Изнанка

Жирным курсивом выделены фразы на русском языке. Напоминаю, что остальные герои русского не знают. Спасибо за внимание и приятного чтения :) Я просыпаюсь резко, словно на меня вылили ведро ледяной воды. Обвожу взглядом темную спальню, широкую кровать на низких ножках, потухшие свечи на прикроватной тумбе и облегченно выдыхаю. Приснится же такое!.. Провожу рукой по лицу, стряхиваю с него волосы и поворачиваюсь к окну. Там темно, но я чувствую себя выспавшейся, так что сейчас, скорее всего, около шести утра. В комнате холодно, и я заворачиваюсь в одеяло прежде, чем встать с постели. Пол каменный, и потому ледяной, что вызывает у меня несколько нецензурный комментарий. Возвращаюсь обратно в кровать, нашариваю спички и зажигаю по очереди три свечи в подсвечнике. Взяв подсвечник за основание (некоторые мои знакомые посмеивались над странной манерой обращения с подсвечниками), я быстро подбегаю к камину. Возле него на каменном полу расстелена большая шкура с густым, теплым мехом. Блаженно зарываюсь в него пальцами замерзших ног. Придерживая одеяло одной рукой, я достаю из витой поленницы пару березовых поленьев и закидываю в пустующий камин, не потрудившись вымести из него золу. Из камина поднимается ее целое облако. Накидав мелких щепок и коры, лежавших здесь для того же случая, я вытаскиваю огниво из кармана штанов (не люблю ночные сорочки и предпочитаю спать в брюках) и быстро развожу костер. Огонек покорно вспыхивает, пляшет на сухом дереве свой разрушительный танец. Отодвигаюсь от него как можно дальше, стараясь скрыть нервную дрожь. Сколько еще меня будет трясти при виде пламени? Провожу рукой по изуродованной части лица, чувствуя огрубевшими пальцами гладкую, выпуклую, чуть стянутую кожу шрамов. Скорее всего - долго. Сейчас слишком темно чтобы читать, и я просто вытягиваюсь поверх шкуры, задумчиво разглядывая низкий потолок моей комнаты и думая обо всем на свете. В частности об этих невыносимых снах, преследующих меря вторую неделю. Вопреки обыкновению, в этих снах никого не сжигали, не пытали, не морили голодом; в них никто не умирал, не было ужасов и техногенных катастроф, это даже не были сны о моем не слишком приятном прошлом. Если подумать, то снившееся мне вполне нормально для молодой одинокой девушки двадцати двух лет от роду. Мне снился секс. Он был всегда разным. Единственное, что было схожим - моя реакция. Просыпалась я каждый раз затемно, дрожащая и взмокшая от пережитого удовольствия, отголоски которого еще гуляют по телу. А еще.... Еще главным действующим лицом в этих снах выступал треклятый остроухий. Иногда порожденный моим сознанием Леголас сильно, размашисто втрахивал меня в матрас, уперев сильную руку в миллиметрах от головы, иногда он оттягивал мою голову за волосы (не больно, но ощутимо), заставляя прогнуться в спине, раскрыться, иногда мы даже не доходили до кровати, устраиваясь на рабочем столе, подоконнике, подлокотнике кресла, на самом кресле, на диване, у стены рядом с огромным гобеленом, на шкуре у камина, в купальне, на краю выдолбленной прямо в полу ниши, на берегу кристально чистого озерца глубоко в лесу, на расстеленном походном плаще и снова где-то во дворце, когда каждый мощный толчок бедер заставляет спину проезжаться по выпуклому рельефу.... Иногда мы не доходили до проникающего секса, но так было еще хуже: одно понимание того, что тебя хотят до помутнения рассудка, заставляет позорно подгибаться колени. Но чаще всего эти сны были полны нежности, непонятного, чуждого мне эльфийского света, бесконечной любви, которую не знаешь как выразить, понимания и какой-то постоянности. Словно тот Леголас был знаком со мной, с моим телом много-много веков, словно для тех, других, нас эта близость была привычной, сытой, полной желания дарить любовь. Мы были близки не только и не столько физически, сколько духовно. Для нас секс был возможностью сказать "я люблю тебя" еще и телом. И, черт, это было красиво. Я даже не подозревала, что мое