Кистью художника

      Я так и замираю на верхней ступеньке крыльца, протянув руку к звонку и вслушиваясь. Значит, у Пита в гостях девушка, причем, я уверена, что этот голос раньше не слышала Ай да Пит. Не так-то он и страдает без моего общества. Или, может быть, ему надоело его вынужденное одиночество и мое безразличие, и он решил утешиться с Какой-нибудь девушкой из дистрикта, а Хеймитч и не в курсе. При мысли об этом внутри меня все как будто бы ухает вниз - ощущение, будто бы меня заставили выпить что-то едкое, и теперь яд обжигает мои внутренности, разум затуманен, а ничего не видящие глаза уставились в одну точку на зеленой поверхности деревянной двери, вперившись в мазок краски. Смеющиеся голоса приближаются, и я слишком поздно понимаю, что Пит и его гостья идут к выходу, и я буду застигнута на месте невольного преступления. Я ведь как будто бы подслушивала, хотя ничего и не слышала. Дверь открывается прямо перед моим носом - хорошо, что внутрь дома, а то я рисковала бы украсить свой и без того "красивый" лоб шишкой. *** Junkie LX - Everywhere and Nowhere POV Пит Поставив в духовку противень с печеньем, я застыл, без мыслей уставившись в окно кухни, выходившее на задний двор. После охмора такое часто случалось со мной. Охмор... Это слово я до сих пор не мог воспринимать спокойно, оно вызывало мурашки, и я вздрагивал при одной мысли о нем, но таких сильных припадков, как в 13 Дистрикте и в Капитолии, уже не было - спасибо доктору Аврелию и его терапии. Мне, правда, все еще приходилось принимать кое-какие препараты, но их действие носило скорее закрепляющий характер, нежели лечебный. Затем пришли мысли. Воспоминания, связанные с этим домом. Здесь я впервые почувствовал себя счастливым, отделившись от семьи и зажив отдельно. Неподалеку от Китнисс... Я горько усмехнулся. Во что превратили нас с ней Игры и революция, а также все потери, которые пережил каждый из нас? Отчаянно одинокие и потерянные тинэйджеры, которым пришлось слишком рано повзрослеть. Звучит банально. Кто-то скажет, что, мол, скажите спасибо, что вообще живы остались, чем даже победители - и то немногие могут похвастаться. И что довольствие от государства получаете. И это правда. Все оставшиеся в живых победители Голодных Игр продолжают получать вознаграждение, потому что каждому из них, из нас, пришлось еще дополнительно пострадать. Когда Китнисс заочно вынесли приговор и приговорили к ссылке в 12 Дистрикте, я был сам не свой от радости, поскольку она избежала смерти. Ее поступок вызвал глубокое возмущение, потому что люди, в отличие от Китнисс, не поняли главное: Койн ничем не отличалась от Сноу, неизвестно, как бы еще сложилась судьба Панема, остаться она в живых с браздами правления в руках. Китнисс раскусила её, хотя поначалу мне было очень сложно в это поверить, ведь глядя на этот сломленный символ восстания и революции, вряд ли кто-нибудь ощущал что-нибудь иное, кроме жалости. Я не в счёт. Тогда, на площади перед Президентским дворцом я был с ней и своими глазами видел всё случившееся. Смерть Прим от взрыва бомбы до сих пор стоит у меня перед глазами, и при мысли о ней моё сердце пропускает удар. Какая ирония судьбы! Та, ради которой всё это началось, ради жизни которой Китнисс рисковала на первой Арене, всё равно ушла от нас. Зато жив я. Почему? За какие заслуги или благодеяния? Китнисс спасла меня, а потом нас обоих на 74 Играх. И все? - услужливо подкидывает мне мысль мое подсознание, которое в долгие дни восстановления от последствий охмора почти принадлежало какому-то чужаку. Но то был я сам. Я не мог винить Китнисс в том, что она не отвечала мне взаимностью до 74 Игр, и после них, и во время Квартальной бойни. Хотя последнее, конечно, спорно. Что значил для неё тот поцелуй на пляже? Была ли это просто попытка отвлечь меня от задуманного? А поцелуй перед нашим роковым расставанием у дерева? Я ломал над этим голову в плену в Капитолии, затем - в госпитале 13 Дистрикта, проходя лечение и пытаясь восстановиться. Была ли Китнисс искренна в своих чувствах? Что ж, теперь мне вряд ли удастся это узнать - в жизни Китнисс теперь главенствует нечто более сильное, чем чувства ко мне - это горе от потери любимой сестры, и я должен смириться с