Изнанка

Предупреждения к главе: 1) Глава, в которой ИЭ видит Леголаса голым при очень неловких обстоятельствах. Автору самому стыдно, и вообще, это вышло случайно. 2) Автора не хватило на привычную дозу ангста, так что... Никаких соплей и эмоционального напряжения. Автор бережет вас для следующей главы 3) И уже традиционно: Ирэн-размазня

~оОо~

Узкая тропа уходит круто вверх по мокрым серым камням. Идет дождь. Ливень. Вода звонкими холодными ручьями сбегает с горных вершин. Арагон пытается развести костер, пока у него ничего не выходит. Мы сидим с ним в одной из неглубоких пещер, пережидаем нежданное ненастье. Сквозь зажмуренные веки вижу отблески далеких еще зарниц, слышу усиливающуюся дробь тяжелых водяных капель, ощущаю духоту и влагу. — Сколько еще идти? — спрашивает Бродяжник, перекладывая намокший с одной стороны трут на другую, более сухую сторону. — Двое суток хорошей погодой, — отвечаю я, надавив костяшками мокрых грязных пальцев на слипающиеся веки. — Есть путь короче? — продолжает он, усердно орудуя огнивом. — Милей севернее есть спуск в пещеры, но он будет затоплен уже к полудню при нынешнем раскладе. Есть крепкая дорога в обход, но она длиннее в разы. Легче подождать ослабления ливня и пройти здесь. Если не будет привалов, то за остаток дня и ночь мы покроем это расстояние, — я пожимаю плечами и подтягиваю к себе ноги чтобы не мешаться Арагорну в тесноте пещеры. — Идти ночью в горы рискованно, — искры вспыхнувшего пламени освещают его сосредоточенное и встревоженное лицо. Дождь усиливается, а вместе с ним застилает горы густая мгла, будто глубокие сумерки решили наступить еще до полудня. — Риск оправдан, — пожимаю плечами я. Арагорн смотрит на меня долго и как-то неоправданно печально. — Твое сердце избрало тяжкий путь, Аданет. Не каждому он под силу. — У меня на родине говорят, что нам доводится пережить ровно столько испытаний, сколько мы способны выдержать. Не больше, — отвечаю я, а потом добавляю, заразившись от Бродяжника странной печалью: — Но и не меньше. — У тебя на родине живет мудрый народ. Хотел бы я посетить ее однажды, — Арагон откидывается спиной на холодную пещерную стену и ободряюще мне улыбается. — Мой дом далеко. Так далеко, что можно идти всю жизнь, а обратно всё равно не вернешься. Ты нужнее здесь, — я отвожу взгляд. Дождь усиливается. Похоже, мы застали первую в этом году весеннюю грозу в горах - не лучшее стечение обстоятельств. Вытягиваюсь, насколько мне позволяет ограниченное пространство, хлопаю по карманам штанов и вытаскиваю камешек. Серый с зеленоватым прожилками, гладкий и удобно ложащийся в руку - тот самый, что я подобрала еще до встречи с Глорфинделем. Как же давно это было! Я улыбаюсь, отгоняя печаль, и верчу камешек в ладонях от нечего делать. — Мы спасем его, — вдруг говорит Арагорн, видимо, неверно растолковавший мое длительное молчание. Я швыряю камешек в стену пещеры, он со звонким стуком отлетает и, подпрыгивая, подкатывается к моему покрытому застывшей грязью сапогу. — Не сомневаюсь. *** — Стой! — шиплю я сквозь стиснутые зубы, резко дергая Арагорна за рукав. Тропа петляет между редкими чахлыми деревцами, на ней никого нет, но что-то явно не так. Спустя секунду неподвижности я даже понимаю, что. — Кто-то прошел этой тропой совсем недавно. Он был один, шел налегке и быстро. Нет, даже бежал. Арагон, с тропы нужно сойти, немедленно. Не оставляя следов. Бродяжник хочет что-то спросить, но натыкается на мой взгляд и, покачав головой, жестом отсылает прочь, а сам заметает следы. Я послушно взбираюсь на большой нависающий над тропой валун, а после, подтянувшись и поморщившись от боли в плече, забираюсь еще выше и жду Арагорна, отколупывая подобранной палочкой липкую грязь с сапога. Спустя пол минуты мы снова в сборе и идем вдоль тропы не самым удобным, но явно более безопасным способом. Я жестом прошу Бродяжника оставить расспросы и мысленно благодарю небеса за то, что он меня слушается. Не проходит и трех минут, как внизу, на тропе, появляется