Изнанка

Высекаю искру из огнива и передергиваюсь одновременно от противного звука и полетевших в трут маленьких искорок. Руки дрожат от холода и нервного напряжения - заканчивающийся день был отвратительным. По-хорошему разводить огонь сейчас не стоит, но по-хорошему у меня жить не получается уже давно. Нужно прижечь разошедшиеся трещины и заварить отвар из ацеласа, раз уж ничего другого сделать в моем положении не получается. Усаживаюсь поудобнее, стараясь не смотреть на пожирающее трут пламя. Сухая трава дымит и прогорает очень быстро, почти не давая тепла, но тут на много миль вокруг поля и ни единого кустика. Рохан, мммать его. Ненавижу. Ненавижу. Если бы меня попросили назвать самое мерзкое, отвратительное, лживое, лицемерное, тошнотворное, жестокое и безжалостное место, то я, не задумываясь, назвала бы Рохан. Пожалуй, нигде более в Средиземье за красивой обложкой не прячется столько низости и гнили. К моему великому сожалению, мне довелось слишком долго жить на "изнаночной стороне" страны коневодов и повидать эту гниль если не во всех, то во многих вариациях. Рохан вызывает у меня омерзение чуть ли не на клеточном уровне, и, надо сказать, это взаимно. Отличное место, чтобы умереть. Оркам даже стараться не надо: Рохан доведет меня до самоубийства быстро и качественно. Я фыркаю и смотрю на небо, затянутое тучами. Чутье подсказывает, что ночью начнется дождь, и потому неплохо бы обзавестись каким-нибудь укрытием. Безнадежно оглядываюсь, хотя знаю, что увижу. Степь, молодая трава и ни одного, даже самого жалкого кустика. Кто бы сомневался. Ставлю на огонь металлическую кружку, наливаю в нее воды и бросаю туда три сушеных веточки ацеласа. Подумав, запускаю в отвар круглую серебряную монету с поистершимся изображением какого-то раздувшегося от гордости лукавого гнома. Уж не знаю, является ли серебро природным антисептиком для этого сумасшедшего магического мира, но подстраховаться всё же стоит. Эта монета, кстати, у меня последняя. Обычно жалованье мне выплачивает Саруман, причем жалованье довольно солидное. Если останусь в живых и доберусь хотя бы до одной из своих заначек, то смогу прожить на нее всю оставшуюся жизнь. Ну а если не доберусь... Что ж, будет кому-то клад. Итак, на сегодняшний момент по местным меркам я практически нищая. Постоянного места жительства не имею, денег фактически нет, одета в какое-то драное тряпье, застиранное и потертое, да еще и в Рохане я буду на птичьих правах. И как этому жалкому клочку суши, состоящему из одних чертовых полей, удается постоянно меня унижать? Вода в кружке закипает быстро, и я про себя начинаю отсчитывать минуты. Ровно через пять я тушу костер и, нарвав пучок свежей травы, аккуратно снимаю горячую кружку с огня. Быстро обрабатываю разрывы, шипя и ругаясь сквозь зубы. Затянув их чистым бинтом, я с чувством выполненного долга укладываюсь спать. Надеюсь, дождь пойдет ближе к рассвету и я успею выспаться. *** Мелкая морось начинается после полуночи и заставляет меня покинуть ночную стоянку. В темноте ориентироваться очень тяжело, но нескольким приемам научил меня Милдред в ту весну, которую я провела в его деревне. Самые сильные ветра в холодном Рохане дуют в сторону куда более теплого Харада, что сильно облегчает жизнь таким полуночникам, как я. Вспомнив незабвенного Джека Воробья, я облизываю подушечку пальца и повожу ей из стороны в сторону, хотя в этом и нет особой необходимости. Ветер тут убойный и просто сбивает с ног. Пожалуй, впервые я этому рада. Идти против ветра с дождем тяжело, но меня это не останавливает. Лучше идти, чем мокнуть и мерзнуть. Ночи сейчас все еще холодные. Дождь стихает через несколько часов, успев хорошенько намочить меня и подпортить и так не лучшее настроение. Светает. Плюнув на все, я выбираю более-менее ровный участок земли и