Изнанка

Земля здесь в апреле уже мягкая, жирная, податливая. Лопата легко уходит в нее по самый черенок, особенно уже после того, как укрепленный корнями травы верхний слой остался позади. Травы здесь, правда, уже нет - только корни и остались, но уже к следующему году поле битвы зазеленеет, покроется желтыми душистыми соцветиями могильника. Спина болит от многочасовой работы лопатой, руки ноют, отросшие волосы лезут в глаза, меня мучает удушливая боль в легких, но я продолжаю копать. Кто-то же должен копать братские могилы. День, кстати, выдается теплый, ясный, весенний. На далеком синем небе ни облачка, воздух прозрачный и чистый, южный ветер приносит с полей густой травяной запах. Красивый день, как на открытке. Этот контраст такой яркий, такой до дрожи неуместный. Трупы сложили в большие кучи, как дворник - листья, готовятся погребальные костры. Я не знаю, в какой из этих куч лежит Милдред. Тот мужчина, отводя взгляд, сказал, что он умер быстро, от удара в сердце. На Милдреде была добротная кольчуга, такую не пробить, не добраться до сердца, но я только киваю на эту очевидную ложь. Не хочу думать о том, как он умирал. Вскопанный прямоугольник земли глубиной мне по колено, и я позволяю себе небольшую передышку. Задираю голову наверх и смотрю в далекое голубое небо. Хочется оказаться очень далеко отсюда. Хочется домой. В Средиземье быстро учишься жить одним днем, сиюминутной потребностью. Получать удовольствие от того, что у тебя есть вода, ты сыт или спишь сегодня в тепле, что не будет, например, дождя или сильного ветра. На завтра ничего не загадываешь и не откладываешь, потому что кто знает, что там завтра будет. Ты жив сейчас - и это уже половина успеха. Люди здесь мрут, как мухи. Чертов Рохан. Год за годом, раз за разом Рохан отнимает у меня все. Война отбирает у меня все. Сложно не верить в смерть, если она у тебя под носом. Если тебя тычут в нее, как неразумного щенка в наделанную лужу. Со временем даже начинаешь относится к ней пренебрежительно: на редкость неразборчивая дама. Милдред мертв. Я жива. Все еще. Каким-то чудом, больше походим на издевательскую насмешку. Не знаю, как к этому относиться. Милдред мертв, лежит сейчас где-то в одной из этих куч, холодный и изжелта-бледный, по нему ползают мухи, а через несколько часов огромный погребальный костер сотрет последний след его существования. Останется только жирный мажущийся пепел, смешанный с пеплом других таких же невезучих. Милдред уже несколько часов как мертв, а где-то там еще живая мать пока не знает об этом. Аовель верит и ждет с войны своего мальчишку, своего непоседливого бойкого любимого сына, не зная, что ждать ей уже некого. И я не могу, не могу, не могу ей об этом сказать. Подойти, посмотреть в ее полные слепой надежды глаза на осунувшемся старческом лице, и убить одной короткой фразой. Соврать, что он умер быстро. Что прямо в сердце, что не испытывал этой жуткой агонии подступающей смерти. И тем не менее мне придется это сделать. Больше некому. Больше, как всегда, некому. Я зло, бессильно выдыхаю сквозь стиснутые зубы, и принимаюсь копать дальше. По вискам градом катится пот, срывается с носа солеными каплями, но я ничего с ним не делаю. Втыкаю лопату в землю, выгребаю горсть черной и жирной от перегноя земли, выкидываю. Все. Очередная яма темнеет на меня большой уродливой рытвиной. Все. Хватит с меня. На негнущихся ногах я бреду прочь, сама не знаю, куда. Вещей у меня никаких нет, все забрал Леголас еще тогда, на берегу ледяного ручья, а потом все так закрутилось, что стало не до того. В Хельме у меня нет какого-то определенного места, идти мне там некуда, разве что по коридорам слоняться; в горы сейчас не пойдешь: в платье с чужого плеча, в мягких и красивых, но совершенно не приспособленных для альпинистской деятельности полусапожках, без