Изнанка

Такие вещи, словно в насмешку, осознаешь разом, целиком, до донышка, до последней крошечки. Осознаешь, когда на тебя несется потерявшая управление фура, когда дуло пистолета направлено тебе в висок, когда усталый врач показывает тебе снимки твоего мозга и объясняет, почему именно в твоем случае ничего нельзя сделать... Осознаешь, стоя в кабинете Белого Мага и с замиранием сердца наблюдая за его отчаянными метаниями. Саруман выглядит почти испуганным. У меня в голове каша, в горле комок, а под свинцовыми веками - цветные круги. Я смотрю на мага, буквально пожираю его глазами, не в силах смотреть ни на что другое. Осталось совсем немного. До конца. До конца, Эрон. Маг останавливается, разворачивается и быстрыми шагами подходит ко мне. Саруман смотрит мне в глаза. Я же смотрю в его. Непроницаемо черные, словно состоящие из одного зрачка, с выделяющимися красными ниточками-капиллярами, с морщинами в уголках. Спрятанные под кустистыми бровями глаза словно обладают собственной притягательной магической силой. Я все смотрю и смотрю в черную миниатюрную бурю, похожую на штормовое море ночью, и чем больше я смотрю, тем меньше становится страх. Маг словно забирает его себе. Мне нестерпимо хочется его коснуться, облегчить хоть как-то его бремя, но я не знаю, как. - Скоро силы Мордора прибудут в Изенгард, - сухо шелестит маг, но в тишине кабинета его слова отлично различимы. За окном глыба смерзшегося снега сорвалась откуда-то сверху и с тяжелым грохотом обрушилась на тонкий карниз. - Могучая армия в пятнадцать тысяч воинов выступит против людей - и Рохан падет. Орки, тролли и мумаки сокрушат последнее убежище ристанийцев; Хельмова Падь станет местом кровавой бойни, а путь к Гондору будет открыт. Смерть придет ко всем... - Голос мага постепенно обретал силу, а потом вновь вернулся к шелестящему шепоту на последней фразе. Я не сомневаюсь в том, кому она адресована. В кабинете воцаряется гнетущая тишина. Я подтягиваю к себе табурет, усаживаюсь на него и закрываю лицо ладонями, с силой надавив на переносицу. В кабинете темно и очень тихо, только мерные шаги мага от подоконника до двери (их двадцать семь, я уже выучила) раздаются в пыльной, спокойной тишине. Кажется, что где-то в другом месте мир рушится к чертям. Люди не могут проиграть битву за Хельм. Слишком многое зависит от этого. Люди не могут не проиграть битву за Хельм. Силы слишком неравны. Как можно остановить пятнадцать тысяч орков и прочих темных тварей, словно тараном прущих на беззащитный Рохан? Пятнадцать тысяч! Они и с десятью управились с огромнейшим трудом, а тут... Шансов на победу нет. Совсем. Вскакиваю и подбегаю к столу Сарумана, надеясь найти там ответы на свои вопросы, но там только пергаменты, фолианты и пыль. Беспорядочно перебираю их, перетаскиваю с места на место, желая хотя бы этим вопиющим нарушением личного пространства возмутить мага, заставить его реагировать. Мне жизненно необходимы его эмоции. Лучше страх или ненависть, чем то вымораживающее изнутри безразличие, так похожее на опустошение смерти. - Вы примете командование над армией Изенгарда, Ирэн Эрон, - сухой голос мага раздается совсем рядом, почти над ухом. Он стоит за моей спиной, буквально в шаге от меня, и я замираю с совершенно бесполезными пергаментами в руках, стараясь ощутить тепло другого тела, иллюзию поддержки. Саруман не отходит, и мы стоим так не меньше минуты, прежде чем я склоняю голову, соглашаясь с его приказом. Как будто бы ему требуется мое согласие. Волосы, немного отросшие с последней стрижки, неровными светлыми прядями загораживают мое склоненное вниз лицо. Убираю их, благодаря неизвестно кого за эту задержку, потом оборачиваюсь и смотрю прямо в черные глаза отступающего Сарумана, силясь продлить чувство покоя, вызванное его присутствием. А еще я вдруг думаю о том, что хочу увидеть остроухого. Узнать, как у него дела. Что