ржать с бедного ребёнка? Сделай хоть что-нибудь!» Я пополам от смеха складываюсь… - Марго громко хохотала, вспоминая каждую детальку: миску, зацепившуюся за тонкую тёмную косичку, капли молочной каши, скатывающиеся по шкодливой мордашке и зависающие на кончике любопытного носишки, растерянно хлопающие реснички, надутые от обиды на веселящуюся маму губки. Ян не заметил, как от неукротимого гогота сполз на самый краешек стула, рискуя оказаться на холодном полу. Наконец, удобно устроившись, блондин схватил со стола первую попавшуюся чашку с кофе и мигом осушил её. - Ян… Ян… - Марго смотрела в лицо Соколова и тщетно старалась подавить новый приступ смеха, предательски пробивающийся в виде сдавленных всхлипов. - Что? Я на себя миску с кашей не надевал, честно! – Ян с непередаваемым выражением лица смотрел на истерически смеющуюся собеседницу, пытаясь понять, что в нём послужило причиной для такой реакции. – Да что такое, Рит? - Ничего-ничего, просто ты хапанул чашку с моим кофе, из которой я уже успела отпить, а там… В общем, Ян, тебе очень идёт вишнёвая помада. Мужчина подавился печеньем, которое опрометчиво сунул в рот. Он судорожно заозирался в поисках того, чем можно было бы обтереть губы (Идея банально съесть ненужную косметику просто не пришла в светлую голову). - Вот салфетка, - Марго потянулась через стол, желая передать Яну средство борьбы с помадой, и совершенно случайно дотронулась пальцем до чуть приоткрытых губ. Оба на мгновение застыли. Мурашки побежали по спином, а дыхание, прекратившееся на секунду, вдруг стало резким и прерывистым. Оба не поняли, как так получилось, но уже в следующую секунду они тесно обнимались, а губы жадно приникали друг к другу. Языки сплетались, пальцы бродили по телам. Болезненная нежность, жгучая жажда, несравнимая с примитивной похотью, ощущение чего-то родного, близкого, нужного… Ян на секунду отстранился, чтобы посмотреть в такое любимое лицо. Марго вздрогнула: столько нежности было во взгляде глубоких голубых глаз, столько тепла, невыразимой… Любви? Марго внезапно испугалась, испугалась тех чувств, что ясно читались в глазах мужчины, ещё недавно целовавшего её. - Мы не можем, Ян, - глухо проговорила женщина, отходя к стулу, на котором сидела ранее, и поправляя сбившуюся на спине кофту. - Почему? – странное отчаяние, сродни тому, какое бывает, когда из тела уходят последние крупицы жизни, жалкие запасы кислорода. - Мы не можем, - повторила брюнетка. – Ты помнишь ведь… Он помнил, слишком хорошо помнил, но не мог понять, почему… *** Двенадцать лет назад. Громкая музыка лилась из колонок. Повсюду танцевали, ликовали, веселились, как могли, счастливые подростки. Сегодня у них был выпускной! Одно из самых значимых событий, одно из самых запоминающихся. Парни и девушки, изрядно выпившие, хлопали друг друга по плечам, поздравляли с аттестатом без троек, некоторые парочки уединялись в уголках душного ресторана и самозабвенно целовались. Но среди веселящейся молодёжи были и такие, которые не радовались происходящему, а воспринимали его как неизбежную данность. Темноволосая девушка, устав от шума и суеты, решила выйти в более прохладное помещение, дабы хоть чуть-чуть прояснить затуманенное алкоголем сознание. Напиться в этот вечер ей было до одури нужно, поводов было, как тогда казалось максималистке, предостаточно: хватило уже и того, что любимый отец, занятый своей работой, не смог выкроить время и придти на выпускной к единственной дочери. Брюнетка медленно, стараясь не качаться, как берёза на ветру, вышла из пропахшего потом и перегаром зала, наугад повернула влево. Ввалившись в первую попавшуюся дверь, она не сразу