воображение на такое способно. Усилием воли запретив себе думать о всякой ерунде, я неохотно встаю со шкуры и доползаю до окна, периодически не совсем цензурно комментируя температуру окружающей среды. Уже пройдя путь до середины, неожиданно вспоминаю, что уличных фонарей еще не изобрели, и потому на улице темно как в аду. Беру подсвечник за основание и подношу к стеклу, силясь разглядеть хоть что-то. В неровном свете маленького огонька вспыхивают снежинки, а у меня в голове возникает Идея. Быстро одевшись во все чистое (слава Эру!) и кое-как разобравшись с бардаком на голове, я выскакиваю в коридор, на ходу натягивая второй сапог и кутаясь в плащ по уши. Мне абсолютно наплевать, что порядочные люди в шесть утра спят. Меня нельзя было отнести к порядочным даже в лучшие годы, что уж говорить про сейчас. Я вприпрыжку несусь вниз, к начальным этажам Ортханка, в свои комнаты. У меня в Изенгарде имелось две жилплощади: официальная, на которой мне пришлось ночевать сегодня, состоящая из спальни, кабинета и туалета-ванной, и неофициальная, в которую я сейчас направляюсь. Официальная жилплощадь полагалась мне как Первому Советнику, а вот неофициальную удалось отбить у Господина в обмен на небольшое дельце, не вспомню сейчас какое. Увидев это место впервые, я буквально в него влюбилась. Небольшое помещение, одна стена которого представляет собой огромную выпуклую часть котельной, а другую, узкую, целиком занимает окно, покорило меня с первых секунд. В нем пахло нагретым металлом и дымом, немного тянуло холодом от окна, в котле мерно журчала вода и слышен был ее мощный, ровный гул. А главная прелесть - комнатка находилась в самом сердце отопительной системы Ортханка, и мне не нужно было топить камин, чтобы разморозить одеяло поутру. При моей неприязни к огню это значило очень и очень многое. Толкнув плечом дверь и поморщившись немного от боли в местах, где были шрамы, я с наслаждением вдыхаю прогретый воздух, начиная потихоньку оттаивать. Выглянув в окно (благо, выглянуть в окно здесь можно было из любой точки пространства) и убедившись, что снег по-прежнему идет, я широко, совершенно по-идиотски улыбаюсь. Я знаю, что март. Пофиг, что март. У меня будет Новый Год. И у всего Ортханка тоже, если не успеют спрятаться. *** Забегаю на кухню, на ходу снося какие-то кастрюли и извиняясь даже раньше, чем успела этих кастрюль коснуться. В Ортханке кухарками работают харадки, все как одна мрачные и кислые. В башне вообще много харадцев, мне приходится часто сталкиваться с ними по долгу службы, и они почти все мрачные и кислые. За исключением, пожалуй, местного кузнеца - он просто ледышка, даром что работенка у него горячая. Выбрав картофелину покрупнее, я быстро чищу ее, складывая шкурки в горку на рабочем столе. Схожая участь постигает и луковицу. Краем глаза замечаю, как харадки украдкой на меня поглядывают. Ничего, пусть смотрят. Нарезав соломкой картошку, я выхватываю с верхней полки большую керамическую миску и разбиваю в нее три яйца. Добавляю немного молока, соли, засыпаю картошку с луком и перемешиваю, а потом выливаю на то, что здесь можно считать эквивалентом сковороды - большую каменную плиту, постоянно нагреваемую снизу, с набором прилагающихся к ней деревянных формочек. По кухне от жарящихся яиц и лука плывет чарующий аромат. У меня всегда были несколько неординарные вкусовые пристрастия, вроде омлета с непрожаренной картошкой, вареной морковки со сгущенкой и селедки с крепким сладким чаем, что часто служило поводом для подтруниваний нескольких знакомых. Теперь надо мной подтрунивать некому, поэтому я могу спокойно сочетать несочетаемое и наслаждаться. Запускаю в мойку грязную посуду, подцепляю лопаточкой омлет и просто закидываю его на свежеиспеченный каравай, положив сверху пару стащенных с тарелки кусков буженины. Наливаю себе пивную кружку молока и снова встаю у плиты, держа одной рукой мега-бутерброд, а второй нагревая молоко. Подцепляю мед специальной лопаточкой и долго