опускаюсь пятой точкой прямо на мокрую траву. Вытягиваю уставшие ноги и пытаюсь придумать план на ближайшие (последние?) дни моей жизни. В животе голодно урчит, но есть нечего, и я только сдавлено ругаюсь, даже не пытаясь найти что-нибудь съестное. Рохан, чтоб его. Не-на-ви-жу. Ноги гудят, мокрые сапоги натерли мозоль, одежда сырая, погода сырая, жрать хочется, спать хочется, наплевать на все с высокой колокольни хочется... Жизнь прекрасна и удивительна. *** Чертов Рохан. Чертов мерзкий, отвратительный, вонючий Рохан. Тупой маразматик Теоден. Тупой. Маразматик. Тебя бы на место этих людей, мразь. Меня колотит от злости. От звериной, яркой, но абсолютно бессильной злости. Какая же ты мразь, Теоден. С небольшой возвышенности мне открывается шикарный вид на деревню. На людей, снующих тут и там между низкими домиками. Живых, вашу ж мать, людей, которых Теоден должен был увести в Хельм, но не увел. Какой прекрасный стратегический ход! Оставить этих людей живым щитом между армиями Изенгарда и более удачливыми жителями, трусливо спасающими свои задницы в крепости. Конечно, пусть орки задержатся, разграбляя и убивая жителей приграничной деревеньки, эта задержка даст необходимое для отхода время. А то, что тут такие же люди, как и везде... Это не важно. Всеобщее благо, господа! Как же это грязно. И так по-рохански. Я подхожу к деревне, испытывая странное чувство. Эти люди обречены. Обречены своим собственным королем, обречены смотреть, как их вырезают целыми семьями. Обреченные и беззащитные будущие смертники. С моего возвышения видно, как между домов снуют дети, играя в местный вариант догонялок. Дети, которые не доживут до завтра, потому что один тупой маразматик так решил. Ногти оставляют на ладонях бело-синие полукружья. А я стою. Я не могу ничего сделать. У меня нет времени на то, чтобы их предупреждать и уговаривать, нет права их спасать. Эта и еще многие другие приграничные деревеньки (а я уверена, что Теоден не разменивается на мелочи) действительно служат щитом. Да и поздно уже - они не успеют уйти. Сдавленно рычу и стискиваю кулаки, не в силах оторвать глаз от маленьких фигурок. Никогда не питала теплых чувств к детям, но то, что с ними скоро случится... Я не пожелала бы этого даже Саурону. Мне надо уйти. Просто развернуться, сделать несколько первых, самых сложных шагов и побежать. Не пытаться спасать обреченных, не пытаться спасти малое в ущерб целому. Каким бы живым это малое ни было. Нужно. Просто. Уйти. И потом всю оставшуюся жизнь видеть в кошмарах искаженные мукой лица. Почему я не могу сделать хоть что-то?! Первые шаги действительно сложные. У меня ноги трясутся так, что я нагибаюсь к земле и помогаю себе руками. Наверное, в деревне подумают, что я успела крепко набраться. Ладно, пусть думают, что хотят, лишь бы выслушали. Я не знаю, почему не прошла мимо. Видимо, это малое оказалось ближе и живее, чем мифическое целое. Предсмертная попытка спасти хоть кого-то. Да, в общем-то, какая к чёрту разница, зачем. После дождя трава сырая и скользкая, я поскальзываюсь, падаю, сдираю себе в кровь кожу на ладонях. Боль отрезвляет, помогает немного прийти в себя. С первой попытки встать не получается - мешают кровящие трещины. Я со стоном падаю обратно на траву и перекатываюсь на спину, силясь прочистить дыхательные пути. Крепко зажмуриваюсь, пережидая мелкие острые вспышки боли. Что-то не так. Я понимаю это еще до того, как открываю глаза, но до последнего хочу верить, что ошиблась. Пфф. Если бы я ошибалась в подобных вещах, то давно уже гнила бы в земле. Кто-то стоит надо мной, и острие занесенного меча дрожит у моего горла. Незнакомец медлит. Холодная сталь прямо там, где совсем близко к коже бьется пульс. — Ты собираешься меня убивать или нет? — спрашиваю я, задрав голову. Мне видны носы стоптанных сапог, покрытые