Изнанка

Вместо мыслей в голове окрашенный багрянцем туман. Красное, дрожащее марево, застилающее глаза, лишающее последних сил. Мы бежим четвертые сутки. Четвертые сутки на ногах, без сна и почти без еды. За нами погоня. Мы уходим все дальше на Юго-Запад, через лес по берегам Андуина, через бескрайние роханские степи, превратившиеся от проливных дождей в травянистую кашу, мимо Фангорна, вплоть до гор, окружающих долину Изенгарда. В голове с каждым тяжелым шагом отдается тихое "Фангорн". Я уже не помню, что это такое, но понимаю краем сознания, что стоит нам туда добраться, и все закончится. Что "все" я тоже не помню. Фангорн. Нужен Фангорн. Измотанное сознание вдруг выцепляет это слово из разговора каких-то орков. Я вслушиваюсь, и скоро снова слышу его. Добрались? Теперь уже все? Темно. Льет дождь. Орки разбивают лагерь у самой кромки леса, начинающегося странной темной стеной. Я бреду, покачиваясь, в этот лес, слепо и бездумно разглядывая темные стволы. Окружающий пейзаж словно подернут мутной дымкой и проходит сквозь сознание, не оставляя ни малейшего следа. Как же я устала. Боль простреливает ребра, охватывает тяжелым кольцом грудину, сдавливает виски, раздирает гортань, гудит в сведенных напряжением мышцах. Я хватаю ртом воздух, не в силах заполнить им легкие, в глазах темнеет, подкатывает тошнота. Меня рвет густой желчью, поскольку желудок пуст уже давно. Во рту появляется кисловатый привкус, я с отвращением вытираю рукавом губы и достаю флягу. Пальцы немилосердно дрожат, пока я пытаюсь открутить крышку. После первого же глотка меня рвет снова. Чччерт!... Накатывает новая волна боли, и я сползаю по стволу вниз, обхватывая руками ребра, ставшие внезапно клеткой для легких и сердца. Я не могу вздохнуть, и это причиняет невыносимую боль, расползающуюся от грудины странным онемением. Отчетливо ощущаю, как сердце пропускает удар. Затем второй. С неимоверным усилием делает третий, а потом снова становится неподвижным. Из последних сил держу глаза открытыми, силясь рассмотреть хоть что-то через пелену дождя. Перед глазами только черная стена. Отказывает слух, и мир вокруг погружается в абсолютную тишину. Рука, стискивающая плащ напротив сердца, разжимается и безвольно падает в грязь. Я хочу потерять сознание. Хотя бы умереть без боли, раз уж жить без боли у меня не получилось. Но по какой-то жуткой насмешке Судьбы я все еще чувствую свое бьющееся в агонии тело. Неужели мой конец такой? Бесполезный, совершенно бессмысленный конец в полном одиночестве, вдали от дома и от всех, кого я люблю? Неужели я умру здесь и стану пищей мелкого зверья и червей? Я хочу домой. Я так устала, так нечеловечески вымоталась, столько сделала... Неужели нельзя просто подарить мне быструю смерть? Я же почти ничего не прошу... только умереть сразу. Неужели этот мир мало надо мной поиздевался? Мало посмеялся над моей болью и беспомощностью? Мама, пожалуйста, забери меня отсюда. Не бросай меня, мамочка, я не могу без тебя, я так устала быть сильной, пожалуйста, не оставляй меня хотя бы сейчас... Мама, пожалуйста... Я люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя. Живи, хорошо? Мама, мамочка, мне так тебя не хватает... Новая волна боли прокатывается по телу. На этот раз к физическим страданиям добавляются душевные. Я так далеко, так невообразимо далеко от всех, кого люблю и кого никогда уже не увижу, и именно сейчас невыносимо хочется оказаться к ним как можно ближе. Пять лет подавляя в себе бесконечные желания, заталкивая их глубоко вовнутрь, чтобы ни одно из них никогда уже больше не увидело света и не причинило мне боли, пять лет уговаривая себя просыпаться по утрам, пять лет пытаясь научиться жить со всем тем, что мертвым грузом тянет к земле... Пять лет посвящая тупому, животному выживанию и глубинному безумию, которое никому не дано увидеть, пять лет умирая от тоски, воя по ночам, медленно разваливаясь, прогнивая