еды, воды, огнива и плаща в апрельскую стылую ночь даже я не рискну туда сунуться. Сидеть в коридорах крепости, как и прочие бродяги... Честно, лучше сгинуть в горах. Чем дальше я иду, тем четче прослеживаются впереди очертания Леса и группы людей, стоящих словно бы в отдалении. Лес - не такой уж и плохой вариант. Подожду там пару часов, приду немного в себя, утрясу царящий в голове сумбур а заодно пропущу сам процесс сожжения тел. Не хочу смотреть на людей в огне, даже если они и мертвые. Просто не могу. Я собираюсь обогнуть разговаривающих по широкой дуге, но, видимо, не выходит: меня замечают. — Аданет! — радостно вскрикивает кто-то, и до меня не сразу доходит, что обращаются ко мне. Оборачиваюсь и сглатываю тугой комок в горле. Осторожно подхожу, стараясь ни на кого не смотреть и не приближаться на расстояние удара. Кто знает, как они отреагируют на меня теперь. — Аданет, — тихо, с ласковой радостью здоровается Арагорн, слегка склоняя голову в мою сторону, и от звуков его родного, знакомого голоса не выдерживаю: кидаюсь к нему, резко, забыв про чертово платье, и буквально падаю в его объятия, стискиваю его так крепко, что ему скорее всего больно. Большие и такие знакомые руки Бродяжника гладят меня по голове, словно маленького ребенка. Я трясусь у него в объятиях то ли от счастья, то ли от долго сдерживаемых сухих рыданий. — Арагорн, — выдыхаю я, цепляясь измазанными в земле костяными пальцами за его чистую одежду. — Бродяжник. Эстель. Надежда. Знал бы кто, как я рада, что ты жив. Отстраняю его на расстояние вытянутой руки и критически осматриваю, не переставая улыбаться. Слегка осунувшийся, все такой же смуглый и высокий, с длинным порезом на щеке, с черными, угольными волосами с ниточками ранней седины, с этим лучистым, пронзительным взглядом синих глаз, красивый и статный будущий король. — Ты будешь великим и мудрым правителем, — говорю я ему, испытывая иррациональное чувство гордости. А потом куда тише добавляю, слегка улыбаясь: — И прекрасным отцом. Арагорн выглядит ошеломленным несколько секунд, а потом тихо смеется вместе со мной. Я перевожу взгляд на Гимли, и обнимаю его тоже. Насупившийся было гном быстро оттаивает и смотрит на меня с живым интересом. Все словно возвращается на круги своя, в те веселые времена, когда все были еще живы и счастливы, и грядущее зло было близким, но абстрактным, когда ночные посиделки возле костра связали нас всех узами куда более крепкими, чем узы любой клятвы. Я поворачиваю голову влево и натыкаюсь взглядом на старика в белом плаще. Моя улыбка меркнет. Гэндальф. Он не может не помнить, чьи руки столкнули его тогда в пропасть. Маг пронзительно смотрит мне в глаза. В глаза своего убийцы. Гэндальф хлопает по шее своего верного коня и подходит ко мне, а мне все чудится, что он вот-вот оступится и полетит вниз, совсем как тогда. Раскинув руки, полный боли от осознания неожиданного предательства, но еще не до конца верящий в него. Это падение много раз снилось мне в кошмарах, ярких, реалистичных до дрожи и полных немого беззвучного крика. Так продирающе страшно было осознавать, что это могло быть колоссальной ошибкой, настоящим убийством ради всеобщего блага. Не могу выдержать его взгляд и смотрю поверх его плеча, сжимая губы в тонкую бескровную ниточку. В этот момент я всерьез готова ко всему. К медленной или не очень смерти, к разоблачению, к удару, к какому-ничуть жутко неприятному колдовству, да к чему угодно. Думаю, если маг решит меня убить, я даже сопротивляться не буду. (Вру. Буду, конечно. До последней капли крови, до последней мысли, из последних сил буду цепляться за жизнь). Гэндальф не делает ничего из этого. Гэндальф начинает говорить, но, ради Эру, лучше бы он молчал. — Ты прошла долгий путь, и не твоя вина, что путь этот был труден и опасен. У тебя отважное