Изнанка

Предупреждения к главе: 1)Слегка кровавенько. 2) Ирэн - размазня 3) Жирный курсив, как всегда, — наш великий и могучий

~оОо~

Меня слега покачивает из стороны в сторону (от этого тошнота подкатывает к горлу). И мне неудобно. И я ничего не могу с этим сделать, потому что даже моргнуть сейчас выше моих сил. Дышать тяжело. Я боюсь забыть, как делается очередной вдох, и задохнуться. Моя откинутая голова безвольно качается в такт шагам неизвестного, который меня несет. Меня сейчас стошнит. Точно стошнило бы, будь у меня побольше сил. Мир плывет, качается, уходит куда-то в стороны (почему-то в разные). Эру, как же у меня все болит!.. Кровь затекает мне за шиворот и остывает там, сворачивается, впитывается. Мерзость. По плечам и груди словно прошлись огненной плетью. Я ничего не понимаю, не помню, не осознаю. Меня просто куда-то несут, и это самая естественная вещь в мире. Мне кажется, меня куда-то несут всю жизнь. Маленькую человеческую вечность. Мой несун (несец? носец? Какое забавное слово...) очень теплый, почти горячий. Он несет меня бережно и осторожно: я ни разу ничем не стукнулась. Я хочу закрыть глаза и проспать несколько суток. Мое безвольное тело опускают на что-непривычно мягкое, и я заваливаюсь набок, не в силах удержать хоть сколько-нибудь ровное положение. К горлу опять подкатывает тошнота, а под веками вспыхивают красно-оранжевые круги. Я плохо понимаю, где я и что со мной, но, Эру, мне наплевать. Только усталость, придавившая меня бетонной плитой. Тяжелая, мутная, тягучая усталость. Горло обжигает болью, попеременно то вспыхивающей, то утихающей. Видимо, обрабатывают рану. Нижняя губа противно саднит: лопнула. Горячая кровь течет по подбородку, но ее быстро вытирают чьи-то руки. Они же избавляют меня от промокшей насквозь одежды, которую и одеждой-то с трудом можно назвать, одни лохмотья. С меня стягивают (с огромным трудом) сапоги, затем штаны и обе рубахи. Я остаюсь в одних бинтах, пропитанных смесью воды, грязи, гноя и крови, но собственная обнажённость проходит мимо сознания. Пусть делают, что хотят. Мне наплевать. Неизвестный долго колеблется, прежде чем снять промокшие бинты, но потом разматывает и их. Только сейчас я замечаю, что меня просто колотит от холода, но делаю это отстраненно, словно мое тело - вовсе не мое, и я просто смотрю фильм о ком-то до дрожи похожем на меня. Скучноватый и довольно мрачный, если честно. Глухая темнота расползается вокруг меня, затягивает, накрывает с головой и тащит ко дну, а дна нет, в такой тьме никогда не бывает дна, только мутное илистое забытье, в которое проваливаешься все глубже и глубже, не видя ничего, не слыша ничего, не чувствуя ничего. Ни боли, ни радости, ни холода, ни света, ни жалости, ни раскаяния, ни любви, ни веры, ни счастья... Ни-че-го. У меня в голове клубятся черные тучи, изредка окрашиваемые вспышками алой боли: трещины. Чертовы трещины. Никогда не заживающие до конца трещины. Трещины, с которыми надо как-то жить, с которыми я как-то и живу, но я не хочу "как-то". Но всем наплевать, как я живу. Вечность спустя меня снова куда-то несут. Чьи-то сильные руки, подхватив меня под колени и поддерживая за спину, ровно и сильно прижимают меня к груди. Я слышу удары чужого сердца. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Даже мое уставшее сердце бьется быстрее, чем это. Я слушаю удары и просто жду, что со мной будет дальше, потому что мозг, привыкший работать на полную катушку, не желает выключаться и там все еще крутятся по инерции какие-то шестеренки, не давая мне скользнуть в блаженную тьму. Я в сознании, но я абсолютно без сил. Кажется, меня помыли и переодели, замотали в почему-то знакомо пахнущий плащ и вручили тому, кто несет меня сейчас на руках по длинным коридорам. Кто-то обращается к нему, он отвечает, и я смутно узнаю голос. Леголас. Тем временем Леголас и его спутник, чей голос был глубоким, вдумчивым, но