смотрю, как он льется с ее прорезанных боков тонкой густой ароматной струйкой. С превеликим наслаждением вгрызаюсь в бутерброд, слизывая с пальцев не успевший впитаться мясной сок. Жмурюсь от удовольствия и отпиваю горячего молока с медом, сделав себе заметочку в памяти о срочном изготовлении плюшек или печений. Бутерброд я доедаю почти цивильно, и мне даже становится немного стыдно за манеры голодного варвара, но слишком редко мне удается вкусно поесть. Залпом допиваю молоко, стараясь достать языком как можно больше не растворившегося меда со дна, и натыкаюсь взглядом на харадок. Те бросили работу и стоят вокруг меня, одна несчастнее другой. Они все смотрят на меня и на стол взглядом побитой собаки, одна молоденькая, совсем еще девочка, тянется к серебряному подносу, и руки ее так дрожат, словно я ее сейчас бить буду. Когда поднос всё же оказывается в ее руках, то слышно, как тонко дребезжит посуда. Остальные женщины окружают ее и плотным кольцом провожают до выхода из кухни. Дребезжание слышно даже за закрытой дверью. Бедная, и чего она так нервничает? - Эй, подожди! - вскрикиваю я и бросаюсь в погоню за вышедшей девушкой, внезапно осознав причину ее паники. Нагоняю ее через коридор и останавливаю, прикоснувшись к плечу. Девушка оборачивается, и я вижу подтверждение своей догадки - только что я объела Господина на два куска буженины, кувшин молока и крынку с медом, а влетит за это несчастной харадке. Так дело не пойдет. - Отдай мне поднос и возвращайся на кухню! - командным тоном говорю я, пытаясь нахмурить брови так, чтобы это выглядело внушительно. Потом, вспомнив об особенностях своего лица, решила, что и так сойдет и просто забрала поднос из рук остолбеневшей девушки. Поднявшись в кабинет Сарумана и грохнув подносом о его рабочий стол, я устраиваюсь на одном из вечных колченогих табуретов, ожидая прихода самого хозяина. Кабинет совершенно не изменился за почти год. Даже поставленные буквой Г столы, кажется, не сдвинулись ни на сантиметр. Из любопытства я приподнимаю один из пергаментов и ожидаемо нахожу там огарок свечи, покрывшийся паутиной. Да, здесь определенно никого не было очень и очень давно, а чистящая магия работает лишь поверхностно, не уничтожая загрязнения в труднодоступных местах. Все больше и больше уверяюсь, что она живая. Саруман входит в кабинет тяжелой поступью, радужное одеяние за его спиной постепенно обеляется, волнами стряхивая с себя все лишние цвета за исключением того единственного, который является сутью. Белый маг опускается на свой троноподобный стул и впивается в меня давящим взглядом. Так ученый изучает в микроскоп что-то настолько мерзкое, что даже его ценность для науки не может оправдать потраченного на наблюдения времени. Я не уступаю и тоже впериваю взгляд в мага, усиленно думая о многоатомных спиртах. Эмпирическим путем было выяснено, что из всего школьного курса химии именно многоатомные спирты придают моему бесчувственному лицу нужную степень жесткости и несгибаемости. Ура многоатомным спиртам! Когда мысленно я дохожу в описании спиртов до положения углеводородного радикала и гидроксогруппы, наша игра в гляделки заканчивается: Саруман встает и достает с полки свиток и облачко пыли. Мне кажется, что только природное чувство стиля не позволяет ему чихнуть. Молча жду, пока Господин соизволит обратить на меня свое внимание. В конце концов маг просто снова устраивается на всем троне, уткнувшись носом в свиток и совершенно не интересуясь принесенной едой. Найденная информация ему явно не нравится, он хмурит кустистые брови и поджимает губы. Саруман выглядит уставшим, измученным, с каждым разом разделение двух личностей мага проходит все болезненнее, а эффект сокращается. Я знаю, что он почти не спит, изо всех сил стараясь обезопасить Средиземье от последствий собственных ошибок и гнева Саурона, пока Его воля снова не поработила посмевший сопротивляться рассудок. В свете этой информации питаться Белому магу надо особенно тщательно. - Мой