сердце и холодный разум, Аданет, и я не буду винить тебя за допущенные ошибки. Рано или поздно каждый из нас сталкивается с выбором, который непросто сделать. Не бывает хорошего и плохого, есть только сделанный выбор и его последствия. Когда-то ты приняла решение, и вот что стало. Лишь ты вправе решать, во благо оно было или во зло. Старый волшебник качает головой. — Гэндальф... Доводилось ли тебе убивать одну больную овцу, чтобы спасти все стадо? — тихо спрашиваю я, по-птичьи склонив голову набок. Взгляд мага темнеет, наливается свинцом, но я упрямо продолжаю гнуть свою линию. — То, что я сделала... То, что мне пришлось тогда сделать... Это было самым омерзительным, подлым, бесчеловечным поступком за всю мою жизнь, но это был единственный способ. Если бы я смогла вернуться в прошлое, я сделала бы это снова. Можешь меня ненавидеть, я заслуживаю ненависти, но я знала, что Гэндальфу Серому не хватило бы сил на то, что может Гэндальф Белый. — Я не держу на тебя зла, Аданет. Прости и ты себя, — говорит маг и растягивает губы в улыбке, опираясь на посох. Неосознанно я начинаю отступать назад, слегка пригнувшись. Посох Сарумана, когда Господин пребывал в дурном настроении, жил своей жизнью. Прилететь могло кому угодно и в каких угодно масштабах, поэтому шугаться от посоха рассерженного мага вошло в привычку у каждого постоянного жителя Ортханка. Осознав свое положение и то, что я медленно отступаю назад от мага и вот-вот сбегу отсюда к чёрту на рога, я стараюсь как можно незаметнее вернуть себе естественную позу и при этом сохранить бдительность, не пропустить возможного нападения. Разумом я понимаю, что маг не причинит мне вреда, но инстинкты, обостренные до предела пребыванием на вражеской территории (ненавижу, ненавижу, ненавижу!!!) отодвигают разум на второй план. В Рохане я всегда в первую очередь чувствую себя животным, а уже потом - человеком, способным на осознанные поступки. Когда-то давно именно инстинкты помогли мне, беспризорнице с изуродованным телом и разорванной в клочья душой, выжить на улицах. Долгие два года я жила, словно крыса, питаясь объедками и через раз, среди холода, грязи, болезней и жесткой иерархии трущоб. В воспоминаниях того времени единственным четким пятном всегда оставалась боль. Боль от постепенно затягивающиеся и раскрывающихся снова шрамов, острая голодная боль в животе, если не есть совсем ничего больше трех дней, боль от бесконечных пинков, от камней, которые кидали в меня роханские дети, стараясь попасть в голову, непрекращающаяся тяжелая боль между ребер, пришедшая вместе с удушливым кашлем после первой зимы на улице, боль поменьше: от ссадин, вырванных с корнем ногтей, от укусов вшей или мелких насекомых, великое множество которых обитало в сопревшем сене отстойных конюшен, в которых таким как я иногда разрешалось спать. Меня передергивает от одного упоминания тех лет. Если и есть что-то более унизительное для человеческой личности, чем жизнь в абсолютной нищите и в абсолютной покорности, то я этого не знаю. Стискиваю зубы и заставляю себя выпрямиться, расслабляю плечи и ноги ровно настолько, чтобы поза перестала казаться напряженной, но не перестала ей быть. Я все еще готова сорваться с места в любой момент, но это уже не так бросается в глаза. Можно считать мое нынешнее поведение глупостью. Я называю это разумной предосторожностью. Сейчас настороженность во мне мешается с зарождающейся злостью. Я смотрю в глаза этому серому всепрощающему магу, чувствуя, как изнутри поднимается волна удушливой, долго подавляемой злости. — Не держишь зла? Ты меня прощаешь? — шиплю я, противно осклабившись. От злости говорить получается едва слышным шепотом, цедя слова сквозь зубы. Остатки благоразумия заставляют меня перейти на русский, потому что остановиться я уже не могу. — Жалкий