совершенно незнакомым, вошли в просторную залу. По крайней мере, судя по эху шагов и степени освещенности, это должна быть именно она. Меня пытаются уложить на лавку, но попытка оказывается провальной: мое безвольное тело постоянно падает, а от боли начинает темнеть в глазах. В конечном итоге после небольшого спора Леголас усаживает меня, словно маленького ребенка, к себе на колени, придерживая за плечи одной рукой. От сидячего положения мне становится хуже, голову словно сжали обручем и сдавливают, сдавливают, сдавливают... Противная боль расползается от легких назад, к позвоночнику, колется ледяными иглами вдоль него, оседает под диафрагмой, и каждый вдох доставляет мне очередную порцию боли. Зала наполняется. Слышится шуршание богатых одежд, тихие голоса, бряцанье мечей в ножнах, треск факелов, звук наливаемого в кубки вина, звуки отодвигаемых лавок. Каждый резкий отзвук простреливает висок болью, ввинчивается в чугунную, распухшую от усталости голову. Колени эльфа кажутся мне самым удобным местом на земле, и единственное, чего мне хочется, — чтобы стало темно и тихо. Мне хочется уже, наконец, отключиться. Дать отдых измученному телу и больной голове. Леголас разговаривает с собравшимися, но я только слышу, как зарождается в его груди этот чистый, ясный, красивый голос, я чувствую его тембр, скорость, интонации, я слышу каждый его вдох и выдох. Моя голова лежит на плече эльфа, и вода с моих все еще влажных после помывки волос наверняка мочит его костюм, но у меня нет сил, чтобы попросить вернуть меня на место. У меня есть тысячи тем для размышлений, раз уж мой мозг любезно подкладывает мне свинью и отказывается прекращать думать, но в мою голову упорно лезет какая-то ерунда. Мне кажется единственно важным тот факт, что моя плоская костлявая задница наверняка доставляет эльфу массу неудобств, потому что даже мне больно на ней сидеть. Я чувствую стыд и неловкость за свои шрамы, за тощие руки-спички, за выступающие тазовые кости, за свой рост почти в метр семьдесят и за то, что я, такая каланча, сижу у него на коленках. Наверное, за время похода от моих шестидесяти килограммов осталось где-то сорок, размазанных тонким слоем по костям и сверху обтянутых тонкой, сухой кожей. Это, конечно, большей частью - бред моего уставшего сознания, но это единственное, что меня вообще волнует. Это и то, что мне безумно, нечеловечески хочется спать, а я не могу уснуть. Я утыкаюсь замерзшим носом эльфу в плечо и издаю громкое рассерженное сопение. В зале воцаряется тишина, и я буквально чувствую, как на мне скрещиваются взгляды всех этих вельмож и военачальников. Чисто из вредности начинаю сопеть громче. Узкая сильная ладонь эльфа ложится мне на спину между лопаток, и чисто от неожиданности я затыкаюсь. Леголас мелко поглаживает меня по спине, а я, постепенно приходя в сознание, вдруг осознаю ситуацию с кристальной ясностью. Ему, наверное, неловко. Эта мысль отрезвляет, как пощечина. Мне кажется, что меня облили грязью, той вонючей, отвратительной грязью, от которой никогда не отмоешься, чей запах впитывается в кожу, в волосы, в одежду, от которой испытываешь стыд столь жгучий, что хочется прекратить свое существование немедленно, и стереть саму память об этом. Я заставила его чувствовать неловкость. Ему за меня стыдно. Пытаюсь пошевелиться, но мышцы тянут болью и не слушаются, а горло издает какой-то булькающий сип вместо слов. Осознание собственно бессилия заставляет скрючиться еще больше. Мне хочется, чтобы он отпустил меня и положил на лавку, пусть я буду падать, но это хотя бы избавит меня от необходимости терпеть чужие прикосновения как раз тогда, когда я чувствую себя наиболее уязвимой и беззащитной. Леголас придерживает меня одной рукой за плечи, и я бессознательно тянусь к нему, тянусь к живому теплу другого существа. Мне хочется хоть раз переложить все свои заботы на других. Господи, как же мне