изнутри, пять лет существуя на чистом упрямстве... Я терпела. Честно терпела. Стискивала зубы и кулаки, раз за разом поднималась там, где сломались бы многие, не надеясь ни секунды на чью-нибудь помощь. Я сделала так много для этого мира, для Средиземья, от которого видела боль и лишения... Всего лишь для того, чтобы меня приняли. Хоть где-то. Хоть как-то. Чтобы меня кто-нибудь где-нибудь ждал. Не ждут. Что же ты, Смерть, медлишь? Не видишь - я сдалась. Все-таки сдалась. Я очень устала и больше не хочу никого спасать. Забери меня, я пойду за тобой с радостью. *** Лес шумит вдалеке темными, блестящими от воды прошлогодними кронами. Между стволов воет сырой ветер, гоняя по мокрой земле тяжелые бурые листья. Мелко накрапывает, и пресловутый ветер разгоняет эту липкую морось по всей стоянке. Темно. Весна медленно вступает в свои права, все более полные по пути на Запад. Недавний снег стаял и превратил поля Рохана в грязное месиво из глины и пожухлой травы. Иногда, как сейчас, идет мокрый снег с дождем или просто дождь. Небо постоянно затянуто тучами. Весь мир будто выцвел, покрылся серостью, словно плесенью, слился с серым бескрайним небом и черной степью. Холодно. А я по каким-то непонятным причинам еще жива. Не умерла там, в Фангорне, на голой земле среди промокшей опавшей листвы. Жаль. В груди сворачивается разочарование с легкой примесью хронической усталости. Но здесь, среди вымотанных уруков, я - Ирэн Эрон. Командир. Человек, который не должен иметь слабостей. Который обязан быть сильным. Как же хорошо, что мои инстинкты увели меня прочь от стоянки, иначе сейчас бы меня уже съели. Убили бы мгновенно, стоило им только почувствовать слабину. Я отодвигаю ветку, и мне за шиворот выливается целое ведро ледяной каши. Ччерт!... Пытаюсь руками выгрести ее, но она только глубже проваливается, посылая по позвоночнику волну холодной дрожи. Ежусь и кутаюсь в плащ. Выхожу из-под защиты крон Фангорна, и проклятый мокрый ветер швыряет мне в лицо ледяные капли. Рукой удерживая капюшон, пригнувшись к земле, я пробираюсь к стоянке, изредка отирая с лица холодные струйки. У меня вымокла спина и плечи, плащ грязный после валяния на земле, штаны и рубаха тоже вымокли. Меня можно выжимать, но в нынешних условиях сделать с моим состоянием всё равно ничего нельзя. Дойдя до границы стоянки, я заставляю себя расправить плечи и вздёрнуть подбородок (из-за чего струйки воды холодят беззащитное горло стекают за воротник). Уруки провожают меня злобными взглядами. Один из них даже плюнул мне вслед, за что тут же получил нож под ребра от своего соседа. Мелкое, косое создание, вытирая нож о рванье, что у орков считается одеждой, подобострастно мне улыбается и заглядывает под капюшон, желая выслужиться. Не могу сказать, кто из них вызывает у меня большее отвращение. Лавирую среди разложенных по земле пожитков, стараюсь обходить стороной наиболее воинствующих уруков и, подскользнувшись по пути раз двадцать, наконец нахожу в темноте Мерри и Пина. Увидев связанных, грязных, испуганных до умопомрачения хоббитов, я чувствую облегчение. Словно от гигантской глыбы, лежащей у меня на душе, отвалился кусок и ухнул в бездну. Живы. У них не переломаны кости, не выколоты глаза, не вывихнуты суставы, у них целы все пальцы и на месте все зубы, у них даже вещи не отобрали! По долгу службы в Изенгарде мне доводилось видеть орков и их пленников. Скажу честно, когда в первый раз на допрос к Саруману привели заживо гниющего человека с ранами, буквально набухшими от гноя... Я не могла есть неделю. Мерри и Пин лежат, связанные, на голой земле, и потому не могут меня видеть. Аккуратно усаживаю их и слегка ослабляю путы, поскольку запястья хоббитов уже посинели от чрезмерного притока крови. Изменив их позы и чуть растерев наверняка затекшие мышцы полуросликов, я достаю из-за пояса флягу с водой и подношу ее к потрескавшимся губам пленников. Те некоторое время борются