господин, вам необходимо поесть, - говорю я, подходя к нему с подносом. Маг по-прежнему занят лишь изучением свитка. - Мой господин, переутомление сейчас крайне нежелательно, оно может сократить ваше пребывание в разуме, - пытаюсь достучаться до мага я. На это он, слава Эру, реагирует. В меня впивается тяжелый, изучающий взгляд черных глаз. Саруман настолько близко, что можно заметить разные оттенки черноты, отличающие зрачок от радужки. - Командир Эрон, - тихо, шелестяще говорит Маг, одним плавным движением поднимаясь со своего трона и обходя меня по кругу словно хищник добычу. Я мгновенно вспоминаю, что он может убить меня за секунду. - Ты вовремя. Хочу познакомить тебя кое с кем. У меня по позвоночнику бегут мурашки, но в то же время я ощущаю странное, иррациональное чувство гордости - смотрите, он меня похвалил! С души сваливается огромный камень, и я никак не могу понять, какими силами я вытерпела разлуку с этим удивительным существом. Разлуку длиною почти в год. Сейчас, в Изенгарде, стоя перед могущественным волшебником, я вижу не мага, не политика, не Господина, не предателя... Я вижу человека. Честного, доброго, сильного, умного и очень-очень храброго. Самого лучшего человека на свете. Мне хочется податься вперед, прикоснуться, убедиться, что он живой, настоящий, что он наконец-то рядом. Мне хочется стиснуть его в объятиях, и я хочу, чтобы он тоже обнял меня, потому что я возвращалась не в Изенгард. Я возвращалась к нему. К его теплу и свету, что маг неосознанно нес окружающим, к его тихому голосу, к внимательным черным глазам, так похожим на мои собственные, к спокойной, непоколебимой уверенности или, наоборот, к бушующей ярости... Именно Саруман делает Изенгард особенным, именно Саруман - тот стержень, на котором держится вся жизнь города-башни. Белый маг выходит из кабинета, и тут сразу становится тихо и пусто. Просто пыльная, захламленная, давно заброшенная комната. Однако это впечатление быстро проходит, стоит лишь присмотреться внимательнее и вызвать в памяти мельчайшие детали, словно специально сохраненные с предыдущей встречи, чтобы пережить разлуку. Вот стопка пергаментов на самом краю стола, сдвинутая неосторожным движением, вот перо, вложенное в древний фолиант на манер закладки, вот прогоревшие до основания свечи, вот бумаги, исписанные узким летящим почерком, вот мензурка с выпавшем на дне мутно-зеленым осадком, вот посеребренная тарелка с засохшим бутербродом, вот табурет, который я взяла в прошлый раз, вот чаша, из которой я поила бессознательного Сарумана почти год назад... Незримый отпечаток присутствия мага хранится в его кабинете, здесь все пропитано им, и даже пыльным воздухом дышать приятно, потому что знаешь, что это место - святая святых одного упрямого, гордого, самого лучшего в мире человека. И тебе, простой девчонке с улицы, пусть и повышенной до звания первого советника и командира, позволено здесь сидеть. Тебе верят, Ирэн. Тебе подставляют незащищенную спину. Спасибо тебе, Эру, за эту милость. Я встаю и начинаю зажигать свечи на рабочем столе мага, ожидая его прихода. На десятой тяжелая дверь отворяется, входит Саруман и еще один человек, держащийся от мага на почтительном расстоянии. Очень почтительном. Таком почтительном, что уважение можно перепутать со страхом. Прищурившись из-за близорукости, а потом просто плюнув на попытки разглядеть пришедшего, я возвращаюсь к свечам, однако краем глаза замечаю, как гость переминается с ноги на ногу и явно чувствует себя не в своей тарелке. И еще я ощущаю его огромное любопытство, мелкими взглядами сверлящее мой затылок. Что-то в неловких движениях было знакомое, я явно встречала этого человека раньше и, скорее всего, даже разговаривала с ним не меньше минуты, если эти поведенческие особенности сохранились в моей голове. Когда у тебя проблемы со зрением, очень быстро учишься различать нужного тебе человека в толпе по фигуре, жестам, походке, манере держаться и многим другим мелочам, над