все это надоело!.. Осточертело Средиземье, люди, Рохан, эти чертовы скитания, все мое бесцельное, бессмысленное существование, которое может оборваться в любой момент по нелепому стечению обстоятельств. Я больше не хочу чувствовать себя животным. Слабым, беспомощным зверьком, щерящимся на могучего противника, зверьком, загнанным в угол, полубезумным от страха. Холод, смерть, голод, смерть, война, смерть... Я все еще в сознании. Думаю, брежу, что-то чувствую и пытаюсь осознать, но в голову ничего не идет кроме взведенных до предела чувств: отвращения к себе и к миру, жгучего стыда, беспомощности, кислотной злости и отчаянного, тупого желания жить несмотря ни на что. Цепляться за свою нищенскую жизнь, когда надо было отдать ее по-хорошему еще тогда, пять лет назад, в чужом доме, в чужом мире, в ослепительном, обжигающем пламени. Фантомная боль дергает нервные окончания, которых уже и нет давно в поврежденных участках. Меня передергивает даже теперь, когда и дышать получается с трудом. Леголас успокаивает меня, говорит мне что-то тихо, спокойно и уверенно, сопровождая невесомым поглаживанием каждое слово. Я не понимаю, что он несет, но это и не важно, потому что у него очень красивый ровный голос, и я цепляюсь за этот голос, держусь за него, постепенно ощущая, как могучая волна усталого забвения уносит меня прочь. Леголас аккуратно возвращает меня в лазарет и укладывает на койку, но я этого уже не помню - отключилась. *** Тихий утренний свет заливает ровные стены Хельмовой Пади. Светает. По ровной площадке стены, выстроенной полукругом, ползут длинные, пока еще насыщенные цветом тени зубцов. Светлую тишину прорезают короткие звонкие трели: маленьким серо-коричневым птичкам, в великом множестве гнездящимся по весне в укромных трещинах стен, тоже не спится в полпятого утра. Я стою, тяжело опираясь о холодный камень большого, в человеческий рост, зубца, и смотрю на долину. Мне кажется невероятным сам факт того, что вот она я, рожденная в двадцать первом веке. Стою на камне, который отесали древние нуменорцы много тысячелетий назад, смотрю на природу, на персиковое от восхода небо, на птиц, на зеленеющую пробивающейся травой долину... Это все только мое. Никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не почувствует Средиземье лучше меня. Они будут читать о нем, рваться туда, мечтать о нем, о приключениях, настоящих друзьях и настоящей отваге, но между ними и чудесным миром всегда будет стоять непреодолимая преграда. А я здесь. Я, не они. И вот это осознание собственной исключительности заставляет меня слегка улыбнуться. Не они. Я. — Ирэн? — неожиданно раздается из-за спины. Я оборачиваюсь и вижу взъерошенного, заспанного Милдреда. Он смотрит на меня слегка сонно, но уже с беспокойством, и мое сердце наполняется глубокой симпатией к нему, к этому потерявшемуся когда-то мальчишке. Каким же маленьким он был, когда мы впервые встретились!.. — Здравствуй, Милдред. Как самочувствие? — киваю я и протягиваю ему руку, предлагая занять место рядом с собой. — Неплохо для того, кто чуть не умер несколько часов назад, — косо усмехается он, вставая рядом. Милдред оборачивается ко мне и смотрит так пристально, что я всей кожей ощущаю этот взгляд, но не оборачиваюсь. Он нервничает. Я вытягиваю вперед свою руку и смотрю на трясущиеся пальцы. Кажется, я тоже нервничаю. Нет, я боюсь до мурашек вдоль позвоночника, до подкатывающей к горлу тошноты, до болезненного спазма в животе, превратившего внутренности в тугой напряженный ком. Никто не говорит, но все знают: сегодня битва. В полдень. Может, ближе к вечеру. Может, мы проиграем. Может, никто не вернется. Может... Нет, скорее всего. Сглатываю горькую вязкую слюну и, старательно отводя взгляд, хлопаю Милдреда по костлявому плечу. Я не могу заставить себя на него взглянуть. Просто поднять голову и посмотреть на несколько сантиметров правее его уха. Только стою