трус! Подлая, лицемерная тварь! Ты НИЧЕГО не знаешь и смеешь меня осуждать?! Смеешь осуждать хоть кого-нибудь, когда сам позорно прячешься за спины других?! Кто, кто, скажи мне, сейчас страдает больше всех? Гэндальф, который несет кольцо где-то в мертвых топях? Или, может быть, Гэндальф, который хоронит своего сына? Или Гэндальф, который отправлен в самое пекло, в самую гущу войны? Гэндальф в плену у орков? Кто? Почему, если у тебя столько силы, ты ничего не делаешь?! За тебя воюют другие, а ты отсиживаешься в стороне и жиреешь на чьей-то боли, как мерзкий серый паук! И после этого ты смеешь обвинять меня? Ты омерзителен, Гэндальф Серый. Я отшатываюсь от него, резко прекращая свою обвинительную речь, не сказав и половины. Чувствую, как злость сдувается, словно воздушный шарик, оставляя после себя ощущение пустоты и серой липкой грязи. Мои обвинения — пустой звук, попытка перевести стрелки, найти виноватого и скинуть со своей совести груз принятого когда-то давно решения. Мне кажется, что даже если бы маг устроил мне подобную отповедь, даже если бы все мои отвратительные поступки всплыли и показались без прикрас, я бы чувствовала себя менее паршиво. Со злости пинаю мелкий камушек и по-детски топаю ногой. Видимо, моя нервная система не выдерживает нагрузки и выдает такие вот скачки настроения. Иначе объяснить свое истеричное поведение я не могу. — Все в порядке. Мы победили, — говорит мне Арагорн, пытаясь помочь и поддержать. Я не сразу понимаю, к чему была эта фраза. Доходит до меня позже. Гэндальф опоздал. Никто не говорит этого в слух, но молчаливое обвинение витает в воздухе, и по тому, как почти каждый встреченный Гэндальфом воин отводит взгляд, понятно — не простят. Маг опоздал совсем немного, около часа или вроде того, но опоздал. Пришел тогда, когда помощь уже не требовалась: некому помогать. Теперь никто не узнает, что было бы, объявись Гэндальф с подмогой чуть раньше, потому случилось что случилось. И каждый труп, лежащий в большой куче под крепостными стенами, — немое доказательство неоспоримой вины. Мне становится еще хуже, когда я понимаю, как тяжело на самом деле приходится магу. Я говорила, что он обвиняет, не зная НИЧЕГО, и в то же время сама поступала так же. В конце концов, у него, как и у меня, могли быть причины самоустраниться от войны. — Спасибо, — говорю я сразу всем, только сейчас замечая, что в компании не хватает остроухого. — А где Леголас? Молчание. Провальные попытки встретиться с кем-то взглядом. Нет. — Где он? Пожалуйста. — Где Леголас? Что с ним? Голос дрожит. В голове пусто, как в вакууме. Воздух внезапно становится тяжелым, густым, вязким, а вдохи и выдохи мелкими. Пальцы до побеления костяшек вцепляются в грубую ткань платья. Молчание. ...пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... — Леголас в палатах врачевания. Он храбро сражался, был ранен и до сих пор не приходит в себя, — отвечает мне кто-то. Я стою, пытаясь вспомнить, как делается вдох, и постепенно осознаю сказанное. Жив. Облегчение, настолько сильное, что почти болезненное, продирает меня изнутри. Ломает ребра, душит, выворачивает, оседает в горле хрустким стеклянным крошевом. Он жив. Он не умер, как Милдред, он все еще здесь, а не в куче трупов, сгорающих у меня за спиной. Мне хочется плакать. — Отведи, — получается хрипло. Вызывается Арагорн. Ну надо же. Бездумно рассматриваю его широкую спину, обтянутую простой, но чистой рубахой. Я не очень хорошо осознаю себя, но не особенно стараюсь вернуть себе разум. Если начну думать, снова будет больно. Снова будут стеклянные глаза Милдреда и такие же стеклянные - Аовель, будут выпотрошенные трупы и много крови. Леголас кажется мне слишком светлым для этого всего. Смерть не может быть красивой. Смерть отвратительна, омерзительна, ужасна. С ним не может, не может этого случиться. Мы