человек. Он идет быстрым бесшумным шагом, придерживаясь тени и словно бы сливаясь с подлеском. На нем одежда непривычного кроя, на голову накинут коричневый платок и как-то по-хитрому замотан на манер тюрбана, к поясу приторочена дорожная сумка - пустая или полупустая, рядом с ней в коротких ножнах торчит рукоятка кинжала. Замираю и разрешаю себе двинуться только тогда, когда фигура будущего убийцы (а в том, что человек шел убивать, я не сомневаюсь) скрывается в отдалении. На всякий случай мы не спускаемся на тропу, но время показало, что можно было обойтись и без таких предосторожностей – когда мы дошли до места, где охотник настиг свою жертву, мы обнаружили их обоих мертвыми: уже известный нам человек лежал с собственным кинжалом в сердце, полусидя у скалы, а второму участнику живейшей дискуссии просто свернули шею. — Надеюсь, больше нам такого не встретится. Помоги убрать тела, пожалуйста, — меня передергивает, но голос звучит достаточно ровно. Я очень надеюсь, что эти двое просто не поделили что-нибудь, потому что если это то, о чем я думаю, то у нас очень и очень большие проблемы. — Что здесь произошло? — Бродяжник обходит их по кругу, приноравливается. Я обшариваю того, со свернутой шеей, и нахожу то, что ожидала и боялась увидеть. Под одеждой и кожаной броней, примотанная бинтами к животу убитого находилась маленькая коробочка размером где-то с два спичечных коробка. — Вот этот... — я с усилием спихиваю с тропы под откос тело жертвы, а потом демонстрирую Арагорну коробочку. — ...нес вот это в Рохан, за что и поплатился жизнью. Осматриваю неудачливого охотника и понимаю, что он еще жив, но только потому, что кинжал не вытащили. Его узкое, вытянутое к низу лицо с широким лбом и горбатым носом можно назвать даже красивым, если бы не печать подступающей смерти. — Извини, дружок, помочь ничем не могу, а ждать пока сам умрешь у меня времени нет, — с притворным сочувствием говорю я, резко выдергивая из груди кинжал. — Змей! — с неожиданной для умирающего силой успевает выкрикнуть он, а потом рот его распахивается беззвучно, и из него на одежду вытекает слюна с кровью. Неудачливый убийца безумно водит выпученными глазами, пока не впивается взглядом в меня. "Змей" — беззвучно шепчут его губы, растягиваясь в последней кровавой усмешке. *** — И что это было? — хмуро спрашивает Бродяжник, вытаскивая из волос паутину. — Предупреждение, — лаконично отвечаю я, стараясь выплюнуть попавшего в рот паука с минимальным ущербом для обеих сторон. Получается с третьей попытки. — Аданет... Что происходит? Арагорн бывает на диво настойчив, когда думает, что его друзьям угрожает опасность. Я тонко улыбаюсь, но не решаюсь открыть рот - еще одного слишком близкого знакомства с паукообразными мне не хочется. Заговариваю я только тогда, когда опаутиненный участок оказывается далеко позади. — Видишь, сколько на тропе паутины? Ее много, потому что тропой редко пользуются, нас всего с десяток тех, кто знает о ней. И поверь, мы друг друга обычно предупреждаем. А вот тогда паутины не было, но были ее обрывки, которые смыло бы дождем, если бы паутину разорвали до ливня. Значит, по тропе кто-то прошел совсем недавно. И этот кто-то чужак. Он бежал - следовательно, не знал тропы. По этой тропе нельзя бежать - сразу обнаруживаешь свое присутствие. Он попал на тропу случайно. Скорее всего - заблудился. Заблудиться в этой части гор возможно только в одном случае – если идти через Шелковый Путь и отстать от группы. В одиночку на Шелковый Путь даже я не сунусь. Однако кто-то, по-видимому, следил за ним от самого Пути с тех пор, как он отстал, и все-таки настиг свою жертву. Однако забрать то, за чем охотился, не смог - и это теперь у меня. Скорее всего, он предупреждал меня о том, что меня ждет такая же печальная участь, как и того не очень умного бедолагу со свернутой шеей. — Что же там? Что он нес? — тихо спросил Бродяжник, поджидая меня. Я начинаю уставать от этой ходьбы, день клонится к закату. — Наркотик. Что-то вроде смеси