рядом, нелепо пялясь в пустоту и сжимая его плечо, и неглубоко часто вдыхаю — чтобы не заплакать. Милдреду шестнадцать. Это, чёрт подери, совсем не время умирать (будто бы для этого существует время). Через несколько часов этому парню придется взять в свои худые непропорционально длинные руки меч и пойти убивать. Разрубать черепа, глотки, сухожилия, купаться в крови, чтобы защитить и остаться в живых. Даже если он выживет... Даже если!.. Даже если, вот в чем тут фокус! С войны не возвращаются живыми. Война убивает тела и души, и неизвестно, что из этого хуже. Милдред стоит напротив меня, живой и теплый, а мне кажется, что каждый его вздох изнутри разрывает мою черепную коробку, потому что нет никого виноватого кроме меня, и вся эта заварушка с Кольцом такая по сути дурь, что хоть волком вой, хоть прыгай с обрыва вот прям сейчас, но сделать ничего уже нельзя, поздно. Поздно, Эрон!.. Что-то подобное, наверное, чувствовал Хват, когда нашел меня в горах, среди гигантских смолистых елей. Такое же отвратительно-давяще-беспомощное. Я ничего уже не могу сделать. Битва сегодня. Через насколько часов. Руки бессильно сжимаются в кулаки, и я бью со всего размаха кулаком в стену, а потом еще и еще, пока мою отнимающуюся от боли руку на перехватывает Милдред. Его пальцы больно стискивают мое запястье, а я задыхаюсь, проглатывая слезы. Так и стоим, пока меня немного не отпускает. Прячу лицо в капюшоне плаща, втягиваю голову в плечи и смотрю на свои свезенные костяшки. Тихо, нервно смеюсь: зачем? Где твоя логика, Эрон? Что, чёрт возьми, ты вообще творишь? — Пойдем в крепость. Здесь холодно, — Милдред убирает руку с моего запястья и выжидающе смотрит. Я только киваю, и кто бы знал, чего мне стоил этот кивок. Соберись, Эрон. Ты должна знать. Ты должна знать, жив ли Гэндальф. Просто соберись, найди Арагорна, Леголаса, да хоть кого, и спроси уже это наконец! Сердце тяжело бухает в груди от страха, ладони и спина покрываются противным липким потом, но я упрямо иду за Милдредом, переставляю свои тяжелые, непослушные ноги. Мне не хочется ничего знать. Мне не хочется знать, что Гэндальф мертв. *** Гэндальф жив. Странно, но я не испытываю по этому поводу особых эмоций, кроме, возможно, глубочайшего шока и смутного облегчения. Жив. Получилось. Мой безумный план сработал. Даже не верится. Мне нужно время. Возможно, завтра, когда все уже будет позади, я смогу осознать это в полной мере, но сейчас, когда у меня нет никаких доказательств существования мага, кроме чужих слов, я не могу. Просто не могу. В голове собираются, перемешиваются, давятся чужие фразы, каждое "видел", "разговаривал", "жив", "вернется". Сотни разных людей говорили мне это, но мысли всё равно не укладываются в голове. Впрочем, не важно. Нужно просто подождать. *** Ближе к полудню в узких гулких коридорах крепости не остается ни одного бродяги. Тихие молитвы, плач детей и шепот женщин сменяется на глухую, вязкую тишину. Больше никого нет. Все, кто был, ушли в пещеры. Мои шаги отдаются гулким эхом в этих темных извилистых коридорах с окнами-бойницами. Страшно. Хельм кажется мне таким чужим и далеким, принадлежащим другому измерению, другой вселенной. Грудь внезапно стискивает острой тоской по Ортханку, по Саруману с его спокойной уверенностью и готовностью защищать до самого конца, по атмосфере... почти дома. Так отчаянно хочется плюнуть на все и убежать, оставить сильным мира сего все эти проблемы, хочется подползти под бок к Господину и остаться там навсегда. Жить спокойной жизнью, иногда сбегая в горы или купаться на Высокое Озеро (есть там такое, глубокое, кристально чистое, в нем видно дно до самого последнего камушка, и если прыгать в него с окружающих скал, то кажется, будто прыгаешь прямо в бездонную небесную синь), есть досыта и спать в тепле, выучиться читать на всеобщем и на эльфийском до кучи, ругаться с поварами за право готовить себе завтрак на