которыми люди с нормальным зрением даже не заморачиваются. Так вот, гость явно был мне знаком. Прикинув картинку, собравшуюся из всей полученной информации о пришедшем, я вдруг понимаю, кто это. Зажженная спичка, так и не донесенная до свечи, прогорает и обжигает пальцы. Они разжимаются, и спичка падает на стол. Хват. - Командир Эрон, - голос Сарумана больше не шелестит, а разносится по комнате четко и ясно. Маг внимательно смотрит нам в глаза, потом обращается лично ко мне. - Теперь он в вашем личном подчинении. Объясните ему ситуацию. - Всю ситуацию, мой господин? - спрашиваю я, вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо Сарумана. Ему необходим отдых, и чем быстрее, тем лучше. Странно, совсем недавно он выглядел куда лучше. Прикинув в уме срок действия самого сильного обезболивающего в этой башне (а учитывая специфику образа жизни обитателей, здесь слабых не было в природе), я силой воли удерживаю себя от крепкого ругательства. Этот идиот накачался сильнодействующим отваром, почти наркотиком, но время действия обезболивающего прошло, и теперь маг мучается от побочных эффектов. - Как посчитаете нужным, - равнодушно отвечает Саруман, устало прикрыв глаза. Ему тяжело стоять, но виду не подает, только рука старика до побеления костяшек вцепилась в посох. Сильный. Сильный и гордый. - Идиот вы, господин. Никто не посчитает вас слабее, если вы попросите помощи. Никто. Я выхожу из кабинета, кивком говорю Хвату следовать за собой и очень быстро увожу его прочь от кабинета. Насколько я знаю, Саруман тоже иногда чтением мыслей баловался, и если он услышит в наших воспоминаниях свои стоны (почти не сомневаюсь, что он будет стонать - возвращающаяся после отвара боль всегда адская), то мало нам не покажется. Уводя Хвата все дальше и дальше от кабинета мага, мысленно анализирую весь разговор. По всему получается, что Хват ничего не знает сверх того, что знает каждый житель Ортханка, и восполнять пробелы в знаниях придется мне. Причем господин явно дал понять, что говорить следует не все, ведь его подчеркнуто официальное обращение ко мне при Хвате явно указывает, что ни о моментах "просветления", ни о моей причастности к этим моментам не должно прозвучать и слова. В общем, маг у нас белый-пушистый, в стан врага пошел шпионом светлой стороны после вежливого и настоятельного пинка под зад с этой самой светлой стороны. Примерно в этом ключе. Покоя не дает фраза "в личном подчинении". Мне совсем не хочется брать на себя дополнительную ответственность, к тому же Хват пока - темная лошадка. Нет, определенно, перед тем, как выдавать информацию о маге, нужно для начала стрясти все полезное с новоявленного подчиненного и узнать, что господин сказал ему при первой встрече. В то, что Хвата он выловил с улицы по принципу "женюсь на первой встречной", верилось слабо. Такое прокатило только у меня, и то только благодаря обстоятельствам. Нет, с Хватом определенно говорили, и для начала надо узнать, какую почву подготовил Саруман, а уже потом что-то рассказывать. - Ты к нам какими судьбами, добрый человек? - спрашиваю я, хитро улыбаясь. Сомнений в том, что он меня помнит, у меня не осталось еще в кабинете. - Дык, давно я тутова, вот и дослужился до помощника командира, - простодушно отвечает Хват. - Давно, говоришь? И насколько? - любопытствую я, толкая плечом дверь на кухню и морщась от мгновенно прострелившей плечо боли. Чертовы шрамы. - Вырос я в Изенгарде, да и батя мой здесь служил. Ну я и решил попытать счастья, так с пятнадцати и не разгибаю спины во благо нашего господина, - Хват говорит о Сарумане с огромным уважением, да и работать на мага для него явно честь, и это заставляет меня посмотреть на него с немалой долей любопытства. И наткнуться на такой же внимательный взгляд. Вспоминаю наши предыдущие встречи и пытаюсь переосмыслить их значение с учетом информации о том, что Хват был на службе с пятнадцати. Тогда ему точно было значительно больше. Вспомнив назгулов, бешено трясущуюся