поняла, что угодила прямиком в мужской туалет. - Ой, - пьяно хихикнула девушка, увидев выходившего из кабинки отца своей одноклассницы. Брюнетка хотела, было, незаметно выскользнуть за дверь, но её внимание привлёк светловолосый парень, стоявший возле зеркала и поправлявший идеально сидящий на его фигуре костюм. - Кого я вижу, Соколо-о-ов! – растягивая гласные, протянула девушка. - Что тебе нужно в мужском сортире, Рит? - Дык заблудилась я, - чтобы не потерять равновесие, Марго цепко ухватилась за плечо Яна, который теперь стоял к ней лицом. - Мне кажется, тебе не стоит так много пить, - Соколов с укоризной посмотрел на девушку, осторожно подходящую к рукомойнику. Послышался плеск воды, которую Маргарита активно разбрызгивала себе на лицо. Это нехитрое действие помогло: разум постепенно прояснился, языком было владеть куда проще. - А какое твоё дело, когда и сколько я пью? – темноволосая решительно пошла в наступление: эмоции требовали выхода, всё то отчаяние, одиночество… - Сам-то без бабулиного разрешения даже глотка шампанского на Новый год не сделаешь. Мне вот интересно, Соколов: это не надоедает, всегда быть таким правильным, занудным, святошей… - А ты знаешь, да, надоедает! – Ян быстро приблизился к девушке своей мечты и резко, порывисто прижался к её губам своими. Марго хотела отстраниться, в панике пыталась что-то придумать. Не здесь, не с этим парнем, не так она хотела лишиться невинности (А действия Яна как нельзя чётко указывали, что именно так и произойдёт в ближайшее время). Но не с ним, не с парнем, чьи глаза излучают столько лихорадки, столько эмоций, тщательно сдерживаемых долгие годы, это безуминка во взоре… Очевидно, Ян увидел каплю страха, мелькнувшую в красивых карих глазах, потому что внезапно остановился, чтобы потом вновь завладеть губами девушки, зарыться в её волосах, но уже без прежней дикости, наоборот: нежность, плавность, надёжность присутствовали в каждом его движении. Любовь, его любовь, бьющая через край, её любовь, блокируемая ею самой, даже не так: блокируемая её страхом… Страхом быть отвергнутой, страхом снова потерять… Ведь ненавидеть гораздо легче? Отодвигая застёжку платья вниз, Ян не разрывал зрительного контакта, чтобы сразу остановиться, если в глазах Риты мелькнёт хоть капля сомнения и неуверенности. Но этой капли не было, даже призрака. Теперь девушка сама тянулась к рубашке блондина, дрожащими пальцами расстёгивая пуговицы одну за другой. Возможно, завтра она пожалеет о сделанном, да так, по сути, и случится. Но не сейчас, когда на неё смотрят с таким обожанием и раболепием, когда объятья столь нежны и одновременно надёжны, когда предательские бабочки пархают в животе, когда сердце, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди, разрывается от непонятных эмоций, имеющих весьма смутное сходство с обычным выбросом гормонов у подростка.. Что это? Марго не могла объяснить ни себе, ни кому-либо другому, просто именно в тот момент девушка была счастлива, впервые за долгое время, счастлива, пусть и ненадолго, с тем, ненависть к кому взращивала на протяжении многих лет… Вот так всё и случилось: на холодном кафельном полу в туалете ресторана, без поэм/цветов/красивых фраз/громких обещаний, но с теми чувствами, настоящими, самыми, что ни на есть, искренними и глубокими. Сколько времени в последствии было упущено, сколько ненужных причуд гордыни, сколько нелепых тайн! А зачем всё это? Неужели мальчик и девочка, поддавшиеся чувствам в тот летний вечер, оказались умнее взрослых самостоятельных людей? Если так, то не лучше было бы мальчику и девочке, порывистым и искренним выпускникам, вернуться, только уже навсегда?