там с Братством (скорее, с его остатками). Не случилось ли чего? Мне вдруг хочется оказаться очень далеко от Изенгарда, от проблем, которые возникают из-за моего знания, от бесконечного вранья, от борьбы "втихую", от всего этого. Мне хочется посмотреть в ясные глаза лихолесца, хочется наблюдать за ним, ловить каждый отклик, малейшие изменения в мимике и жестах, впитывать их в себя, зная, что это настоящее. Искреннее. Светлое. Я устала от грязи. Взяв со стола пергаменты и карандаш, я подбираю брошенный на спинку стула плащ и быстрыми шагами иду к выходу, прочь из темного, пыльного кабинета, прочь от Сарумана, который, словно анестезия, притупляет боль, но не устраняет ее причины, прочь мучающих по ночам кошмаров, прочь... - Постойте. Я налетаю на это "Постойте", спотыкаюсь об него и действительно останавливаюсь, не в силах уйти, когда маг сам - сам! - попросил меня остаться. Так и замираю на середине шага, уже занеся ногу и протянув руку к двери. Возвращаю тело в более естественное положение и слегка оборачиваюсь через плечо. Я почти злюсь из-за того, что не ушла, наплевав на это равнодушное "Постойте". Маг что-то достает с полки и останавливается рядом со мной, протягивая это что-то мне. Крепкие, покрытые морщинами и местами шрамами руки заставляют мои пальцы сомкнуться вокруг еще теплого флакона, чуть сжимают и мгновенно отпускают. На моей ладони лежит маленький пузырек из непрозрачного стекла. Я знаю, что там. Яд. Сильный, быстрый яд, воздействующий на нервную систему. Не больше минуты от приема до наступления смерти, парализует в числе первых речевые центры. Противоядия нет. А еще... Еще этот яд безболезненный. Слезы стекают у меня по щекам и падают прямо на раскрытые ладони. Это яд на случай нашего проигрыша. На случай, если мне придется умирать под медленными пытками. На тот случай, если к этому моменту сам маг уже будет мертв. *** Они идут в Фангорн молча. Они вообще все в последнее время делают молча. Тишина стала их спутником, вставая толстой стеной, едва у кого-то зарождались нужные слова. Не стало мага. Не стало Боромира. Покинул их кольценосец Фродо. Хоббиты одни где-то в древнем страшном Лесу. Их странной попутчицы тоже не стало. На освободившееся место пришла густая, тяжелая тишина. Они молча разводят костер, молча укладываются на ночлег, молча смотрят в темноту, не в силах заснуть. И так же молча, в едином порыве собираются у огня. Между Арагорном и Леголасом остается свободное пространство, будто специально оставленное для их спутницы, не терпящей пламени. Человек, заметив это, кидает на пустующее место вещмешок. - Они живы, - говорит гном, тяжело опираясь на свою секиру. На нем сразу скрещиваются взгляды эльфа и человека. Снова подбирается тишина. Они сидят долго, пока предрассветный холод окончательно не прогоняет их к своим спальным местам. Остается один эльф. Его мучают сомнения. Сомнения в том, что она действительно была, что она погибла безвозвратно, что она любила его, что она была на его стороне. И хуже сомнений его мучает надежда. Слабая, смутная надежда на то, что их попутчица всё же жива. Беспокойное сердце шептало эльфу в наступившей тишине, что его свет, его душа, его счастье все еще есть на этой земле, что где-то очень далеко бьется другое сердце, её сердце, ведь она обещала. А если не верить её обещаниям, то чему же тогда верить?.. Но помимо сердца был еще и разум. И там, в его глубине, как искры в костре, рождались обжигающие вопросы. Как она может быть жива? Для ее жизни здесь есть только одни путь - тьма. "Она во тьме" - шептал ему ядовитый голос, и даже память о ней словно затянулась серой пленкой. - "Она предала тебя, бросила тебя, ты ей не нужен!" - Она мертва! - с тихой, отчетливой яростью выговаривает эльф во тьму леса. - Оставь ее в покое! Леголас обходит поляну по кругу, стараясь не смотреть на то место, где совсем недавно их спутница (он успел хорошо изучить ее за время похода) обустроила бы себе спальное место. Сомнения и полубезумная надежда снова накинулись на него, и смутное тянущее чувство в груди не давало спокойно все обдумать, усмирить бушующий внутри ураган. О, если бы он мог посмотреть на все трезво, без примеси посторонних эмоций, если бы он только мог стать сторонним наблюдателем и мгновенно разложить все по полочкам!.. Но эльф не может. И никогда не мог, когда дело касалось её. Он видел, как она уходила. Ее не брали в плен, она ушла сама. Почему? Почему? *** Голова у меня нещадно пухнет. Достаю карандаш из-за уха и начинаю выводить на лежащем передо мной исчерканном пергаменте непонятные загогулины. Одна заворачивается и утыкается в угол листа, потом, после некоторой паузы, обзаводится мохнатыми ответвлениями. Со вздохом роняю карандаш на стол, одновременно стекая по стулу вниз так, чтобы подбородок уперся в столешницу, а кончики пальцев на безвольно свесившихся руках коснулись каменных плит пола. Вздохнув еще раз, укладываюсь на щеку, поскольку подбородок уже болит от этой позы. От полной безысходности набираю полные легкие воздуха и пытаюсь сдуть с пергамента карандаш. Карандаш катится, падает с сухим стуком на пол, его грифель ломается, а сам он укатывается куда-то под стол. Опять вздыхаю. Лезу подбирать карандаш, худо-бедно распрямляюсь на стуле, и весь ритуал повторяется, пока карандаш опять не оказывается на полу. Дверь с легким скрипом открывается, в комнату кто-то входит. Скорее всего Хват. Какие-то несколько секунд я уговариваю себя принять более достойное положение, не напоминающее полупереваренную макаронину, но потом бросаю это занятие и даже чувствую некоторое родство со спагетти, которые лично у меня всегда соскальзывают с вилки. - Отвар, - объявляет Хват, ставя передо мной дымящуюся чашку. Из второй он уже отхлебывает, опершись бедром о столешницу. - Спасибо, - отвечаю я. Пить не хочется, но вежливость никто не отменял. По правде говоря, последние часа три я с некоторой нежностью вспоминаю подаренный Саруманом яд. Очень хочется опробовать. - Отчеты? - сочувственно спрашивает мой гость, пытаясь увидеть что-нибудь из моих бумаг. Ах да, он же заместитель командира и с отчетами знаком не понаслышке. - Хуже. - Насколько хуже? - На пять тысяч орков, - вздыхаю я, под конец фразы легонько стукаясь головой о стол. Может, Хвата спросить? Он же не занимался этим целый день, может и предложит что-то путное? Ладно, попытка не пытка. - Что бы ты сделал, если бы перед тобой встала необходимость срочно избавиться от большого числа орков? - Ничего, - отвечает, подумав, Хват. - Ничего? - Ну да. Орки сами по себе довольно воинственная раса, перебьют друг друга за милую душу безо всякого вмешательства со стороны, - Хват залпом допивает отвар, но почему-то не уходит, продолжая стоять рядом с моим столом, поблескивая из-под кустистых бровей насмешливым взглядом. Я щурюсь в ответ, силясь понять, какие произошли в нем перемены с нашей последней встречи, произошедшей всего несколько часов назад. Потом меня осеняет: - Речь! Хват, ты говоришь по-другому! - Бывает, - Пожимает плечами Хват, высматривая что-то в узкое окно-бойницу. - Спасибо за совет, - говорю я и снова утыкаюсь носом в карту. Изенгард. Хельмова Падь. Пять тысяч орков, от которых надо незаметно избавиться, не подорвав при этом собственный авторитет как командира. Миссия невыполнима. Я сижу над картой до вечера, и совершенно безумный план начинает обретать очертания. *** В кабинете ярко горят свечи, за окном густеют быстрые зимние сумерки. Немного холодно. Саруман почти лежит на своем троноподобном стуле, его глаза прикрыты тонкими, полупрозрачными веками, а лицо кажется еще более изможденным. Я впервые задумываюсь о том, насколько он стар. - Мой Господин, - очень тихо говорю я, аккуратно касаясь кончиками пальцев его ледяной руки. Против воли