с изумлением, но жажда пересиливает, и они в несколько глотков осушают флягу до дна. Жаль. До Изенгарда еще неделя пути, а больше воды у меня нет. Достаю из внутреннего кармана лембас, завёрнутый в листья и потому относительно сухой, разламываю его на маленькие кусочки и скармливаю хоббитам. Те выглядят посвежевшими и уже не такими испуганными. - Почему ты здесь? - тихо спрашивает кто-то из них, склонив ко мне голову. Узнали-таки... - Не видел тебя раньше среди пленников. - Я не пленник, - так же тихо говорю я, неохотно скидывая капюшон. Мысленно радуюсь темноте и пелене дождя, худо-бедно скрывающим изуродованное шрамами лицо. - Я командир. - К...командир? - подает голос, кажется, Мерри. На его лице отражается целая палитра эмоций, включающих в себя и боль, и разочарование, и ненависть, и непонятную надежду, и затаенный страх, и что-то еще, совершенно непонятное. - Да, командир, - я склоняюсь еще ниже, закрыв собой обзор урукам, наблюдающим за этой сценой. - Мерри, Пин, слушайте внимательно. Именно я приказала взять вас в плен, и именно благодаря мне вы все еще живы и относительно целы. Если бы я хотела причинить вам вред, то могла просто отравить питье и еду, которую вы приняли из моих рук. Я не могу объяснить, зачем приняла командование этим отрядом, вам достаточно знать, что это был единственный шанс спасти жизни Фродо и остального Братства. Запомните одно - я член Братства и останусь им, что бы не случилось... - Ты... спасала нас? - прерывает меня Пин. - Пыталась спасти, - я отворачиваюсь, не желая видеть реакцию на свои слова. Потом горько фыркаю. - Не очень-то у меня получилось, если уж совсем честно. Простите. - Не простим, - одновременно шепотом отвечают эти двое, и на круглых хоббичьих лицах расползаются совершенно одинаковые улыбочки, - Отныне и впредь во искупление своей вины ты будешь отдавать нам ровно половину своего десерта! Против воли на губах появляется улыбка. У этих хоббитов большое сердце, способное принять даже меня со всеми моими тараканами. Только сейчас осознаю, что безумно по всем соскучилась. - У меня есть план побега, но он совершенно безумный! - вдруг говорю я, поддавшись минутному порыву. - Безумный, говоришь? Звучит заманчиво! - улыбается Пин. Для довершения образа ему не хватает только трубки и туго натянувшегося на животе жилета. Образ довольного жизнью хоббита настолько ярок, что предстает в голове до мельчайших деталей, словно трехмерная модель, которую можно рассмотреть со всех сторон. Однако вспыхнувшая картинка гаснет, оставляя только реальность: изможденные лица, синяки и ссадины, грязь, истрёпанная одежда с дырками, мокрая до последней нитки, прилипшие ко лбу темными колечками волосы, по которым стекает вода, следы испуга в зажегшихся безумной надеждой глазах. - Примерно милей севернее нас находится стоянка ристанийских всадников во главе с Эомером. Он не за нас, но против орков и прочих прислужников Зла, поэтому на его помощь можно расчитывать. К ночи он со своим отрядом будет здесь, завяжется битва. Нам, в принципе, не важно, кто победит, нужно будет просто улизнуть под шумок, - начинаю быстро нашептывать я, опасаясь острого слуха треклятых уруков. - Но куда? - спрашивает Мерри. - В Фангорн, - я тяжело вздыхаю, и в наступившей тишине, прерываемой только шумом ливня и лязгом доспехов устраивающихся на ночлег орков, отчетливо ощущается страх и вновь возвращающаяся безнадежность. Это тихое "В Фангорн" камнем ложится на сердца каждого из нас, даром что я знаю последствия этого решения. - Лучше остаться здесь и умереть в битве. Это хотя бы быстро, - обычная жизнерадостность в очередной раз изменяет хоббитам, и те становятся мрачнее тучи. - Не спешите с выводами. В лесу вы встретите Энта, он подскажет, что делать дальше и защитит, если что. Энт древний, Энт мудрый, Энт вдумчивый. Не торопите Энта, - я смотрю им в глаза, пытаясь придать уверенности. - А если не встретим? - Все