тем, что снова отошел на второй план. Каждый раз, когда мне казалось, что мое чувство обрело взаимность, я неизменно терял Китнисс. Теперь же для меня было главным, что она жива, что с ней всё хорошо (весьма опрометчивое утверждение, конечно). После вынесения ей приговора, у меня был выбор: остаться в Капитолии, хотя я и не представлял, что мне там делать, или же вернуться домой, в Двенадцатый. Если бы Китнисс вместе с несчастными капитолийскими детьми погибла от взрыва тогда, во время жестокого заключительного аккорда революции, я знаю, что я не захотел бы возвращаться сюда, где так многое напоминало бы о ней, но и оставаться в Капитолии не стал бы. Возможно, поехал бы в Четвертый, возродил и продолжил там семейное дело, пытаясь утопить тоску и горе в работе, подобно матери Китнисс. Равно как и если бы Китнисс приговорили к смертной казни за убийство президента Койн или если бы ей все-таки удалось проглотить смертоносную фиолетовую таблетку. Боже... Морник... Возможно, я эгоист, раз не дал Китнисс возможность уйти в мир иной, сбежать от боли и горя, хотя она и просила меня позволить ей. Но я не смог допустить этого, просто не смог, потому что она нужна мне. Я любил её сколько себя помнил, и знал, что всё ещё люблю, несмотря ни на что, несмотря на охмор. Я последовал за Китнисс в Двенадцатый под предлогом того, что на меня, как на бывшего напарника и возлюбленного Китнисс, падала тень осуждения за убийство президента, хотя я мог не опасаться за свою репутацию. На самом же деле мне нужно быть рядом с ней, хотя бы на случай, если ей вдруг понадобится моя помощь. Не пытайся лгать себе, ты ей не нужен, - все тот же незнакомец пытался восстановить свои права на моё сознание, но я знал, как с ним бороться. Доставая из шкафа аптечку и запивая водой пилюли выписанных мне препаратов, я задумался вот о чем. Странное дело: почему судьба не давала нам шанс на взаимное чувство? Как только оно родилось в сердце у Китнисс, Сноу попытался выжечь его из моего сердца, заставив ненавидеть Китнисс. Как только я почти вернул настоящего себя и свои настоящие чувства к Китнисс, её сердце затопила боль потери. Неоценимую помощь оказала мне Делли. В 13-ом она часами рассказывала мне о том, что я хотел вспомнить, и отвечала на мои многочисленные вопросы. Когда меня накрывали приступы ревности Китнисс к Гейлу, Делли ругала меня чуть ли не последними словами и рассказывала, какой была Китнисс после возвращения с арены Квартальной бойни. Вначале я воспринимал её слова недоверчиво, как попытку вызвать сочувствие к этой расчетливой штучке (именно такой Китнисс тогда мне казалась), однако позже я находил подтверждения у Хеймитча, хотя я и старался избегать его общества, злясь на него за то, что ментор не рассказал нам с Китнисс о заговоре. Я не мог представить себе сильную и волевую Китнисс часами прячущейся в темноте подсобок, страдая от...одиночества? Но ведь с ней рядом была её семья и... Гейл. Или... от тоски по мне? Хеймитч рассказывал, как она фурией набросилась на него, узнав, что я попал в лапы Сноу. Потом её ультиматум Койн: сотрудничество в обмен на наше с Джоанной и Энни спасение и помилование. Ровно то же самое, на что ради жизни Китнисс согласился в Капитолии я. Значило ли это... нет, надо перестать травить душу напрасными надеждами! Но сильный нервный срыв Китнисс после моего предупреждения о готовящемся авианалете Капитолия на 13 Дистрикт. Мне сказали, что он был настолько сильным, что она много часов пролежала без сознания. А... жемчужина... Китнисс сохранила её и вплоть до моего освобождения из плена всегда носила с собой - об этом мне рассказала мама Китнисс в одну из наших неслучайных встреч в палате ожогового отделения, где лежала Китнисс. Женщина, только что потерявшая дочь и рисковавшая потерять и вторую, тем не менее, нашла в себе силы ободрить меня. Она-то и передала мне эту жемчужину, завернутую в серебряный парашют вместе с выводной трубкой. Как объяснила мне миссис Эвердин, Китнисс в её состоянии могла бы легко потерять эти мелкие, но дорогие сердцу вещицы. От дальнейших размышлений меня отвлек нерешительный стук в дверь. Сердце пропустило удар - вдруг это она? Прерывисто вздохнув, я пошел принимать неведомого гостя.