в голосе появляется нежность и сочувствие, и я замолкаю, понимая, как больно ранят его гордость эти мои чувства. - Совсем скоро на Изенгард нападут Энты. Они придут из Леса и выпустят реку. Изенгард станет вашей темницей и... местом захоронения. Тонкие веки чуть дрогнули. - Значит, мне суждено погибнуть здесь? - Да, - Отвожу взгляд и ежусь. Мне совсем не хотелось говорить этого, но Саруман должен знать. Возможно, он даже сможет спастись. - Что ж, мой путь был длинным и долгим. Должно ему уже окончиться... - Белый маг с усилием встает и подходит к узкому стрельчатому окну. Его взгляд бесцельно скользит по обезображенной орками земле близ Ортханка, потом останавливается на далеком сине-зеленом пятне - скалистых ельниках, окружающих Изенгард. Маг слегка улыбается. - Мой господин, скоро Изен затопит территорию города. Имеет смысл перенести все ценное из шахт и сделать запасы провизии. Скоро Изенгарду придется принимать гостей, - с горечью говорю я, стараясь работой отвлечь мага от грустных мыслей. Меня бы кто отвлек. - Жду тебя завтра, с восходом солнца. Армия отправится в свой разрушительный путь... - Саруман отворачивается, а я быстрыми шагами покидаю кабинет. Я почти бегу по коридорам Ортханка, придерживая рукой норовящий слететь капюшон. Сбегаю вниз по длинной винтовой лестнице, проношусь мимо пустующих гостевых залов и горячих кухонь, резко сворачиваю к котельной и влетаю в свою каморку. Воздух в ней, по сравнению с температурой во всем Ортханке, кажется мне обжигающе горячим, и несколько секунд я просто жадно хватаю его враз пересохшим горлом. Нужно успокоиться. Ну же, Эрон. Вдох-выдох. Мне срочно нужно прочистить мозги. С такой кашей в голове я точно не смогу спасти защитников Хельма. Старательно отгоняю от себя мысль о том, что у меня и в трезвом рассудке может не очень-то получиться. Быстро хватаю с пола вещмешок и закидываю его себе на плечо, совершенно не озаботившись его содержимым, потом проверяю наличие нового кинжала (хотя в моих кривых руках он принесет больше вреда, чем пользы) и бинтов, после чего выхожу из своей комнаты. Дверь я закрываю почти медленно, стараясь подавить в себе панику. Сейчас мне придется пройти через "орочью" часть Ортханка, пройти мимо сотен вооруженных уруков, жаждущих сломать мой хребет. Уруков, удерживаемых от этой жажды только силой воли Белого мага. Нервно хихикаю, на секунду прижавшись лбом к двери, а после заставляю себя выпрямить спину и откинуть капюшон. Сначала кроме моих мерных шагов в глухой темноте лестницы не слышно совершенно ничего, через минуту неясный гул, идущий снизу, оформляется в бряцанье оружия, крики, грязные ругательства, звуки разливаемой по кружкам выпивки, удары о каменные стены различных предметов. Воняет так, что я радуюсь своему пустому желудку. Стоит мне войти, как повисает тишина, густая и мертвая, как гнилые болота. Орочье отродье замирает в совершенно диких позах, словно бы их поймали в кадр в неудачный момент, и только вытаращенные желтые глаза перебегают с одного на другое. Какой-то урук, застывший на одной ноге, пытается одновременно незаметно вернуть себе естественную позу и так же незаметно отпить из кружки замершего рядом соседа. Желание отпить видимо побеждает, но сделать он этого явно не может - доспехи не позволяют. Передернувшись от отвращения, я миную длинный коридор, стараясь наступать на менее заблеванные части пола. Похоже, чей-то желудок тоже оказался против вонищи орков. На третьем коридоре я почти привыкаю к полным ненависти взглядам, сверлящим мой затылок. Пару раз я слышу, как в только что захлопнувшуюся за мной дверь входит нож как раз на уровне моей головы. Сердце уходит в пятки, когда из-за поворота навстречу выходят бывшие командиры - Углук и Гришнак. За те секунды, что эти двое смотрят на меня, прежде чем с рычанием отступить к стене, признавая главенство, я успеваю похоронить себя