героина с опиумом, хотя ты всё равно не знаешь, что это... — морщусь, пытаясь вспомнить слово, которым в Средиземье обозначают эту смесь. Слово вертится на языке, но вспоминаться не желает. Подсказывает Бродяжник: — Дурман. Арагорн не спрашивает. Он знает, что перед ним, и в его глазах на миг мелькает страх пополам с обреченностью. — Да, дурман. Дикая смесь, порабощающая разум, дарующая блаженство и несущая смерть, — задумчиво, раздельно и четко выговаривая каждую букву говорю я, пытаясь вспомнить, чьи слова сейчас повторяю. — И что же делал этот человек в горах? — Арагорн прерывает мои размышления, поглядывая на коробочку с дурью. — Дурман официально запрещен, однако нигде нет такого большого скопления зависимых от него, как в Рохане. Шелковый Путь - тайная и очень опасная горная дорога, проходящая через Рохан и Гондор от Харада. Нельзя найти Путь, его может показать тебе тот, кто давно им ходит. Шелковым Путем пользуются торговцы дурманом, наемники и контрабандисты, темный народ, причем каждый принадлежит большей преступной системе, которая и обеспечивает определенного уровня безопасность ценного груза на Пути. Никому не хочется проблем с синдикатом. Наш убитый нес дурман в страну коневодов контрабандой, надеясь сорвать большой куш, но кто-то оказался быстрее. Игры с организованной преступностью еще никому не сходили с рук... Меня передергивает. Никому, кроме... — В любом случае, у нас нет времени, — резче, чем нужно, я обрываю мысль и ухожу вперед, щурясь на постепенно темнеющее небо. Происшествие на тропе немного отвлекло меня, однако теперь мучительные мысли совершают новый виток. Вскидываю голову к небу и облегченно вздыхаю - тучи рассеялись. Сейчас новолуние, и без света хотя бы звезд в полной темноте путь был бы невозможен. Никак не могу привыкнуть к небу Средиземья. Здесь действительно другие звезды, яркие, близкие, их купол раскидывается огромным бархатным покрывалом, и каждая сияющая звезда кажется особенной, и видно молочно-кремовые завихрения далеких межгалактических газов, и чужие солнца слепят чувствительные глаза. Тропа кончилась несколько часов назад, мы вышли к большому горному плато и идем сейчас быстрым шагом вдоль него. Холодно. К ночи в воздух поднимается рой мелких ночных насекомых, они жужжат и периодически врезаются на лету в лицо, забиваются в глаза, рот и нос. Пахнет дождевой сыростью и совсем немного - начинающимся цветением. Шаги мягко шуршат в густой траве. Лес кончился вместо с тропой, вокруг нас поросшие травами склоны, гораздо более пологие, чем со стороны Рохана. Впрочем, это впечатление обманчиво. Через несколько часов ходьбы спуск станет гораздо круче, а травы не останется никакой. Я отключаю голову, разрешая себе чувствовать только усталость. Не хочу думать об эльфе. О том, что он может не выжить. О том, почему мне мучительно больно даже думать о таком. Не хочу думать о предупреждении и коробочке с дурью, которая жжет кожу даже через слой ткани. Не хочу пытаться вникнуть в смысл предупреждения. Не хочу ни о чём вспоминать. Ближе к рассвету начинают сильно болеть ноги, особенно левая. В сапог попал камешек, но мне не представилось случая его вытащить. Он натер мне мозоль и кровь с сукровицей хлюпают теперь в сапоге, отвлекая меня от ходьбы. Надо вытащить Леголаса. Надо. Вытащить. *** — Привал, — не терпящим возражений тоном говорит Бродяжник, усаживая меня на валун. Это первые слова, сказанные им за последние молчаливые сутки. — Ты еле на ногах стоишь. — Это единственная причина? — Пытаюсь подняться, но ноги действительно подкашиваются, я грузно съезжаю по камню вниз, на мокрую от росы землю и плюю туда же со злости. Ненавижу чувствовать себя беспомощной. Опираюсь рукой о камень и снова пробую встать - с тем же результатом. Ног я не чувствую, зато расползающуюся от плеча тупую ноющую боль очень даже. Видимо, растревожила трещину пока падала. — Арагорн. Мы идем дальше. На его лице отражается какое-то особенное недовольство, так смотрят на утомивших капризами