полюбившейся плите, долгими вечерами рассказывать сказки родного мира чужим детям, быть рядом с Саруманом и Хватом, и чтобы никакой войны, никакого Саурона, никакого Кольца. Фыркаю, утирая злые слезы. Что-то в последнее время я слишком часто плачу. Недолго стою перед большими двустворчатыми дверями, покрытыми затейливым и очень искусным рисунком. Храбрости набираюсь. За дверью раздаются приглушенные вскрики, переговоры, бряцанье оружия. Там новобранцы, Арагорн и Леголас. И Гимли. И Милдред. Задержав дыхание и зажмурившись до цветных пятен перед глазами, я толкаю резные тяжелые двери. Звуки оглушают. По крайней мере я так думаю, пока не понимаю, что нет больше никаких звуков. Удар дверей о стену, мои робкие, неловкие шаги - и тишина. Все смолкли. Я иду по залу в абсолютной тишине под взглядами трех сотен будущих воинов. У всех в глазах обреченность и страх. И мрачная, тяжелая решимость. Вот светловолосый мальчик лет тринадцати в кольчуге не по размеру и таких же огромных ботинках, вот еще один пацан помладше, на его чумазых щеках светлеют дорожки слез, вот парень с совсем еще юным лицом старательно пытается заучить нужные движения, но меч постоянно падает из его дрожащих вспотевших рук, а он все пытается, и пытается, и пытается, как будто это его спасет, но все вокруг понимают, что не поможет, но никто не решается сказать об этом напрямую, все только молча смотрят, как он роняет меч, а потом поднимает его и снова роняет, и так бессчетное число раз. — Милдред? — тихо зову я, но меня почему-то слышно везде. Все сразу теряют ко мне интерес. Видимо, думают, что я обезумевшая от горя мать или жена, здесь такое не редкость. Постоянно у кого-нибудь едет крыша. — Ирэн? — он отделяется от всей толпы этим вопросом и подходит ближе, на ходу убирая в ножны наспех непонятно из чего переплавленный меч. Даже мне понятно, что этим не победить. Милдред с воодушевлением принимается рассказывать мне о грядущих свершениях, а я только смотрю на эти ножны с мечом, и не понимаю ни слова. Он говорит о подвигах, чести, воинской славе, в то время как у него на поясе болтается консервный ножик, а где-то на заднем плане тот парень роняет и роняет свое оружие. Бойкий голос Милдреда звучит у меня в сознании, и я вдруг понимаю, что это один из тех моментов, которые я буду помнить всегда. До самой старости. — Милдред, — прерываю я его. Сглатываю, а потом продолжаю старательно выдавленным бодрым голосом: — Выживи. Пожалуйста. Он смотрит на меня долго и внимательно, а потом кивает. Вот и попрощались. — Удачи, — говорю я ему в спину. Почему-то на русском. Почему-то хочется, чтобы кусочек родной, нормальной жизни вдруг оказался здесь, в Средиземье, в Рохане, в Хельме, в этой чертовой зале, полной смертников. Чтобы что-то знакомое и близкое, глубоко личное, навсегда заключенное для меня в звуках родной речи, стало опорой и поддержкой не только для меня. Милдред неожиданно останавливается, разворачивается, и в один размашистый шаг снова оказывается рядом. Сгребает меня в объятие, а потом отстраняет и смотрит на меня так, будто какой-то новый смысл открылся ему за эти несколько секунд. Он смотрит мне прямо в глаза. А потом... — Спасибо, конечно, но вряд ли удача поможет мне, — отвечает мальчишка. На русском. На языке, который ему в принципе не положено знать. — Ты говоришь на нем? — враз пересохшим горлом спрашиваю я, с трудом удерживаясь на подгибающихся ногах. Нет. Это невозможно. Этого не может быть. — Да, я на нем говорю, — он кивает. — Но... Как? — Отец обучил меня. Он погиб в битве много лет назад, но успел передать мне этот язык. Мы с матерью сразу его узнали. Мы дали тебе кров и приют, потому что ты одной земли с отцом, Ирэн Эрон, — тихо и уверенно говорит мальчишка, вглядываясь в мое скрытое тенью капюшона лицо. Я молчу и бестолково качаю головой, отступаю назад, не понимая, что вообще происходит. И странное, сильное чувство