раз двадцать. Маленькая, совершенно неприметная дверца черного хода Ортханка открывается совершенно беззвучно, выпуская меня на свободу. Я часто дышу, подслеповато вглядываясь в густые ранние сумерки. Определившись с направлением, я натягиваю капюшон, мгновенно успокаиваясь. Привычная тяжесть придает сил и уверенности. Я ухожу в горы, к высоким древним елям, холодному ночному воздуху, талому снегу, совсем еще маленьким ручейкам и серым острым камням. К уединению и тяжелым мыслям. Горы Изенгарда по утрам и вечерам всегда окутанные туманом, опасные, высокие, непредсказуемые, несут в себе совершенно непередаваемую красоту. Они красивы совсем не так, как может быть красив букет цветов или осенний лес, или заросший кувшинками пруд. Красота гор хищная, опасная, изменчивая; неконтролируемая, стихийная мощь гор Изенгарда, симфония серых отрогов, поросших карликовыми деревьями совершенно причудливых форм, звонкие горные ручьи, влажный, густой мох на камнях и стволах, пряный запах древесины, смолы и хвои... Я искала в этих горах успокоение и всегда находила его здесь. К моим ногам ластится густой молочно-белый туман, сползший с вершин. Холодает. В правый сапог набилось талого снега, немного ноет содранная кожа на коленке и ссадины на ладонях, желудок голодно урчит. Кутаюсь в плащ и оглядываюсь назад. Изенгард далеко, на него тоже наползает вездесущий туман, сейчас до него не добраться. Придется ночевать в горах. Эта мысль порождает почти панику, но страх быстро проходит, стоит лишь вспомнить о населивших Ортханк уруках. Устраиваюсь на ночлег в корнях большой ели, чьи лапы так низко растут, что образуют мохнатый темно-зеленый шатер. Прошлогодняя хвоя, лежащая там, как подстилка, почти вся сухая и не начала гнить. Удалив всю мокрую часть подстилки, я натаскиваю еще хвои из-под соседней ели и использую веревочку, нашедшуюся в вещмешке, для связывания нижних ветвей и укрепления елового шатра. Шрамы ноют, обещая скорую перемену в погоде. Думаю, ночью пойдет мокрый снег. Еды у меня, предсказуемо, не оказалось, и я просто сижу в кромешной темноте шатра, слушая свое дыхание, свист ветра в ущельях и голодное урчание. Сон не идет, и я мысленно прикидываю, насколько хорошо я высплюсь с учетом завтрашнего раннего подъема, если усну прямо сейчас. Вдруг в темноте мне слышится скрип снега. Аккуратно, стараясь не задеть еловых ветвей и не выдать своего присутствия неосторожным действием, я переношу центр тяжести вперед и упираюсь ногой в землю. С учетом малого количества места, подобное положение даст мне несколько секунд форы. Мгновенно заледеневшие пальцы находят рукоятку кинжала и тянут ее. Раздается тонкий визг стали. Скрип прекращается, а через мгновение раздается совсем рядом, прямо за шатром. Еловая лапа, задетая чем-то, что ходит сейчас вокруг моего укрытия, мерно колышется, пока снова не замирает. Скрип затихает, потом повторяется громче, прямо у меня за спиной. Я стискиваю зубы и задерживаю дыхание, до боли сжав рукоятку кинжала. Если попытаюсь пошевелиться - выдам себя. Но если оно нападет со спины, то я труп. По спине тянет холодом, а рыжие прошлогодние хвоинки собираются небольшим ураганом рядом с моей коленкой. Давай, Эрон. Постарайся выжить. Резко отталкиваюсь согнутой в колене ногой от земли, придавая своему телу максимальное ускорение. Вылетаю за пределы шатра, сбиваю существо в снег и приставляю кинжал к его горлу. Не знаю, какие силы остановили в тот момент мою руку, но я им очень благодарна. Они спасли невинного человека. На снегу, откашливаясь и пытаясь подняться, лежит Хват. С его головы слетела шапка, рядом валяется набитый доверху вещмешок, но больше ничего разглядеть не удается из-за царящей кругом тьмы. - Далеко же ты забралась, - кряхтит он, отряхивая свою меховую шапку от талого снега. - Ты тоже не совсем там, где я рассчитывала тебя видеть. Какими судьбами? - спрашиваю