будет еще проще, - отвечаю я, мысленно скрестив все пальцы и попросив всех известных богов о том, чтобы встреча все-таки состоялась. Однако хоббитов нужно успокоить... - Дождитесь светлого времени суток и идите по своим следам назад, к лагерю. По такой погоде вы следы точно не потеряете. Здесь вы встретите Братство, поскольку они отстают от нас на день пути, и завтра к ночи будут здесь. Но вы можете нарваться на еще не ушедших уруков, а мне не хватит сил защитить вас снова. Лучше идите в лес, вернуться по следам успеете всегда. Поняли? Мерри и Пин закивали, я ободряюще им улыбаюсь. Закрыв своим подчиненным обзор полой плаща, я вытаскиваю из голенища сапога короткий кривой кинжал, стыренный под шумок у какого-то орка. Аккуратно кладу кинжал рядом с полуросликами. - Постарайтесь уснуть, ночное шоу будет слишком громким, вы вряд ли его пропустите. Когда начнется, разрежьте веревки этим кинжалом, - я кивком указываю на бывшую орочью собственность. - К лесу лучше ползти, меньше шансов обнаружить чье-то копье у себя в сердце. Вроде все. Отдохните. Я встаю и собираюсь уйти, но короткий оклик останавливает меня. Оборачиваюсь, и думаю о том, какие хоббиты всё же маленькие, особенно по сравнению с огромными даже для меня урук-хай. - Постой... - вдруг говорит Мерри и делает странное движение вперед, словно забыл, что у него связаны руки, и хотел схватить меня за рукав. - Нам с Пином приходилось в этом походе тяжело, особенно поначалу. Холодно, мало еды, жестко спать, дом далеко... Но мы держались, потому что не могли бросить Фродо. А почему держалась ты? - Привыкла, - фыркаю я. - Не берите в головы. Кстати, не думала, что вам настолько тяжело. Не слышала от вас двоих ни одной жалобы! - Ты тоже ни разу не пожаловалась, - вдруг добавляет Пиппин. - Не могли же мы ныть больше, чем женщина? - Действительно, - качаю головой я, потом ободряюще улыбаюсь напоследок и ухожу, глубже надвинув вымокший капюшон. *** Мой путь пролегает мимо многочисленных лежанок к единственному костру на весь лагерь. Темно - хоть глаз выколи, морось переросла в настоящий ливень, косой дождь стоит мрачной, непроглядной стеной. Слышится бряцание, звуки разговоров, резкие выкрики, крепкие ругательства, мокрое шлепанье тяжелых орочьих ботинок по раскисшей земле, звуки перебранок и мелких поножовщин. Стоит жуткая вонь. Около костра собралась местная знать - бывшие командиры Углук и Гришнак, огромный урук, представляющий собой гору мышц, исчерканных шрамами в таком непомерном количестве, что их видно даже в наступившей тьме, еще один урук, сухой и длинный, лишенный в каком-то сражении руки почти до локтя, и кто-то еще, кого мне совершенно не видно. Всю эту компанию от остальных закрывают собой шкафоподобные орки, не дающие другим желающим погреться у костра. Передо мной "защитный контур" расступается, прорывается вовнутрь, а после снова закрывается за моей спиной. Как крышка гроба захлопнулась. Я вижу дикую ненависть, искажающую уродливые лица, когда бывшие властители покорно встают, признавая мое более высокое положение в иерархии. По губам против воли змеится усмешка. Обвожу тяжелым взглядом собравшихся, а потом скидываю капюшон, во всю пользуясь природными особенностями собственного лица, в любой момент жизни отражающего лишь безразличие и, возможно, презрение. Да, я их презираю. Мерзкие твари, решающие все вопросы силой, отупевшие в своей беспросветной злобе, трусливые, прогнившие мрази, отравляющие существование всем. - Ты, - указываю на Углука, потом выбираю еще одного, того самого урука без руки. - И ты. За мной. Выхожу обратно в лагерь, незаметно собрав в горсти полы плаща, чтобы не запутаться в них и не поскользнуться в самый ответственный момент. В грязь лицом в этом случае придется ударять в буквальном смысле, и четвертуют меня после этого тоже очень буквально. Выбрав курс на большое темное пятно, которое по моим представлениям является