неразумных детей. Словно я прошу у него луну с неба, слюну дракона и любовь Леголаса, никак не желая понять, что прошу невозможного. Третья попытка подняться увенчалась успехом. Стою. Не понимаю, правда, как, но стою. Покачиваюсь. — Мы. Идем. Дальше, — выплевываю я, делая пробный маленький шаг вперед. Вроде не падаю. — Аданет, это не только опасно, но и абсолютно бессмысленно... — Бессмысленно? Возможно, уже бессмысленно, — качаю головой, отворачиваясь. — Но я не могу остановиться, пока есть хоть призрачный шанс, что это может спасти Леголасу жизнь. Кутаюсь в плащ и на нетвердых ногах продолжаю спуск с оврага. На этот раз Арагорн не пытается меня остановить. *** Маленькое невзрачное растение оказывается в моих грязных дрожащих пальцах в полдень второго дня. *** Опять дождь. Я промокла до нитки и уже очень давно не спала. Особенно если считать полную раздумий ночь перед отправкой. Трясутся руки. Арагорн мечется рядом, его изводит собственная беспомощность. Нас всех изводит. Путаюсь в рецептуре, ругаюсь сквозь зубы, выплевываю изо рта мокрые грязные волосы, заправляю их за уши, а они всё равно лезут. Ломаю ноготь в попытке растолочь пестиком в ступке горсть сушеных зерен, и это почти провоцирует истерику. Подбирается ночь. Холодно. Эру, как же трясутся руки!... *** Лекарство у меня. Надо успеть. Пожалуйста. *** Третий день на исходе. Легкие горят, ног я не чувствую, а в голове какое-то мутное дрожащее марево. Я бегу. Перепрыгиваю через ветки, оскальзываюсь на мокрой лесной подстилке, хватаюсь за мох-корни-камни, не давая себе сорваться в пропасть, спускаюсь так быстро, как только могу, пока наконец кубарем не скатываюсь к подножию гор, освещенному лучами уходящего солнца. Чертов Хельм отсюда даже не видно. Задыхаюсь, слепо щурясь против солнца, и паника накрывает с головой – двое суток пути. Еще двое суток. Он не протянет. А я не могу не попытаться. Чертов эльф. *** — Остановитесь! Приказом Его Величества короля Теодена земли Хельмовой Пади велено закрыть для посещений! Передо мной стоит жирная свинья в грязном засаленном жилете, от которой разит перегаром. Маленькие поросячьи глазки этой твари заполнены злобой. Он издевается. Пальцы сосиски скрючились, а лоб покрылся испариной. И все это с наредкость чопорной миной и копьем, нацеленным мне прямиком в солнечное сплетение. Там, наверху еще и лучники сидят. Одно лишнее движение - и я труп. Останавливаюсь и медленно поднимаю руки вверх. Моя грудная клетка тяжело и часто вздымается, а сердце заполошно стучит о ребра. Я почти у цели. Счет идет на часы. Если не на минуты. — Пустите, — почти спокойно. — Кто вы? Приказом Его Величества... — Прости, но сейчас мне легче убить тебя, чем объяснить, зачем мне в Хельм, — ругаюсь я, пиная его по рукам и вышибая копье. Свин визжит и подпрыгивает, кричит что-то своим, а у меня так трещит голова, что я просто не могу это слушать! Удар — и жирный Свин с выражением удивления на заплывшем лице падает на спину, а из разбитого носа на грязный жилет и волосатую грудь падает кровь. Прежде, чем лучники наверху успевают среагировать, я вхожу под стены Хельма. Толстая стена, окружавшая крепость как еще один рубеж обороны, теперь сыграла мне на руку. Слышу топот множества ног и быстро стягиваю с себя плащ, запихивая его под жилетку и рубашку. Из набедренной сумки достаю позаимствованный у неудавшегося убийцы пестрый платок (не смогла удержаться, еще и кинжал себе оставила) и повязываю этот платок себе на голову, убирая под него грязные слипшиеся волосы. Мочу в луже рукав рубашки и наскоро очищаю от грязи свое лицо. Я как раз прячу руку за спину, когда люди рангом повыше Свина заходят под стену. Я напускаю на себя затравленный вид и прижимаю к "животу" свою костлявую в ссадинах руку. Всего пара деталей, и вместо преступника в плаще появляется беременная попрошайка, каких всегда один-два, да обтирается в переходах. — Эй, бродяжка! Не видела никого? — спросил статный воин, окинув меня взглядом полным сочувствия и одновременно