кровного родства с этим мальчишкой накрывает меня с головой. Его отец - мой очень далекий родственник. В этом худощавом мальчике течет кровь моего земляка. Человека, который говорил по-русски, думал теми же категориями, что и я, который знал все то же, что знаю я. Выходит, все это время, задыхаясь от одиночества в чужом мире, я была не одна. Я не одна. И это нечеловеческое, просто колоссальное облегчение. Не одна. Больше никогда не одна. У меня здесь есть семья. Смеюсь, одновременно утирая выступающие слезы, смотрю на Милдреда и вижу в его глазах отражение своих мыслей. Он гораздо спокойнее меня, и я цепляюсь за это спокойствие. — Тебе пора, Ирэн, — улыбается Милдред, мягко подталкивая меня к выходу. Я послушно иду, оглушенная и, наверное, счастливая. Двери за моей спиной захлопываются, как крышка гроба. *** В пещерах душно. Влажный липкий воздух оседает на коже, закупоривает поры, измазывает легкие изнутри смесью холодного пара, копоти и пыли. Застоявшийся воздух полон давящей тишины, затыкающей уши, словно грязная вата. Нас тут около трех десятков. Тех, кто отказался уходить в горы. Мамы с детьми ушли первыми. Дети кричали от страха и голода, некоторые (особенно кто постарше) шли одни, склонив головы и поджимая дрожащие губы. Все они, сливающиеся в серую оборванную массу, пытались спастись в горах. Родителей на всех не хватало. Все мальчики не старше одиннадцати. Тут, у входа, никого уже не осталось, кроме нас. Если ворвутся орки, убьют нас первыми. Толку то. Я сижу у стены, опираясь на нее лопатками и чугунной головой. Хочется есть, но есть нечего. Раз в минуту с низкого неровного потолка на пол звонко падает капля. Никто ничего не говорит. Все сидят вдоль стен пещеры и молча ждут. Иногда тишину разбивает очередной удар капли о камень. Даже раненый в углу перестал стонать: либо умер уже, либо потерял сознание. Никто не решается проверить. Сначала нас было около сотни. Кто-то был слишком стар, чтобы хотя бы попытаться спастись через горы, кого-то тяжело ранило в битве с лазутчиками при переходе в Хельм, некоторые мальчишки-сироты с отчаянием обреченных оставались здесь, чтобы хоть ненадолго задержать врага, если ему удастся прорваться к пещерам. Здесь, в пещерах, ничерта не слышно. Это потихоньку сводит с ума. Капля со свистом рассекает воздух и звонко разбивается о камень. Девочка лет тринадцати напротив меня со всей силы зажимает уши. Крепко зажмуриваюсь, пережидая приступ до тошноты острой головной боли. В горле першит, хочется лечь и проспать пару часов. Я этого не делаю. Я считаю капли. Под веками расползаются мутно-красные круги. Один из стариков заходится надсадным туберкулезным кашлем, и я вздрагиваю. Подтягиваю к себе согнутую в колене правую ногу, закоченевшими то ли от страха, то ли от холода пальцами привычно уже разминаю затекшую левую. Каждый, даже самый крошечный поворот головы отзывается мучительным спазмом. Я хотела уйти в горы вместе со всеми. Более того, именно ради этого я и потащилась в Хельм, хотя у меня в запасе были иные пути отступления. В том, чтобы уйти в горы, было столько плюсов... Давно еще, когда война Кольца существовала только в моей голове, а кабинет Белого Мага был залит по вечерам полосами закатного персикового света, я нашла в огромной библиотеке Ортханка примерную карту этих пещер. Выход из них был совсем недалеко (около недели пешим ходом) от Изенских Бродов, а там уж и рукой подать до самого Изенгарда, видевшегося мне в ту пору могучим и безопасным. В тот же месяц я несколько раз ходила этим маршрутом, обозначила примерно тропу и на всякий случай оставила парочку неприкосновенных запасов. Даже сейчас у меня в голове четко встает эта нехоженая тропа, запах мокрой листвы и свист ночного ветра в сырых замшелых камнях. Я смогла бы сбежать, дойти до Ортханка и предупредить Сарумана о готовящемся нападении энтов. Я много чего бы могла. Заявляться в осаждаемый