темнеющим вдали лесом Фангорн, я веду свое небольшое сопровождение прочь от лагеря. Снова поднимается ветер. Когда мы скрываемся под кронами леса, мокрый ветер становится не таким противным. Глухо ноют растревоженные трещины, набухшие от воды и гноя (наверняка опять натек), саднит горло, и я долго не могу понять, с чего вдруг. Потом всё же удается вспомнить, что меня наизнанку вывернуло несколько раз, да и орала я, умирая, наверняка знатно. Зато теперь со знанием дела могу сказать - бодрит. Очень даже. Кутаюсь в плащ, про себя жалея, что нельзя завернуться в него с головой и никогда-никогда не вылезать. Веду наш отряд по кромке древнего леса, пока не особенно стараясь запутать следы - дождем размоет. Мы идем до самого рассвета в усталом молчании, и только с зарей устраиваем привал в корнях гигантских деревьев. Выбираю себе место посуше, ногой сгребаю мокрый талый снег возле него в кучу, потом снимаю слой полупрогнивших листьев, обнажая землю, и уже на этом клочке с трудом устраиваюсь, привычно подтянув к груди согнутую в колене правую ногу и вытянув левую. Мышцы гудят, и обещают мне с утра порцию не самых приятных ощущений, равно как и шрамы на боку под съехавшей повязкой. Утыкаюсь подбородком в коленку, прижимаю ее к груди руками, да так и засыпаю в этой неудобной позе - слишком вымоталась. *** День выдается холодным и пасмурным, что вполне соответствует моему настроению. Небо серое, но тяжелое и давящее, а словно укрытое плотной туманной дымкой жемчужного цвета. Фангорн при свете для не выглядит таким уж диким. Просто старый, мокрый, замерзший лес. Провожу рукой по лицу, убирая с него влажные пряди - волосы за ночь чуть-чуть подсохли, и теперь с них не течет в три ручья. Хорошо, что хоть ветра сегодня нет. Голова тяжелая, чувствую, что скоро мне придется поваляться с простудой. Черт. Если уж совсем начистоту, то мне чертовски страшно. Несколько часов назад я узнала из случайного разговора, что в Братстве есть второй шпион. От него поступила точно такая же информация о выходе из Лориэна, что и от меня. Четыре дня. И эти барлоговы четыре дня чуть не стоили мне жизни, ведь если бы мои даты не подтвердились, на месте гондорца была бы я. Подумать только, назови я тогда любое число, кроме четырех, и можно было бы смело накладывать на себя руки. Слишком близко к смерти, причем именно там, где этого не ждешь. Фактически, меня спас случай. В следующий раз мне может не повезти. Кроме того, даже оставив за рамками вопрос о моей жизни, меня беспокоит личность второго шпиона. Кто это? Кто может постоянно, в любой момент сообщить Саруману информацию о членах Братства Кольца? Очевидный вариант - сами члены Братства Кольца. Только вот проблема в том, что я абсолютно уверена в каждом из них. Ну не могу я представить себе того же Сэма или добряка Гимли (что бы там не говорили про гномью воинственность, но Гимли был просто образчиком душевной теплоты) в роли прислужника Зла. Кто? Еще раз провожу рукой по лицу, словно стараясь стереть с него усталость и признаки подступающей болезни. Тяжело опираюсь на дорожную палку (подобрала в лесу и обрезала сучья), обхватив рукой левый бок и зажав кровящую трещину. Выдыхаю сквозь стиснутые зубы, вздергиваю подбородок и продолжаю путь, стараясь не сильно заваливаться набок. Впереди горы, окружающие долину Изенгарда, и каждый раз глядя на их приближающиеся очертания, я успокаиваюсь, во мне словно открывается второе дыхание. Они пока скрыты туманом и пасмурным небом, но они, эти древние горы, точно там. Они темнеют вдали, утопают в молочной дымке и похожи на спины странных существ, показавшихся над землей лишь на миг и снова ушедших в ее недра. Большие, полуразвалившиеся, изъеденные ветром и временем, поросшие могучими толстыми елями к северу, горы Изенгарда скрывали саму долину, как невзрачная раковина скрывает драгоценную жемчужину. С самого первого появления здесь я питала к природе