некоторого отторжения. Я злобно смотрю на него исподлобья, и он, шикнув, лезет в карман, достает пару монет и бросает их мне, а я ловлю на лету, демонстрируя сноровку, свойственную многим достаточно для нее молодым обитателям роханских трущоб. Ловить подачки прежде, чем они измажутся в грязи или будут отобраны у тебя более сытыми и более сильными, я научилась за первые несколько месяцев на улице. — Повторяю вопрос. Ты никого не видела? Ухмыляюсь воину, вертя монеты в руке, и подхожу ближе, провокационно покачивая бедрами. Он терпит, хотя по лицу видно, насколько ему противно. — Туда, храбрый воин, — добавляю в голос хрипотцу и указываю головой в сторону уходящего влево проулка, указательным пальцем вырисовывая загогулины на его униформе. Видимо, это уже слишком. — Прочь! — рявкает он и сбрасывает с себя мои руки, и даже отталкивает так, что я пошатываюсь. Пара резких команд - и вся компания скрывается в указанном мной направлении, а я быстрым прогулочным шагом иду прямо туда, куда мне так необходимо попасть, живая, почти здоровая и даже при некоторых деньгах. *** Данные воином гроши я опускаю в чашу для пожертвований на входе в лазарет. Будет ему плюсик к карме, пусть порадуется. В лазарете суетятся лекари, травники, аптекари, знахарки и повитухи, часть пациентов тоже вносит свой вклад в создание толкучки, и я мысленно проклинаю архитектора за этот неудачный проект. Я спокойно прохожу на второй этаж, так же беспрепятственно проникаю на третий, а вот в комнату принца меня пропускают только с четвертой попытки. — Вы не лекарь. Выйдите и не мешайте, — заявляет мне пожилая женщина в белом переднике со стальным взглядом и просто огромными, черными синяками под глазами. — Он отравлен! — вскрикиваю я в ответ. — С чего вы взяли? — слишком поспешно отвечает она, и я понимаю, что за время моего отсутствия многие не раз интересовались жизнью принца, и от многих факт отравления неизвестным ядом держали в тайне. Я глубоко вздыхаю, прежде чем начать. — С того, что у него жар, который не сбивает ни один препарат, адские головные боли и рвота, белок глаз желтого цвета, слизистые отекли, он постоянно кашляет. На второй день появились судороги, на третий он перестал приходить в себя. Должно было появиться улучшение самочувствия, а потом резкое его ухудшение. Сейчас его слизистые сухие, хрипы и кашель почти прекратились, но пошла моча с кровью. И да, за те четыре дня, что он здесь, вам так и не удалось ни напоить, ни накормить его. Я права? Впиваюсь в нее испытующим взглядом. — Вы правы, — наконец отзывается она, поджимая и без того тонкие губы. А потом добавляет: — Правы во всем, кроме одного. Холодный пот стекает градом по спине. Что не так? Что я упустила? Неужели я... — Принц Леголас находится под попечительством целителей Хельмовой Пади уже семь восходов солнца. ...опоздала? — Проходите, — она распахивает передо мной дверь. На деревянных ногах я заползаю в палату, обдумывая услышанное. Будь Леголас человеком, он был бы уже мертв. Свой лимит в три дня я превысила на четверо суток, и это непростительно, непростительно, непростительно! Видимо, Арагорн был прав. Нужен был привал, нужен был отдых! Если бы я поспала хотя бы пару часов, то не упала бы от усталости на полдороге! Видимо, я проспала почти сутки на голой земле и забыла об этом, измотанная усталостью до предела. Мне ведь показалось, что я просто споткнулась и сразу же поднялась на ноги. Вот почему я сейчас такая бодрая - я спала почти сутки! Дверь в палату закрывается с тихим шелестом. Комната почти не изменилась, разве что теперь окончательно провоняла лекарствами. Кровать Леголаса скрыта ширмой, но никакого движения вокруг нее или в ней самой не наблюдается. Здесь тихо, как в гробу. — Долго он так? — неосознанно понижаю тон голоса и склоняюсь ближе к старой целительнице. — С тех пор как целитель Эодан дал ему лекарство, — она пожала плечами и засеменила к выходу. — Лекарство? — Принц Леголас был отравлен и получил противоядие два восхода солнца