я, приглашающе отодвинув ветку ели-шатра. Ныряю под зеленый купол следом за Хватом и пытаюсь устроиться так, чтобы не задевать своего гостя каждые три секунды. - Пошел за тобой, - просто отвечает он и пытается что-то достать из притащенного мешка. Наконец ему удается выудить оттуда бурдюк и пару колбасок, завёрнутых в бумагу, явно стащенных из кухни. Хват расстилает между нами полотенце, выкладывает на него эту снедь, а после здесь же появляются хлеб, сыр и немного вяленого мяса. - Пошел за мной? - переспрашиваю я после некоторой паузы. - Да. Увидел из окна кабинета тебя и пошел. Вещи вон только собрал и сразу пошел. Еле нашел тебя, да и то по следам. - В темноте лица мужчины не видно, а по голосу почти ничего не понятно. С минуту я думаю над ответом, но мозг словно размяк от еды, и мысли в нем совершенно не хотели шевелиться... А потом до меня доходит. - Хват... Ты думал, что я.... что я сбежала? - Я не думал. Я на это надеялся. - Надежды не оправдались, - сухо говорю я. Хват рядом со мной замирает, а потом вдруг поворачивается ко мне всем корпусом и стискивает мою руку так, что кости трещат. - Ирэн, пожалуйста, беги! - быстро, торопливо говорит Хват, наклонившись почти к самому моему лицу. Он говорит что-то еще, но я слышу только это "Ирэн", полное тревоги и беспокойства. Я чувствую запах талого снега и недавних колбасок. - Нет, Хват. Не в ближайшие пару месяцев точно. - Я высвобождаюсь из цепкой хватки мужчины, устраиваясь подальше от него. Чертовы шрамы снова налились кровью и припухли. Гадство. - Тебя убьют, командир! Битва за Рохан - это бойня! Ты не уйдешь оттуда живой! - А кто сказал, что я собираюсь выжить? Хват, если все будут думать так, как ты предлагаешь думать мне, то Арда обречена. Нам всем страшно, у каждого из нас есть люди, которые боятся нашей смерти, но мы боремся. Я не дезертир, Хват. Если я могу чем-то помочь, я останусь и умру за тех, кого люблю. - Ты замерзла. У тебя руки холодные, - после долгого молчания говорит Хват и достает из своего мешка шерстяное одеяло. Теплая колючая тяжесть ложится на плечи. - Хват, - тихо зову я. У меня на языке вертится несколько возможных ответов на эту нежданную заботу, но я говорю всего одно слово, стараясь вложить в него все испытываемые чувства от благодарности до растерянности. - Спасибо. Я сижу, откинувшись спиной на ствол ели, закутавшись в одеяло, и думаю обо всем этом. О Рохане, который падет, если я ничего не сделаю. О Гэндальфе, чья судьба все еще скрыта от меня. О Сарумане, измученном настолько, что даже смерть ему кажется участью более гуманной, чем уготовленная ему. О Братстве, куда мне ход будет закрыт. О Леголасе, смутную тоску по которому я ощущаю с каждым днем все острее. О войсках Изенгарда, командование над которыми мне предстоит принять завтра. О надвигающейся войне. О Фродо и Кольце. О любви. О смерти. И совсем немного - о счастливой жизни, когда все это, наконец, кончится. Рядом со мной спит Хват, который, возможно, не переживет предстоящей битвы. Жизнь которого зависит от меня. Давай, Эрон, думай! Шевели своим серым веществом! Как избавиться от пяти тысяч уруков? Как? ...Как?.. *** - Хват, поднимайся! Нам нужно успеть в Ортханк до восхода! - объявляю подъем. Сама я не спала почти всю ночь, поэтому сейчас мы вполне успеваем добраться до крепости в срок. Если, конечно, кое-кто соизволит поднять свою филейную часть. - И тебе с добрым утром, - бурчит Хват, принимая более-менее (скорее менее) вертикальное положение. - Бери хлеб, и будем считать, что позавтракали. Быстрее, если не хочешь нарваться на патруль. - Меня передергивает при мысли об уруках-головорезах, обходящих границы Изенгарда каждый день ни свет ни заря. Мерзкие твари. - Спокойнее, командир! Если я не позавтракаю, то это патруль нарвется на нас. Голодных, между прочим, - из-за елки раздается мягкий, басовитый смех Хвата. - Ешь уже, - фыркаю я. После