грязью и травинками. Теперь меч действительно касается кожи. Колется, кстати. Пусть я не вижу лица, но могу узнать по голосу. Не так уж много людей на самом деле хотят меня убить. А если я догадаюсь, кто это, то шансов выкрутиться у меня будет больше. Мысленно благодарю Эру за то, что на мне плащ, и пользуюсь тем, что он почти полностью скрывает от незнакомца мое тело. Напрягаю нужные мышцы и резко откатываюсь в сторону. Меч оставляет на моем горле неглубокую царапину и вонзается в траву там, где еще секунду назад была моя шея. Меня передергивает. Поднимаюсь на ноги и достаю свой охотничий нож. Конечно, он мне не сильно поможет, но хотя бы уверенности придаст. Впериваю взгляд в незнакомца, чья фигура скрыта плащом, похожим на мой. Замечаю за его спиной лошадь и мысленно даю себе затрещину: так увлеклась моральными терзаниями, что не услышала стука копыт и шагов незнакомца! Он, кстати, медлит. Стоит, напряженный, словно натянутая струна, но медлит и не пытается меня больше больше убить. — Может, объяснишь, что это сейчас было? Зачем ты это сделал? — продолжаю я, не надеясь на ответ. А зря. — Это. Были. Мои. Вопросы. Ирэн. Эрон, — с отчетливой яростью бросает он мне в лицо, с каждым словом приближаясь ко мне на шаг. Идет, шатаясь, словно пьяный. Он замирает рядом со мной и поднимает трясущимися руками меч. Я вижу, как часто вздымается его грудная клетка от судорожных вдохов, как заполошно бьется жилка на шее, каким неловким, рваным движением он стягивает наши капюшоны. Скольжу взглядом с шеи на подбородок, потом на губы, нос, глаза... Секунду стою в оцепенении, а потом с тихим щелчком картинка складывается, и я узнаю. — Милдред? Имя срывается с омертвевших губ против воли, но нет ни времени, ни возможности его остановить. Дыхание застревает в горле, а в голове заходится тонким истеричным смехом внутренний голос. Надо же. Меня, оказывается, убьет друг. Интересно, за что? Кажется, я говорю это вслух. Но не жалею - мне действительно интересно услышать ответ. Милдред замирает рядом со мной, и только приставленный к моей груди меч трясется, передавая мне неконтролируемую дрожь его рук. Глаза мальчишки выражают чистейшую, концентрированную ненависть. — За что? ЗА ЧТО?! Я верил тебе! Мы все тебе верили! Как ты могла продаться Врагу?! Что он тебе предложил?! Как ты могла быть среди тех, кого мы должны уничтожить?! Знаешь, сколько людей погибло, сражаясь, погибло из-за таких трусов, как ты, Ирэн Эрон! Как мы... Нет, как я мог быть так слеп что верил тебе, мерзкой лгунье! Смешно тебе было, когда ты сдавала нас оркам, спасая свою гнусную шкуру, дрянь? Смешно?! Я убью тебя, орочье отродье, слышишь?! Убью!!! Он выплевывает эти слова мне в лицо, он почти кричит, захлебываясь в своей боли и ярости, его трясет. Нет, это даже не ненависть. Это слепое и яркое безумие потерявшего все человека. Я чувствую, что от каждого правдивого обвинения все внутри сжимается, дергается, обрывается. Сколько его товарищей погибло, защищаясь от орков? Сколько боли и горя я принесла этому мальчишке своим несомненным предательством? Меч упирается мне в солнечное сплетение. Что ж. Это не худшая смерть, правда? — Сердце здесь, Милдред, — тихо выдыхаю я, передвигая лезвие влево. Стою, смотрю ему в глаза и жду. Не знаю чего, если честно. Губы мальчишки болезненно кривятся, руки, стискивающие рукоять меча, трясутся, а он снова медлит. Дает мне пожить еще никому не нужную минуту. Я слегка улыбаюсь ему неловкой дрожащей улыбкой. Рука с мечом бессильно падает, острие опускается в траву. Милдред с иссушающей ненавистью смотрит на меня, но я вижу светлые дорожки слез на его грязных щеках. Он ненавидит. И он не может меня убить. — Уходи. Никогда больше не показывайся мне на глаза, дрянь. На раздумья уходит не больше нескольких секунд. — Нет. — Уходи, не то