идем по коридорам, а кажется, будто на казнь. Будто время, отведенное нам всем в этом мире измеряется уже не сутками - часами. И я отстраненно пониманию, что скоро все кончится. Совсем скоро. Останавливаемся перед дверью. Входим. Здесь неестественно яркий свет и воздух горький от трав. У окна стоит крепкая кровать, застеленная кипенно-белыми простынями. Эльф лежит совершенно неподвижно. Кажется, даже не дышит. Вру. Конечно, дышит. Я подхожу опасливо, стараясь не смотреть на его лицо. Только на руки, сложенные на животе, как у покойника. Сейчас эти руки больше похожи на мои. Бледные, покрытые ссадинами, только какие-то неестественно неподвижные, какими никогда не бывают у людей в сознании. Два бело-красных неподвижных паука. Изучаю бескровные полукружья ногтей, аккуратные фаланги пальцев, стертые в кровь подушечки, свезенные костяшки с застывшей на них буро-ржавой коростой, широкие, но изящные запястья с продавленной полоской, оставленной, возможно, наручами. Боюсь смотреть дальше. Внутренности сводит от подступающей душной паники. Я знаю, как выглядят раненые всего несколько часов назад воины. Они стонут, мечутся, плачут от боли даже без сознания. Они не лежат неподвижно, словно изваяния. — Чем его ранили? — на всякий случай спрашиваю я, хотя знаю ответ еще до того, как целительница, неодобрительно поджав губы, демонстрирует мне необычно узкий металлический наконечник, вытащенный у эльфа, судя по всему, из бедра. Заставляю себя глубоко вздохнуть и выдохнуть перед тем, как убедиться в своей догадке. Лучше бы я была неправа. Яд. Тот самый яд, который отдал мне Саруман в нашу последнюю встречу. Его получали из листьев одного высокогорного растения, которым по весне были покрыты подветренные склоны окружающих Ортханк гор. Столовой ложки яда хватало на сотню орочьих лучников. В маленьких концентрациях яд убивал медленно. Противоядия нет. Выходит, приговор вынесен. Никто, кроме меня, пока еще не знает, что Леголаса ждет в ближайшие пару недель перед окончательной и неминуемой смертью. — Ацелас? — спрашиваю и сама, наверное, удивляюсь, как тускло и неестественно ровно звучит мой голос. Целительница смотрит на меня, качает сожалеюще головой. Знаю. Не поможет. Да и нет сейчас этой целебной травы - не сезон, слишком рано. Разворачиваюсь и выхожу из палаты мерным деревянным шагом. *** Мне отвели комнату. Вот радость-то. Сижу на застеленной кровати, обхватив себя руками, и бесцельно пялюсь в одну точку. Мне холодно. Кажется, в том ледяном ручье было теплее. На вытесанный каменный пол комнаты падают длинные сумрачные тени. Скоро рассвет. Кажется, я просидела так всю ночь. Меня душит холодный серый камень, этот затхлый холодный воздух; хочется содрать с себя кожу и скрести ее ногтями, лишь бы избавиться от налета жирного пепла, который тяжелым облаком окутал долину. Ветра не было, и эта черная копоть до сих пор стоит над полем битвы. В комнате темно и холодно, совсем ничего не слышно. Глухая тишина снаружи вторит столь же глухой тишине внутри. Под ребрами, по диафрагме расползается тупая боль. Встаю, чтобы налить себе воды, выпиваю ее залпом и снова опускаюсь на кровать. Я должна была уйти. Сейчас я должна быть где-то в горах, на пути к Изенгарду, ведь все сроки давно вышли. Но я здесь. Но я не могу заставить себя уйти, пока он еще жив. Эльф там, несколькими этажами ниже, его организм пока еще борется с ядом, хотя битва уже проиграна. Вскакиваю и начинаю метаться по комнате, не в первый и не в последний раз за эту страшную ночь. Апатия и активность сменяют друг друга, это вроде нормально. Вдруг одна маленькая мысль проскальзывает в моем уставшем мозгу, и эта мысль заставляет слабеть колени: она принесла надежду. Мне нужно его увидеть. Прямо сейчас. Стаскиваю со спинки стула плащ и накидываю его прямо поверх ночной