назад, — поясняет она, сморщившись на мою непонятливость. Принюхиваюсь и действительно различаю тот особый резкий запах, который уже никогда ни с чем не спутаю. Сложно спутать, особенно после того, как столько сил и времени было угроблено на оказавшееся ненужным противоядие. Я усмехаюсь. Все это было зря. Столько времени и сил угробить на это просто потому, что в стрессовой ситуации до меня не дошел один простой факт. Я не последний человек во вселенной. Есть местные целители, и мне в голову не пришло спросить у них, знают ли они о противоядии - я кинулась в омут с головой, в очередной раз решив всех спасти. Ну не дура ли?! Дура. Как есть дура. *** Сижу на полу, согнув одну ногу в колене, а другую вытянув. Ночь, а я, чистая и преведшая себя в порядок после дальней дороги, сижу в палате у Леголаса. Новая луна постепенно проступает на ночном небе, ветер из приоткрытого окна заносит в палату холод и свежий воздух. Сильнее кутаюсь в плащ и вдруг дергаюсь, как от удара, от тихого болезненного стона с постели. Даже жалею долю секунды, что вырубила сиделку Леголаса (меня не пускали сюда, пришлось пойти на крайнее меры). Подрываюсь на ноги и кидаюсь к нему, одергивая мешающий полог. Лунный свет заливает его изможденное лицо, покрытое тенями, лицо, черты которого проступают гораздо острее и четче из-за выматывающего организм противостояния. И вдруг меня привлекает темное пятно, расползающееся на тонком одеяле. За семь дней рана зажила бы до приемлемого состояния даже у человека, да и скорость образования пятна... Остается один вариант. (Кажется, я не смогу смотреть Леголасу в глаза еще месяц как минимум). Черт, я ведь сама вырубила сиделку! Нужно было хотя бы спросить, как часто нужно подкладывать под больного утку, а то как-то неловко вышло. Мысленно ругая себя всеми возможными словами, я отдергиваю полог еще шире, и вдруг тихая догадка заставляет меня поежится. В лунном свете видно, что пятно гораздо темнее, чем можно предположить, учитывая его природу. Резко сдергиваю с эльфа одеяло и провожу рукой по мокрому бедру, которое облепила тонкая намокшая сорочка, прозрачная, как полиэтилен. Силой воли заставляю себя не смотреть и аккуратно закрываю эльфа обратно. Подхожу к окну и сдавленно ругаюсь, видя, в чем испачкана моя ладонь. Бурая от крови моча. Последний этап. Если ему дали противоядие... Шарю по карманам плаща и вытаскиваю на свет бутылёк с противоядием. Все-таки это было не зря. Аккуратно вливаю снадобье ему в горло, совсем по чуть-чуть, по каплям, чтобы не захлебнулся, поддерживая его голову. И не могу заставить себя отпустить. Весь долго подавляемый страх, панический ужас вдруг вырывается наружу, бутылёк выпадает из моих рук и разбивается, а я сползаю на пол, утыкаюсь искривленным плачем лицом в лежащие на постели пряди и реву, реву, выдавливая из себя все слезы до капли, меня сотрясает в каком-то истерическом припадке, и руки мои скребут по полу, желая сжаться на его руках, ощутить его живое тепло, а не лихорадочный жар. Не знаю, сколько я так тряслась, но все постепенно стихло. Стихло, как затихает природа перед яростной бурей, однако все стихло. Поднимаюсь и быстро осматриваю помещение на предмет чего-нибудь нужного. Нахожу тазик с водой и комплект чистого постельного белья, назначения всех остальных рассованных по комнате штук я не знаю. Хорошая новость - под Леголасом был какой-то предок знакомой мне клеенки, и матрас не намок. Плохая - одеяло все-таки мокрое. Плюнув на все, я решаю перетащить эльфа на сухую половину кровати и укрыть чистыми простынями. Но вот его самого для начала нужно обтереть и избавить от мокрой сорочки, под которой у него ничего нет. Не сказать, что знание этого хоть как-то помогает. Сорочку я просто разрезаю - для принца и еще одну выделят, не подавятся, а ее чистые лоскуты я замачиваю в воде. Вытащив из-под спины остроухого (не смотреть, не смотреть, не смотреть) всю намокшую ткань, я прикрываю его одеялом по пояс и грею практически ледяную от воды тряпочку в своих