я убью тебя! — рявкает он, сжимая кулаки. И я вдруг понимаю, чего стоит ему сказать это. Дать мне возможность уйти живой. Что он, отпуская меня, в своих глазах тоже становится предателем; что он становится предателем в глазах тех, кто уже погиб в этой войне или еще погибнет. — Хорошо, — подумав, соглашаюсь я. — Ты убьешь меня, потому что я никуда отсюда не собираюсь, но только после того, как я расскажу тебе все. — Ты, как я вижу, абсолютно уверена в том, что сказанное тебя оправдает? — шипит Милдред, наклонившись ко мне. Он стал на полторы головы выше с нашей последней встречи. Сколько ему сейчас? Должно быть около шестнадцати или вроде того... — Я на это надеюсь. *** Милдред идет впереди меня, и потому жители деревни не пристают ко мне с расспросами. На нас косятся, но все пока терпимо. Кто-то выходит из домов и провожает нас тяжелым взглядом, дети бегут за нами, опасаясь приближаться, кое-где из-за заборов слышен собачий лай. Люди шепчутся и переглядываются, но не подходят и не нападают. Я мысленно радуюсь, что пришла сюда не одна. Мальчишка останавливается около одного дома и входит без стука, просто толкает дверь и придерживает ее для меня. Я благодарно киваю, а он поджимает губы и отворачивается. В доме темно и тянет каким-то холодным, гнилостным запахом, словно здесь давно никто не жил. — Мать! У нас гости! — кричит Милдред во тьму дома. Откуда-то из темноты появляется закутанная в шаль фигура. В тот момент, когда она оказывается в полосе падающего из дверного проема света, я признаю в женщине уставшую, измученную и очень сильно постаревшую Аовель. Я запомнила ее лицо пусть не юным, но гладким, а теперь его искорежили глубокие складки, волосы ее поседели и стали ломкими, а глаза выцвели до блекло-голубого. — А, это ты, Ирэн... Проходи, — говорит Аовель, а у меня мурашки пробегают по позвоночнику от этого надтреснутого старческого голоса. Мать Милдреда берет незажженную лучину и шаркает вглубь дома, приглашая нас за собой. Милдред пропускает меня вперед и закрывает за нами дверь, оставляя в полной темноте. По промокшим в недавнем дожде ногам препротивно тянет холодом. Мы приходим в относительно большую комнату, кажущуюся до жути знакомой. До меня доходит спустя непозволительно большое количество времени: это тот же дом, в котором я уже бывала. Аовель с кряхтением нагибается, подбирая выроненную из дрожащих рук лучину, и зажигает ее от печного пламени. На минуту огонь из приоткрытой печной створки окрашивает комнату в рыжие тона, а я непроизвольно вздрагиваю и отшатываюсь. — Какими судьбами ты оказалась в наших краях в столь неспокойное время? — спрашивает меня Аовель, ставя на стол лучину и кувшин с водой. Судя по тому, что не предложили и кусочка хлеба, время действительно неспокойное. И тяжелое. — Это долгая и не самая приятная история, — отвечаю я, видя краем глаза, как дергает плечом Милдред. — Но я здесь не за этим. Глубокий вдох и... Давай, Эрон, скажи это. — Вам надо бежать, — на выдохе, крепко зажмурившись, почти неразборчиво. Аовель замирает, не донеся кружки до стола. Потом, вздохнув, шаркает ко мне и ставит их на стол рядом с моими руками. Ее узкая мозолистая ладонь ложится мне на плечо. — Варенье будешь? Сливовое, — говорит она, сжимая мое плечо. Обжигающая боль расползается по телу от этого прикосновения: трещины. А внутри, такая же обжигающая, как и боль, поднимается злость. Неужели она не понимает? — Бери всех, кого можешь, и уходи! Уходи к северу, орки не будут вас преследовать, иди налегке, бери побольше еды и воды... Выберись, пожалуйста, — тихо прошу я, вглядываясь в лицо пожилой женщины и не узнавая его. — Так что насчет варенья? — спросила, подумав, она. — Не до него сейчас! Собирайся и беги, если хочешь жить! — это не выдержал Милдред. — Не повышай на меня голос, сын. Я задала вопрос