Изенгарда особую слабость. Мне нравилось подолгу пропадать вне толстых стен Ортханка, поднимаясь вдоль притоков Изена вверх, к их истокам, нравились заросшие высокой осокой и болотной травой запруды, нравилось наблюдать с вершины башни за мечущимся под дождем лесом, похожим на огромное штормовое море темной зелени, мне нравились грозы в долине, очень длинные, рокочущие, стихийные грозы... Можно сказать, что я люблю Изенгард. Он въелся мне в душу, укоренился там, пророс в сердце и разуме, становясь вторым домом. Эта долина всегда приносила мне неясное, смутное облегчение, чувство свободы и одновременно - ненавязчивой поддержки. Изенгард принимал меня, израненную, потрепанную жизнью, сдавшуюся, и медленно возрождал, давал силы, давал возможность любить. Наверное, это было несколько несправедливо - покидать его каждый раз, едва оправившись, но по-другому я просто не могу. Я люблю Изенгард даже таким, каким он стал совсем недавно, после подчинения Саурону. Мне жаль его, как же мне его жаль!.. Сердце болит за каждое деревце, за каждый ручеек, за каждую вытоптанную травиночку. Если это будет в моих силах, я помогу. За Изенгард я буду бороться. Горы, далекие туманные горы становятся к вечеру ближе, и я смотрю на них до самой темноты, пока не становится невозможным различить даже смутные очертания. В груди поселяется теплое чувство - радость от предстоящего возвращения. Скоро, совсем скоро, я снова буду в Ортханке, снова увижусь с Саруманом и больше не буду одна. Мысль о Белом маге вызывает на губах гордую улыбку - смотрите, я знаю великого человека!.. Сильного, умного, стойкого, преданного и очень... жертвенного? Да, пожалуй. Ведь он ничего не просит взамен, никогда не жалуется, он просто раз за разом ставит свою жизнь, словно щит, между ненавистью Саурона и всем остальным миром. Каждый день, заходя в комнату с палантиром, он знает, что, возможно, видит мир в последний раз. Какой же потрясающей силой воли нужно обладать, чтобы вот так бескорыстно жертвовать, не требуя ничего взамен?.. И в глубине души я знаю, что Гэндальф никогда не будет для меня тем же, кем стал Саруман. Что может быть проще борьбы с намного более слабым противником? Почему-то из всех майар сопротивляется, действительно сопротивляется Властелину Колец только Белый маг, все остальные предпочитают жар загребать чужими руками. Почему Гэндальф, принадлежащий с Сауроном к "одному виду", посылает против него хоббита? Почему не идет сам, раз такой умный и сильный? Трус он, вот почему. Трус!.. Да, маг может найти себе тысячи оправданий (и, скорее всего, он уже их нашел), но все это - мишура. А результат его действий - Фродо, которого в этом походе так перекорежило, что в один прекрасный день оказалось легче все бросить и уплыть в Валинор. Если у тебя достаточно силы - сражайся сам. Хотя нельзя отрицать того, что Гэндальф всё же сделал для Средиземья многое. Или еще сделает, это уж как посмотреть. Я не просто так отдала приказ для Гримы выметаться из Рохана. Возможно, это было несколько опрометчивым шагом, но мне нужно было обезопасить Арагорна, Леголаса и Гимли на тот случай, если смерть мага на Багровых Воротах всё же была окончательной. Уход Гримы даст большое преимущество Братству, поскольку они встретят почти адекватного Теодена и Рохан, лишенный влияния темной стороны. Я могу сделать лишь малость, чтобы преодолеть последствия возможной ошибки, но я могу. Тихонько фыркаю, кутаюсь в плащ и устраиваюсь поудобнее среди веток приземистого куста, единственного на ближайшие несколько миль. Толстый ствол упирается под лопатку, в щель между тканью задувает ветер, но меня мало волнуют такие мелочи. Совсем скоро я вернусь в Изенгард. Однако к радости примешивается еще одно чувство, которое я осознаю не сразу. С удивлением понимаю, что... скучаю. Мне не хватает Братства Кольца, их вечерних посиделок около костра, забавных хоббичьих песенок, тихого, вкрадчивого голоса