сорочки, пытаюсь обуться, но руки трясутся, и я, плюнув на все, выскакиваю за дверь босиком, на ходу привычно закутываясь в чужой плащ. Я не помню план Хельма, да и не знаю его, но маршруты, по которым вчера вели меня до комнаты, вдруг всплывают в голове с поразительной точностью, и я бегу коридорам, отсчитывая про себя повороты, нелепо взмахивая руками на каждом из них, потому что удержать равновесие на моих дрожащих коленках трудновато, спотыкаюсь, падаю, но не замечаю этого и бегу дальше, проклиная чертов подол чертовой сорочки, чертово время, которого у меня нет, ледяной шершавый пол... Сердце бьется о ребра словно сумасшедшее, этот стук отдается в ушах и кажется мне таким громким, что меня удивляет, как от не перебудил весь Хельм. Мне нужно туда, к нему, потому что я несу ему надежду! Леголас лежит отдельно от остальных раненых, принц все-таки. Толкаю дверь к нему, она не заперта. Конечно, не заперта. Целители не могут тратить драгоценное время на отпирание дверей, если речь пойдет о спасении жизни. Здесь темно, и я почти ничего не вижу. Очертания кровати тонут в сумраке, сереет узкий просвет окна-бойницы на стене, тусклые блики дрожат на ровной глади воды в графине, а сама вода кажется черной, чернильно-синей. Пахнет лечебными травами, их горький резкий запах перебивает все другие запахи в комнате. Острое чувство дежавю заставляет меня вспомнить давний, еще лориэнский сон. Мягко, стараясь не шуметь, подхожу к постели и опускаюсь на пол, рядом с изголовьем. Все во мне замирает, обращается в слух. Жадно вслушиваюсь в тишину, в ровное, но с проскальзывающими хрипами дыхание Леголаса. Яд начал разрушать легкие. Провожу рукой по постели, пока не нащупываю сухую, нестерпимо горячую руку. Жар. Предрассветная мгла не дает свету затопить палату, не дает разглядеть остальные симптомы, но мне достаточно и этого. — Ты просто потрясающий везунчик, остроухий, ты знаешь об этом? Уже три сотни лет в Изенгарде не смазывают стрелы ядом, от которого есть противоядие, а ты вот откопал где-то такой раритет, — фыркаю я, хотя на самом деле готова позорно разреветься от облегчения. Прежде чем подняться, не удержавшись, целую его в ладонь. Будет жить. Нужно только найти одну жуть какую редкую траву, которая не растет по эту строну гор, выкопать ее корневища, высушить их и приготовить настой, и желательно управиться за три дня. Кажется, мне снова придется совершить невозможное. *** — Арагорн, мне нужен твой конь! — с этими словами я без стука врываюсь в отведенные Бродяге покои. Он сидит за столом, среди книг и карт, а комната освещена свечами. Видимо, не у меня одной выдалась бессонная ночь. Арагорн поднимается мне навстречу, протирает уставшие глаза и оглядывает мой сумасшедший прикид. Его брови ползут вверх, а лицо принимает выражение легкого недоумения. Знаю, видок у меня сейчас тот еще: грязная, изодранная сорочка (извини, неизвестный владелец плаща, я его потеряла), торчащая из волос солома, грязные ноги, разбитый нос и заплывший глаз. Особенная истрепанность объясняется тем, что я попыталась добыть себе коня нелегально и пробралась с этой целью в конюшню, где получила за самоуправство сначала от коня (слава Эру, не сильно), а потом от сторожа (пришлось отомстить). — Зачем тебе мой конь, Аданет? — спрашивает Бродяжник, возвращая лицу прежнее выражение. Слегка морщусь на это прозвище, но прекрасно понимаю, что сама виновата и надо было представляться. — Леголас ранен отравленной стрелой. Этот яд убивает человека за трое суток, но от него существует противоядие. Только это противоядие растет по другую сторону гор, и потому мне нужен быстрый конь. Я не знаю, сколько у нас времени, но в любом случае меньше, чем нужно. — Ты знаешь этот яд? — мгновенно подбирается Арагорн. Усталость слетает с него, словно тяжелое покрывало, на смену ей приходит