не тебе, — Блеклые глаза навыкате уставились на меня. Зашипев сквозь зубы, я скидываю ее костлявую руку с плеча и быстрым шагом покидаю этот... дом. Жадно глотаю воздух на улице, постепенно успокаиваясь. Подумаешь, одна хорошая женщина за годы нашей разлуки состарилась и выжила из ума. Слышу шорох и оборачиваюсь. Рядом стоит, теребя лямки рюкзака, мальчишка Милдред. — Идем, — тихо говорит он мне, отводя глаза. Я только киваю и следую за ним на выход, по пути стараясь отделаться от липкого неприятного чувства, оставшегося от посещения подруги. Уже, наверное, бывшей. Над нами собираются тучи, их гонит по низкому небу холодный северный ветер. Серая деревня с убогими домами и не менее убогими людьми остается позади. Где-то далеко ржут лошади. Холодает. Мы, двое чертовых самоубийц, идем в Хельмову Падь. — Ирэн... Сегодня днем ты действительно позволила бы мне себя убить? — неожиданно спрашивает Милдред, принимая из моих рук кружку с горячим отваром. Мы остановились в овраге и даже рискнули развести костер - мои трещины давали о себе знать с тех пор, как меня помочило ледяным дождем ночью. — Нет, я не могла позволить себе такой роскоши. Слишком многое мне известно. Видишь ли, я неплохо разбираюсь в людях... во всех смыслах. Кончик твоего меча скользнул бы по ребру, а на второй удар у тебя рука бы не поднялась. — Спасибо за честность, Ирэн. Мы молчим, каждый занятый своим делом. В овраге сыро, рядом с моим носом мельтешит какая-то назойливая мошка и качается прядь слипшихся грязных волос. Чихаю, все временно прекращается, потом начинается снова. Пчхи. — Ты боишься смерти, Эрон? — спрашивает Милдред, поднимаясь на ноги. Он пристально смотрит на меня сверху вниз. — Боюсь. Все боятся, — пожимаю плечами я, стараясь скрыть, как меня передёрнуло от этого простого вопроса. — Ты всегда такая спокойная, что по тебе и не скажешь. Видно, он тоже нервничает. — Я не спокойная, я просто слегка больная на голову. Здесь другие не выживают, — развожу руками я и тут же жалею об этом жесте. Руки предательски трясутся, и Милдред это, конечно, видит. *** Знаете то странное чувство, когда подходите очень близко к высокому сооружению и вам кажется, что оно нависает сверху, давит, почти падает на вас, хотя вы точно знаете, что стоит оно совершенно ровно? Я чувствую что-то похожее, приближаясь к Хельму. Долина огромна, окружена горами и отчаянно, до безумия, до дрожи напоминает Изенгард. Через нее точно так же протекает Изен, природа и сами горы кажутся родными и знакомыми. Это словно заряд тока по венам. По оголенным нервам прямо к взрывающемуся мозгу. Почему, ну почему эти две долины оказались похожи, словно чертовы братья-близнецы?! Хочется взвыть, садануть кулаком по стене, вмазать хорошенько тому придурку, которому пришло в голову создать эти два места такими схожими. Два места, в которых решается моя судьба. В одном мне продлевают жизнь, а другое существует, видимо, чтобы отнять милость первого. Я остро чувствую нежелание умирать здесь, в этом поразительно похожем, но чужом краю. Это было бы слишком жестоко. На долину опускается закат. Небо становится похожим на яркое полотно сумасшедшего импрессиониста, а облака плывут по нему совсем персиковые от закатных лучей. Серебрятся далекие северные ели, блестит, словно покрытая чешуей, Изен, мягко гнутся к земле напитанные влагой травы. Пахнет лесом и мокрым камнем. Внизу снуют люди, готовящие Хорнбург к длительной осаде. Мы с Милдредом, устроившись на уступе, покорно ждем ночи. Я тихо напеваю что-то из репертуара Мельницы, щурясь на заходящее солнце, а мальчишка вертит в руках банку сливового варенья, того самого, что предлагала мне Аовель. В стране, где к воде не подают и краюхи хлеба, эта несчастная банка была настоящим сокровищем. Я накрываю ладонью его пальцы и легонько