Хельм было рискованно: кто знает, как меня восприняли бы ристанийцы, да еще и Братство после моего поспешного ухода, но пещеры очень сильно сокращали путь и были гораздо безопасней предгорных равнин. Единственное, о чем я жалею, — что потащила с собой Милдреда. Впрочем, он упертый и самоуверенный, он и сам бы пошел. Со мной хотя бы дошел в целости. Там, впереди, пещеры и затем свобода. Саруман. Ортханк. Надежда. А я здесь. Я решила остаться на день. Уйду после. Опять сбегу, напрошусь в поисковый отряд, который наверняка пошлют за женщинами и детьми, не важно, придумаю что-нибудь... Всего. Один. День. Это не так уж и много. Возможно, даже меньше, чем день. Просто немного времени. Мы ждем. Мы сходим с ума. Я считаю капли. Считаю минуты, которых у меня нет. Пятьсот шестнадцать капель спустя к нам заглядывает кто-то из воинов. Говорит, что все кончилось. Я ему не верю. Безумие никогда не кончается. Ноги не слушаются. Воздух снаружи обжигающе ледяной. Я иду за кем-то на нетвердых ногах. Тошнит. Стараюсь не смотреть под ноги: там кровь. Бессчетное множество раз приходится переступать через трупы, смешанные в одну кучу. И свои, и чужие - все мертвые. Тонко взвизгиваю, когда случайно попадаю ногой в чей-то вспоротый живот и начинаю скользить на внутренностях. Больше всего я боюсь кого-нибудь узнать. И узнаю. Кого-то из них видела мельком в коридорах. Живыми всего пару часов назад. У кого-то скошено пол-лица, и кусочки размозженного черепа лежат на сырых от крови камнях, кто-то протяжно стонет из кучи трупов, и высокий долговязый человек командует в пустоту: "Да пристрелите его уже!", есть люди без рук и ног, с перебитым горлом, без глаз, с посиневшими лицами и вспоротыми животами; эльфы, у которых через развороченную спину видны легкие и позвоночник. Кого-то огромным куском разрушающейся стены превратило в плоский хлюпающий блин. Кто-то еще живой, но таких мало. Несет кровью. Я слизываю кровь с губ и сглатываю, ощущая ее мерзкий металлический привкус. Все поле перед стенами, сами стены, весь Хельм усеян трупами, и им не видно конца. Здесь не было столько людей, столько сейчас повсюду валяется трупов. Пахнет гарью, кровью, мочей и той особой орочьей вонью. Со мной никого нет. Все, кто мог, разбрелись искать своих среди живых или мертвых. Я перешагиваю через чьи-то срубленные пальцы, через безголового эльфа, обхожу тело гигантского варга. Возле него лежит эльфова голова, и по его стеклянным широко распахнутыми глазам ползают мухи. Я не знаю, куда и зачем иду. Просто отупело тащусь куда-то туда, где видны живые. В моих сапогах хлюпает чужая сворачивающаяся кровь. Добираюсь до выживших. Самые крепкие ходят с носилками, но раненых мало, носилок явно больше. Стою, смотрю куда-то в сторону. Слишком страшно на них смотреть. Их так мало. Кого нет? Кто из моих знакомых уже никогда не вернется? Арагорн встряхивает меня. Сильно. Боль проходится по телу ожогами незаживающих разрывов, но я всё равно ни на что не смотрю. Арагорн, кажется, просит меня уйти. Или очнуться. Или помочь. Я не понимаю, мне слишком страшно и вместе с тем я уже отупела от увиденного. Все это похоже на невозможный фильм, который я смотрю по диагонали, яркими вспышками. Вспышка — и Гимли чистит от крови свою секиру, вспышка — и кто-то опять качает головой над очередным раненым, вспышка — и бледного до синевы Леголаса быстро тащат куда-то в крепость, вспышка... Я подхожу к сидящему на земле мужчине с пустым, ничего не выражающим лицом. Он вскидывает на меня взгляд, и я отшатываюсь, столько в нем холодной, злобной усталости. И боли пополам с яростью, и бессильного, опустошающего гнева, и вместе с тем животной, безысходной покорности судьбе. — Умер он, — говорит мужчина, отводя взгляд. — Кто? — я не узнаю свой голос. Этот задушенный хрип не может принадлежать мне. Эта фраза не может принадлежать мне. —Юнец твой. Милдред. И больше я ничего не помню.