Бродяжника, рассказывающего о землях Севера, зычного рычания Боромира, объявляющего подъем или привал, баек Гимли, его храпа и вечно гремящего доспеха, не хватает даже мага с его добрым подшучиванием, лукавством и постоянно пустым желудком. А еще как-то совершенно по-особому не хватает Леголаса. Я не очень-то обращала на него внимание, когда он был рядом, он стал привычен, как воздух или температура, но стоило ему исчезнуть из моей жизни, и я стала ощущать это всей кожей. Даже сейчас, подпирая спиной одинокий куст, я чувствую легкое разочарование пополам с беспокойством, поскольку эльфа рядом нет. Даже когда я думаю совершенно о другом, на краю сознания постоянно удерживается мысль: "Его тут нет". Остроухий мягко приучил меня к себе, и я перестала шарахаться от любой тени, поскольку она могла оказаться чертовым неугомонным принцем, принесшим мне миску каши или бутерброд. Или просто пришедшим посидеть рядом, поболтать (обычно - монологами), помочь в работе. Несмотря на все напряжение, что не давало мне просто наслаждаться его вниманием и заставляло подозревать какой-то подвох, несмотря на недоверчивость и частую грубость с моей стороны, белобрысый не оставлял меня в покое. Ни тогда, ни сейчас. *** В это же время двадцатью милями западнее горел костер, сложенный из тел убитых ночью уруков. Зловонный дым стелился по мокрой от дождя и крови земле, вытоптанной множеством ног и конскими копытами. Был слышен треск пламени, а в остальном - мертвая, совершенно мертвая тишина окутывала поле ночного сражения. На воткнутые в землю копья были нанизаны уродливые головы проигравших. Даже в смерти они скалили в усмешках свои гнилые рты. Рядом с погребальным костром стояли трое путников, в немом изумлении и ужасе смотревшие на догорающие тела. На их застывшие лица ложился жирный пепел и копоть. Высокий светловолосый эльф выглядел так, будто был тяжело, неизлечимо болен. Сутулая спина, сведенные судорогой плечи, сжатые кулаки... На его лице была обреченность и что-то вроде смирения - будь, что будет. Уже не важно. Словно бы самое дорогое, самое ценное, единственное, ради чего вообще стоит жить, исчезло из этого мира, и он ушел вслед за ним, оставив лишь пустую оболочку. Эльф был не здесь. Он был очень, очень далеко, вместе с любимой, которой уже нет в живых, которую он не сумел спасти. В который уже раз. И где-то в глубине души светловолосый эльф знал, что не переживет Войны Кольца, что будет сам искать смерти, потому что жить в пустом, осиротелом мире он уже не сможет. Гном потянулся было встряхнуть друга, но Следопыт перехватил его руку и качнул головой: - Оставь его. Это самое большое, что мы можем сделать для его горя. Гном посмотрел на сгорбленную фигуру, застывшую перед курганом из горящих тел, и пошел за Следопытом, молча разделяя на двоих груз невосполнимой потери. Через несколько минут человек найдет следы двух хоббитов, спасшихся от смерти в лесу Фангорн, а судьба третьей пленницы станет окончательно ясной. Путники будут долго стоять над телами, тихой песней желая легкого пути маленькой отважной женщине, на помощь к которой они так и не успели прийти. *** - ...Счастлив, кому знакомо Щемящее чувство дороги, - напеваю я себе под нос, оглядывая расстилающуюся внизу долину Изенгарда. Меня охватывает приступ детского веселья, и я начинаю просто сбегать с горы вниз, помогая себе руками, а иногда и попой (если приземление выходит не совсем удачным). Хватаясь за ветки, перескакивая замшелые валуны, поднимая тучи брызг и снежной каши, я радостными подпрыгиваниями спускаюсь в Долину, чувствуя непередаваемое ощущение тепла и покоя. Уруки решили войти в Изенгард с "парадного входа", я же, пользуясь знаниями местности, захотела сократить путь через этот безымянный перевал. Затормозив в сантиметрах от огромной, покрытой смолой ели, я довольно отряхиваюсь и чинным шагом продолжаю спуск, снова напевая. Я дома. Все будет хорошо.