телегу и более позднюю встречу возле "Гарцующего пони", я начинаю догадываться, что за должность была у Хвата. - Садись, - говорю я, указывая в сторону одного из рабочих столов на кухне. - Ты ведь шпион? - Да, командир. Второй после вас. Мне поручили закончить дело, если вас убьют, - мужчина произносит это четко, почти по слогам, словно слова даются ему с трудом или он боится ляпнуть лишнего. - Или убить меня, если я буду мешать, - понимающе киваю я, придирчиво осматривая лежащие в корзине куриные яйца. Похоже, личность второго шпиона в Братстве раскрылась. Мой новый подчиненный куда сложнее чем кажется, и, судя по всему, шпионаж - не единственная его тайна. Бросаю взгляд на Хвата, усевшегося за стол и наблюдающего за мной. Он почти не изменился за этот год: все та же борода-лопата, абсолютно лысая голова, лукаво прищуренные глаза, крепкая, добротная фигура и крестьянская одежда. Встретишь такого на улице - не заметишь, даже если он там один будет. Сейчас, получив возможность рассмотреть мужика вблизи, я замечаю сильные руки, огрубевшие от оружия, скрытый под одеждой нож, не являющийся простой зубочисткой, как мой, а самый настоящий нож, с которым еще обращаться надо уметь. И Хват, судя по всему, умеет. Припомнив походку своего давнего знакомца, я чуть усмехаюсь, узнавая в ней походку человека с ножом в голенище сапога. Такие вещи не бросаются в глаза, но если знать, что они есть, найти доказательства довольно легко. Вокруг Хвата расползается особая аура, за неимением лучшего слова; аура хищника, в быту тщательно подавляемая. - Поможешь? - спрашиваю я, кивком подбородка указав на большую глиняную миску, находящуюся слишком высоко. Вместо ответа Хват легко встает и снимает посудину с полки, ожидая дальнейших указаний. Я беру пакет с мукой, потом возвращаюсь за молоком, медом и орехами, и мы вместе тащим эти богатства на кухонный стол. Кухни Изенгарда представляют собой довольно приятное место, всегда нагретое паром и пахнущее снедью. Вдоль одной стены идут вряд печи, частью которых являются те самые каменные плиты (на одной из них я сегодня готовила завтрак), вдоль печей на расстоянии примерно метра в два тянется длинный кухонный стол, условно разделенный на секции. На самом ближнем к выходу конце стола обычно трудятся ученики, которых более старшие и опытные вовсю гоняют в кладовую за припасами. Кладовые находятся этажом ниже, прямо под кухней, и в них можно спуститься через прямоугольную дыру в полу. Сделано это было, чтобы продукты не портились от постоянно высокой температуры кухни. Поскольку деление кухонного стола условное, то и места каждый повар получал ровно столько, сколько и уважения остального персонала кухни. Себе я выбрала самый близкий к вентиляционной решетке стол, и работники кухни, кажется, не простили мне этого до сих пор. Ладно, не будем об этом. - Что мы делаем? - интересуется Хват, наблюдая, как я закатываю рукава, тщательно мою руки, а потом начинаю замешивать тесто. - Пряники. - Пряники? - Они самые. - И зачем они нам, если не секрет? - Для души, - фыркаю я, продолжая мять тесто. - В плоской миске слева от тебя орехи. Раздроби их, будь так добр. - Новый год к нам мчится, скоро все случится, - напеваю я, жутко при этом фальшивя. Трясу головой, скидывая с лица волосы, говорю Хвату, куда высыпать орехи, снова замешиваю тесто, а потом разделяю его на порции и начинаю формировать пряники, в верхушке каждого протыкая дырочку. Меня вдруг посещает совершенно идиотская мысль. А почему бы и нет? Заодно кое-что проверю. - Хват, у тебя на вечер какие планы? - спрашиваю я, выкладывая пряники на противень и отправляя в печь. - Нет их, - отзывается мужик, с хрустом потягиваясь. - Елку пойдешь со мной воровать? - интересуюсь я так буднично, словно каждый раз задаю этот вопрос едва знакомым мужикам. - А чё б нет? - Хват так же буднично соглашается. Убираю со стола, постепенно привожу в порядок рабочее место, отправляю в печь вторую партию пряников и настоятельно