завтрака мы быстро зачищаем место ночевки (привычка, оставшаяся с похода с Братством) и отправляемся вниз, обратно к Ортханку. Сапоги за ночь так и не высохли, а шедшие вчера дождь со снегом окончательно довершили дело. Хват оказывается неудобным попутчиком: слишком шумный и громоздкий для гор, оставляющий много следов, постоянно болтающий мужчина вызывает у меня стойкое желание столкнуть его с ближайшего утеса. Умом я понимаю, что Хват не виноват, что он не Бродяжник, не эльф и даже не хоббит, но как же бесит! Совместное путешествие с Братством, да и предшествующие ему долгие одиночные скитания по землям Арды приучили меня к тишине и заметанию следов. Обе эти предосторожности настолько часто спасали мне и моим попутчикам жизни, что стали полезными привычками вроде мытья рук перед едой. Хват, видимо, не считал нужным играть по правилам или не понимал, зачем такому тренированному воину как он такие предосторожности, но, в третий раз оттаскивая мужика от закиданного ветками карстового провала, я испытываю острое желание не помогать ему в четвертый. Пусть как-нибудь сам, вдруг дойдет? Сгущается плотный молочно-белый предрассветный туман. Я подгоняю Хвата, и мы оказываемся впереди туманной волны, любуясь редким и от этого еще более прекрасным зрелищем. Бледный, рассеянный утренний свет, кажущийся сине-серым из-за ветвей деревьев, рассекает наползающий туман косыми тонкими лучами, и в свете этих лучей блестят на склоненных ветках капли оставленной туманом росы. Словно жемчуг в серебре. С рассветом мы оказываемся в башне. Едва я поднимаюсь в кабинет мага, как пыльная спокойная тишина сглаживает нервозность. Спокойно, Эрон. У тебя есть план. Совершенно безумный, но есть. Чёрта с два ты сдохнешь в этой войне! Мы еще покажем им всем! На всякий случай я сжимаю в кулаке капсулу с ядом. Занимается рассвет. Яркие, по-весеннему желтые лучи пробираются в кабинет и оставляют на полу целое семейство солнечных зайчиков. Я слегка улыбаюсь. Помнится, предыдущую весну я тоже встречала в этом кабинете. Смогла ли я принять свою жизнь за прошедший год? Не знаю. Может быть. Только мне кажется, что до всей этой мерзкой заварушки с Кольцом я была немного счастливее. - Командир Эрон, за мной! - Холодный голос Сарумана прерывает мои мысли. Длинное радужное одеяние исчезает за поворотом, и я спешу догнать мага. Мы идем по длинному коридору, и я даже знаю, куда этот коридор приведет. Знаю, но одновременно отчаянно не хочу об этом думать. Спокойно, Эрон. Главное - не хлопнись в обморок. Просто стой на своих трясущихся ножках и ничего не делай. Спокойно. Коридор кончается большим балконом, с которого хорошо просматривается вся территория города. Свет восходящего солнца бьет мне в глаза так, что по щекам катятся две маленькие слезинки. Я выхожу на балкон вместе с магом и инстинктивно смотрю вниз. Из груди вырывается тихий вздох. Там стоят построенные равными прямоугольниками уруки. Много уруков. Так много, что их легионы тянутся до самых границ Изенгарда, сливаясь там со стеной в единое черное пятно. Солдаты стоят неподвижно, черные стяги реют на ветру, и этот ветер вздымает клубы пыли с иссушенной земли. Едва увидев Сарумана, толпа внизу в едином порыве ударяет себя в грудь и издает мощный рык. Каждый орк в отдельности повторяет эти действия, и долгий, протяжный, дрожащий от нарастающей мощи звук поднимается наверх, оглушая, заставляя подчиниться и последовать этому древнему призыву. Он становится все громче, громче, громче... Мечи, копья, булавы, секиры и палицы вздымаются над головами мерзкой армии, и все они отражают красный свет восходящего солнца, словно уже заляпаны ярко-алой вражьей кровью. Алчность. Алчность, жестокость и жажда убивать. "...Что могут сделать люди против такой свирепой злобы?.." "...Если я могу чем-то помочь, я останусь и умру за тех, кого люблю!.." "... Я не думал. Я надеялся..."