сжимаю, поддерживая. Вспоминая при этом лукавый блеск глаз из-под кустистых бровей и непринужденное "Прорвемся!". Возможно, нет, скорее всего, Хват уже мертв. — Прорвемся?.. — почти спрашиваю я, не столько утешая Милдреда, сколько обращаясь к яркому образу у себя в голове. Фантомный Хват мне подмигнул, кивнул и улыбнулся, словно мы снова тащимся среди мартовской ночи за елкой, беззаботные и счастливые до безобразия. Милдред переплетает наши пальцы, но в этом нет ничего романтического. Мы оба знаем, что умрем. Что отживаем на этом свете последние часы. Что никогда больше не увидим зимы. Это держание за руки далеко от романтичного - оно несет другой смысл и имеет другую цель. Это физическое проявление нашего общего нежелания умирать в одиночестве. Не знаю, сколько мы сидим вот так. Наверное, достаточно, потому что когда мы приходим в себя, звезды над нами стоят непозволительно высоко. Небо кажется странно прозрачным, несмотря на свою темноту. Становится совсем холодно, и я зябко кутаюсь в плащ. Мы с Милдредом осторожно спускаемся, помогая друг другу, хотя в этом и нет никакой необходимости: почти полная луна светит так ярко, что нам видна, как на ладони, вся долина. Лунный свет затапливает ее, смывает очертания, скрадывает тени и яркие краски. Стоит та особая тишина, какая бывает только холодной весенней ночью. Не слышно ни птиц, ни насекомых; в долине настолько тихо и как-то мистически красиво, что кажется, будто идешь под водой и вокруг не деревья, а причудливые водоросли, что это не ущелья, а гроты и подводные пещеры. Чем ближе мы подходим к высоким неприступным стенам Хорнбурга, тем сильнее тревога охватывает меня. В животе словно сворачивается кто-то очень маленький, но очень тяжелый и тянет, тянет, тянет. Волнение, подавить которое у меня не хватает сил, постепенно лишает меня способности мыслить здраво. Как иначе можно объяснить то, что я совершенно не задумываясь и не прячась иду вдоль могучей стены, кажущейся в лунном свете жемчужно-серой? Так близко, что протяни руку — и коснешься старых замшелых камней. У меня кружится голова от высоты этих стен, от голода и от усталости, но даже усталость не помогает мне успокоиться. Запрокидываю голову и смотрю вверх, почти желая, чтобы оттуда вдруг свалился мне на голову большущий камень и избавил меня от всех этих проблем. Мне страшно, потому что завтра я умру, я нервничаю перед предстоящей встречей с Братством и меня буквально трясет от мысли, что Гэндальф действительно погиб на Багровых Воротах. Но сильнее всех этих чувств почему-то оказывается другое - радость. Я рада, что вернулась. Что встречу своих друзей, что перестану мучится от неопределенности. И совершенно по-другому я радуюсь тому, что смогу увидеть остроухого. Посмотреть в его живые, искрящиеся глаза цвета летнего неба, такого яркого, каким оно бывает только для очень счастливых людей. Наверное, это сработал какой-то защитный механизм, не дающий людям сходить с ума. По крайней мере, я очень на это надеюсь. — Как мы попадем внутрь? — спрашивает Милдред, отвлекая меня от не самых приятных раздумий. — Через водосток, — отвечаю я, кивком показывая на дыру в стене, сделанную специально для отвода воды из горной крепости. Подхожу ближе и оглядываю фронт работ. Дыра здесь небольшая, пролезть, даже если бы не было решетки, трудновато. — Но мы же не пройдем сквозь решетку! — справедливо замечает вставший у меня за спиной Милдред. Он очень скептически смотрит сначала на меня, а потом на мощную, хоть и местами покрытую ржавчиной решетку. Там прутья мне с руку толщиной. — А кто сказал, что мы будем проходить, да еще и сквозь? — фыркаю я, рассматривая ручей. — А как тогда... Постой... Ты же не собираешься?.. — видимо, ужас ситуации начинает доходить до Милдреда. Лицо у него бледнеет и вытягивается. — Собираемся, еще как