прошу поваров присмотреть за ними. По кухне плывут чарующие ароматы выпечки, жара и сладостей. Я выхожу из помещения в холодный коридор и спускаюсь еще на два этажа ниже, в кузницу. Хват, что примечательно, идет за мной. Быстренько договорившись с работающим там подмастерьем (сам кузнец-ледышка куда-то вышел, а ждать его у меня времени нет), мы с Хватом возвращаемся на кухню счастливыми обладателями топорика и замены моему старому тупому охотничьему ножу. На кухне творилось настоящее столпотворение: совсем молоденькие девушки, наслушавшись рассказов про жестоких и неукротимых обитателей Ортханка, никак не могли усвоить, что первый советник Мага мало того, что женщина, так еще и опускается до готовки. И эти самые девушки теперь окружают стайкой готовящиеся пряники, ни на что не обращая внимания. - Ну что, не сгорели? - спрашиваю я прямо у них над ухом. - Нееет, - хором отвечают девушки, даже не удосужившись повернуться. - Да не про вас я, про пряники! - с мнимым раздражением тяну я, в душе покатываясь со смеху. Вот тут-то девушки просекают поляну, оборачиваются все с абсолютно одинаковым ужасом на лицах, и разом бледнеют. Пряники за их спинами покрылись золотистыми корочками и просто одуряюще пахли, поэтому я понимаю их желание познакомиться поближе с результатами моих кулинарных изысков. Что ж, раз у нас Новый Год, то никто не увернется от праздника. - Если вы сейчас... - я обвожу всех собравшихся тяжелым взглядом, а потом с интонацией фокусника в цирке продолжаю: - ...поможете мне их уложить на это блюдо, то вечером можете рассчитывать на чашку отвара с этими румяными вкусностями! Надеюсь, все знают, где я живу? Мне в ответ нестройно, опасливо кивают, я довольно улыбаюсь и вместе с самой смелой из девушек иду вынимать пряники. *** Начавшийся с утра снегопад продолжается весь день, и потому за елкой мы идем, по колено проваливаясь в сугроб. Впрочем, моего настроения это не портит, ведь я в кои-то веки снова ощущаю приближающийся праздник. Причем не просто приближающийся, а бегущий семимильными шагами домой. Этот Новый год я встречаю дома. В Ортханке, ставшем враз теплым, уютным, полным родных людей, которым хочется принести немного чуда. А самые чудесные чудеса происходят только под Новый год. Я вывожу Хвата на каменистую тропу, где снега куда меньше, и мы довольно быстро добираемся до могучих елей. Там мы находим маленькую (мне по пояс) серебристую елочку, и мне становится так ее жалко, что пушистую красавицу мы выкапываем, а не срубаем. Так же я набираю себе полные карманы шишек. Просто так, для полноты ощущений. И вот мы, взрослые дядя и тетя, командир и заместитель командира, тащимся в Ортханк и тащим с собой елку и шишки. Потому что праздник. Потому что мы счастливы. *** У меня в комнате тепло от котла, пахнет пряниками, корицей в глинтвейне, оттаявшей хвоей и смолой. Горят свечи, в их пламени видна елка в кадушке, украшенная пряниками, звездочками из стащенной на кухне фольги, нелепой формы леденцами из растопленного сахара и притащенными из леса шишками. Я сижу на полу в своей любимой позе, подтянув правое колено к груди и уложив на него подбородок, а левую ногу вытянув и неосознанно разминая. Спиной я опираюсь на стенку котла, так что мне не холодно. А вокруг меня, усевшись на расстеленной на полу шкуре, держа в руках пряники или леденцы, сидят дети. Совсем разные по возрасту, они заворожённо слушают сказки, которых сохранилось у меня в голове великое множество. Да, в Ортханке есть дети. Это дети работающих тут женщин, чьи отцы ушли на войну и больше не вернулись; их совсем не много, они обычно пугливы или озлоблены... И сейчас эти дети, приоткрыв рты, любопытно блестя глазами, слушают истории из очень-очень далекого мира. Даже в мире магии случаются самые настоящие чудеса. Мы праздновали до вечера, уложили детей спать, долго говорили собравшейся компанией и пили глинтвейн. А потом... В половине третьего утра бледный до синевы Саруман объявил начало конца.