та же неистребимая надежда, что бурлит и во мне. — Да, — киваю. — Знаешь, как готовить лекарство? — В теории. — Идем. Арагорн указывает мне на выход, тушит свечи и гремит ключами, закрывая комнату. В его жестах проскальзывает тщательно подавляемая суматошность, и я только отворачиваюсь, опершись спиной о стену. Делаю вид, что не вижу его беспокойства. Мы идем совсем недолго, потом Бродяжник отделяет один ключ от связки и открывает очередную дверь. Это кладовая, здесь запас зерна и каких-то солений, а в одном из углов на дубовых бочках лежат сваленные в кучу чьи-то вещи. С удивлением и радостной дрожью понимаю, что не чьи-то — мои. — Переодевайся. Еды не бери, пойдем налегке, — с легкой, почти неуловимой улыбкой говорит Бродяжник, опираясь плечом о косяк. Он следит за мной взглядом, и сейчас я понимаю его без слов. — Спасибо. Он тоже меня понимает. Понимает, что я благодарю его за то, что не бросил в одиночестве, а вовсе не за возвращенные вещи. Арагон улыбается чуть шире и прикрывает дверь, давая мне возможность переодеться. Снимаю с себя ненавистную сорочку, мокрую и изорванную, ей вытираю с себя кровь и грязь: одежда, в отличии от меня, чистая. Натягиваю штаны, раздираю сухую часть сорочки на полосы и обматываю ими ноги (вместо носков), через голову натягиваю хрустящую от чистоты рубаху и чувствую, как трутся об нее затвердевшие на холоде соски. Темно-зеленая жилетка (подарок Мерри), стоптанные сапоги, которым уже ничто не поможет, плащ (наконец-то мой), походный мешок с вещами первой необходимости... Вроде все. Легко выхожу наружу, наконец-то в полной мере ощущая себя собой. Молча киваю Арагорну и иду за ним вниз, на улицу. Каждый шаг порождает гулкое эхо из-за вбитых в подошвы сапог гвоздей. Зимой в горах на обледенелых камнях это нехитрое приспособление не раз спасало мою шкуру. Бродяжник уходит предупредить всех о нашей отлучке, а я стою на крепостной стене, обуреваемая странными чувствами. Ветер внизу гоняет темное пепельное марево; потихоньку светлеет. Милдред умер, Леголас умирает, а Война едва дошла до середины. Нужно торопиться, а я жду. Когда все успело так крепко запутаться? Когда простой и понятный довоенный мир раздробился, раскололся как разбитое стекло? Почему жизнь Леголаса, который, в общем-то, мне никто, заставила меня бросить Сарумана? Почему я здесь, маюсь от нетерпения, боюсь не успеть, мысленно умоляю Арагорна поторопиться? Почему? Зачем я в этом Средиземье? Есть ли у меня какая-то цель, или меня просто занесло сюда, словно обломок потерпевшего крушение корабля? В нормальном мире для меня уже нет места. Там нет места ни для кого из нас. Вместе с Милдредом я утратила его. Кажется, какая-то часть меня умерла вместе со всеми, кто пал в этой кровавой бойне за Хельм. Там внизу стелется пепел. Та Ирэн Эрон, которая плакала над учебником, видела сны о доме, надеялась на чудо, каждую осень навещала разрушающуюся деревню, Ирэн Эрон, которая помнила о том, что когда-то не была Ирэн Эрон, умерла вместе с ними. От нее остался жирный пепел. И я. "Прорвемся" Конечно, прорвемся, Хват. Обязательно. Арагорн зовет меня седлать лошадей, и я легко спускаюсь вниз. Оглядываюсь на Хельм в последний раз уже со спины лошади, рассеянно пропуская между пальцами шелковистую гриву. Когда я вернусь сюда, все будет уже решено. — Пожалуйста, дождись меня, — прошу, на секунду крепко зажмурившись. Мы скачем вдоль крепостной стены и пока еще бледный рассвет нагоняет нас. Обтесанный камень искрится и изредка взблескивает нам в глаза, ветер бьет в лицо, наконец избавляя от въевшейся затхлости, и вдруг теплое желтое пятно накрывает нас, высвечивает медово-золотым стены, лошадей, траву, молодую листву подступившего Фангорна, бьющиеся на головокружительной высоте знамена, высокие башни и далекие звонкие ручьи... Встало солнце.