собираемся! — на меня накатывает приступ безрассудного веселья. — Видишь ли, эту крепость строили еще нуменорцы пару эпох назад. За столь долгий срок этот ручей вымыл в камне узкую, но очень глубокую канаву. Там метров восемь до дна, а то и больше. — Это форменное безумие! Ты сумасшедшая, Эрон, — говорит Милдред, а в его глазах плещется восторг и азарт. — Но знаешь что? Я с тобой! — Правильный подход! Ну, с Эру, — выдыхаю я и захожу в воду. Она ледяная. У меня воздух застревает в легких, а все тело скручивает невыносимым спазмом. Успеваю глотнуть воздуха перед тем, как уйти в ледяную пучину с головой. Грудину сдавливает, от диафрагмы расползается боль, глазные яблоки жжет так, будто я снова в том давнем пожаре. Я не знаю, где дно, вокруг темно, и я просто бестолково перебираю ногами, отталкиваясь ими от гладких стен узкого ледяного ущелья, соскальзывая, снова пытаясь, обезумев от паники и невозможности сделать глоток живительного кислорода. Вдруг онемевшие пальцы натыкаются на решетку. Я всплываю, хватаю непослушными губами кажущийся раскаленным воздух, а потом опять ухожу под воду, чувствуя, как тянет меня к промерзшему дну мокрая одежда. Ну же, Эрон... Конец решетки, ржавые прутья торчат острыми пиками, я подныриваю под ними, изо всех сил болтая отказывающими руками и ногами, а сильное глубинное течение норовит сорвать меня, закрутить, протащить по дну и швырнуть на острые камни. Руки окончательно отказывают мне на середине. Собрав всю свою волю к жизни, я отталкиваюсь согнутой в колене ногой от решетки и замираю, обессиленная, надеясь лишь на то, что воздуха в легких достаточно, чтобы поднять уже безвольное тело к поверхности. Меня швыряет головой об решетку, и я, вскрикнув, прихожу в себя. Выбираюсь на берег, перекатываюсь на спину и просто лежу, наслаждаясь горячей землей и таким же горячим воздухом вокруг меня. — Ты не поверишь, Милдред! — кричу я ему через стену. Или мне кажется, что кричу, а на самом деле просто шепчу это в полубреду от обморожения? На всякий случай кричу громче: — Ты не поверишь, я живая! Живая! ЖИ-ВА-Я! Я смеюсь, как заправский псих, лежа на спине и раскинув руки, а над моей головой высокое темное небо и миллионы звезд. Меня трясет, колотит, воздух вокруг меня - огонь, как когда-то очень давно, в прошлой жизни, а я такая отвратительно (восхитительно?) живая!.. Нет, вы только подумайте! Живая! Все еще. Как всегда. Конечно же. Милдред ложится рядом со мной, спрятав лицо в сгибе локтя и судорожно, часто дыша. Он находит мою ледяную руку и стискивает ее в своей так, что мне должно быть больно, но я ничегошеньки не чувствую. — Мы живые... живые, — потрясенно шепчет мальчишка, уставившись по моему примеру в далекое звездное небо. — Это ненадолго, — раздается над нашими головами чей-то голос. Мне чудится, будто я знаю его обладателя. У него длинные светлые волосы и голубые глаза. Чистые, цвета летнего неба. Леголас? Он натягивает лук и целится мне в горло. Кажется, у меня на этот счёт плохая карма: дважды за день все-таки... Эру, почему я думаю о подобной ерунде? — Дернешься, и я прострелю ей трахею, — это, видимо, уже Милдреду. Я нашариваю его руку и слегка сжимаю, успокаивая. — Не узнал меня без костюма, остроухий? — устало спрашиваю я, вмиг осознав, что мокрый плащ был снят и отброшен в сторону минут десять назад. Я лежу перед Леголасом, вымокшая, уставшая, грязная, не способная пошевелить и пальцем. Он видит меня такой, и между нами нет даже эфемерной защиты моего капюшона. Я чувствую себя голой. Отвратительно. — Ты?.. — потрясенно выдыхает он, и прежде чем тьма накрывает ослабевшее сознание, я успеваю заметить разжавшиеся от потрясения пальцы и блеск металлического наконечника стрелы. По горлу словно полоснули раскаленным клинком. "Что ж не в сердце-то, эльф? Ты попал бы, даже не целясь..."