руках. Быстро стираю кровавую мочу со спины, а вот с животом сложнее. Красивый, подтянутый живот с прослеживаемыми под гладкой кожей мышцами заставляет меня пару раз резко втянуть воздух для успокоения. Кончиком мизинца я случайно задеваю короткие светлые волоски, образующие дорожку к паху. Он их... стрижет. Черт, это определенно не та информация, которую мне бы хотелось о нем знать. Или?... Нет, не думай об этом. От каждого вдоха его живот подрагивает, я даже вижу биение пульса, и видит Эру, закончить протирание этого просто восхитительного живота в кратчайшие сроки — настоящее насилие над моими желаниями. Левое бедро я тоже протираю быстро, поскольку член лежит на правом, и левому ничего не досталось. Упорно делаю вид, что не пялится на этот член для меня легче легкого. Что я вообще, ни одним глазком, ни краем глаза, что мне не любопытно вот от слова совсем. Проблема одна. Мне любопытно. Перестаю сопротивляться своему любопытству где-то через минуту. Смотрю. Лежит. Тихо, спокойно, не зная, какие муки породил в моем одурманенном гормонами мозгу. Шумно сглатываю и замираю с тряпкой совсем рядом, не решаясь прикоснуться. Вскидываю голову и оглядываю всего эльфа целиком. Сейчас так легко представить себе, что он отсыпается после жаркой ночи, списать смятую постель и обнажённость на хорошо проведенное время, а не на длительное отравление. Он ведь наверняка потрясающе красив, когда возбужден. Он и так красивый, но его красота с оттенком идеальности слишком далекая для человека, непонятная и недосягаемая. Словно наяву я вижу цвет его глаз, вытесненный к краям бездной зрачка, приоткрытые яркие губы, тихое рваное дыхание, вздымающуюся ему в такт грудную клетку, напряженный живот и ноги, и этот восхитительный член, наверняка подстать всему - аккуратный, ровный, с пропорциональной головкой... Трясу головой, в пару движений заканчиваю протирание и перетаскиваю эльфа на другую сторону кровати, укрыв простыней из свежего комплекта. Определенно, приходить сюда ночью было не лучшей идеей. И, как и все свои не лучшие идеи, эту я определенно собираюсь воплотить в жизнь. Еще один раз как минимум. *** Человек шел по подземелью, и полы его темного плаща подметали грязные коридоры. Стремительный шаг человека замедлился, стоило из-за поворота показаться еще одному действующему лицу – худощавому юноше с изрытым оспой лицом и бегающими глазками под навесом хмурых бровей. — Хозяин, — обратился юноша к человеку в плаще. — Крысолов попросил сопроводить вас к пленнику. — Отчего же Крысолов не явился сам? — совершенно буднично поинтересовался человек в плаще, а юноша вжался в сырую грязную стену, отчаянно пытаясь отвести от Хозяина взгляд. — Крысолов м-м-мертв, — заикаясь ответил раб. — Веди, — Хозяин взмахнул рукой, и безымянный юноша протрусил по темному коридору, освещенному чадящими факелами. Его оттопыренные уши горели от предвкушения - он жив, и сегодня же вечером все перестанут над ним издеваться, ведь нельзя издеваться над тем, с кем говорил сам Хозяин. Возможно, Хозяин будет так добр и милостив, что даже возьмет его к себе, и тогда даже сам король не посмеет о нем сказать дурно, ведь нет ничего более прекрасного, чем служить Хозяину. Пленник Хозяину понравился. Хозяин позволил тени удовольствия отразиться на лице, когда ключ от клетки лег в его протянутую ладонь. Пленник был без сознания, его руки и ноги были прикованы к тюремной стене цепями, и он безвольно висел на них, часто и хрипло дыша. — Превосходно, — выдохнул Хозяин, характерным жестом сводя вместе кончики пальцев. Он отпер клетку и вошел, не обращая внимания на то, что пол камеры заполняла вода, и его богатая одежда тут же намокла. Из складок своего плаща Хозяин извлек записную книжку и карандаш, черкнул пару строк, сложил записку вдвое и протянул юноше, зажав ее между двумя длинными белыми пальцами. — Передай это Ирэн Эрон, — приказал он, поднимая голову пленника за подбородок. И прошептал едва слышно, разглядывая бессознательное лицо Арагорна: — Поиграем?