Изнанка

Ночные визиты в гости становятся дурной привычкой. Я проскальзываю в палату около полуночи, аккуратно притворяю за собой дверь и усаживаюсь на пол рядом с постелью. Не могу заставить себя отойти от него, пока эльф такой - беспомощный, бессознательный, близкий... Нуждающийся в помощи. В этот раз сиделку можно не вырубать. Она знает о моих ночных бдениях и ворчит только для виду. Кажется, она решила, что он мой тайный возлюбленный или что-то вроде. Фыркаю почти беззвучно и откидываю голову на матрас, разминая затекшую шею. Люблю ли я Леголаса? Определенно нет. То, что я к нему испытываю — какая-то дикая смесь различных чувств, не имеющих с любовью ничего общего. Тут много восхищения, уважения, привязанности, некой робости, много раздражения и иррациональной обиды, есть страх на грани отчаяния, есть нежность, есть даже банальная похоть. Той ночью мне хватило пары резких движений в тишине своей комнаты, чтобы довести себя до грани. Наверное, у меня просто уже очень давно никого не было. При должном желании можно даже найти себе кого-нибудь на одну ночь, но делать это здесь... Увольте. Никаких случайных связей в этом чертовом Рохане. Леголас совершенен. И он не должен знать. Ни о чём из этого он никогда не узнает, ни от меня, ни от кого-либо еще. Дверь скрипит, пропуская в комнату сиделку, вышедшую за горячим отваром и двумя ломтями хлеба. Апрельские ночи довольно прохладные, по каменному полу ощутимо тянет холодом, и я прослеживаю голодным взглядом продвижение подноса с нехитрой едой от двери до самого стола. Интересно, когда я в последний раз ела?.. Сиделка вдруг издает звук, похожий на кряхтение и возглас удивления одновременно, и берет с подноса сложенную вдвое бумажку, подслеповато щурится на нее, подносит к свече... — Что ж такое... — бурчит она, нахмурившись. — Что там? — больше из вежливости спрашиваю я. Она пускает меня к эльфу в свою смену и скорее всего ждет от меня какой-то услуги взамен, но я пока еще не поняла какой. Вот сейчас разговорю ее и выясню. — Кто-то записку подбросил, да вот не пойму я... — она досадливо машет рукой и бросает записку на стол. — Можно? — спрашиваю, стараясь встать так, чтобы не потревожить покой бессознательного Леголаса. Записка легко опускается мне в ладонь, но я не спешу смотреть текст. Что-то кажется мне знакомым в плотной шероховатой бумаге, сложенной надвое, только что?... Аккуратный сгиб, дорогая бумага, неровные края... В голове мгновенно вспыхивает видение-воспоминание: холодный властный голос, длинные белые пальцы, достающие из широкого рукава богато вышитого домашнего халата подобный листок. Неужели?.. Быстро разворачиваю послание, надеясь на опровержение, однако узкий летящий почерк не оставляет мне никаких сомнений. Послание написано самим Хозяином, самым жестоким и безжалостным человеком, которого я когда-либо знала. Хозяин хуже, чем орки. Чем тысячи тысяч орков. Хозяин даже хуже, чем Саурон. Шумно сглатываю, стараясь привести в порядок мысли. В голове туман. Паника бежит по венам, заставляя внутренности сворачиваться в дрожащий ком, а нервы - натягиваться до предела и звенеть назойливой болью в висках. В глазах темнеет, комната плывет и покачивается. Гул крови стоит в ушах. Руки комкают записку, и я замечаю это только тогда, когда плотный бумажный край рассекает плоть, словно скальпель. На пыльный каменный пол капает кровь, и это так похоже на то, что было тогда. Пячусь назад, трясу головой, но все без толку, я вижу только собственную кровь, и дикий ужас стучит в висках вместе с пульсом. Прочь! Трясу головой. Это в прошлом, Эрон, успокойся, это в прошлом... Голос разума тонет в смертельной панической какофонии, как меркнет искра в толще взбаламученного ила, и остается только первый, древний, бессознательный порыв: БЕЖАТЬ. И я бегу. Бегу быстро, очень быстро, совершенно бесцельно, потому что уже понимаю - вот оно. Всё равно не убежать. Всё равно нагонят, поймают, измучают и убьют, и это только вопрос времени, потому что для Хозяина нет дверей, которые он не смог бы открыть, и нет людей, способных его остановить. Он будет позволять мне бегать, как позволял это делать последние три года, прекрасно зная, что в любой момент его рука может перекрыть мне кислород. Забегаю на какой-то склад и захлопываю за собой дверь, суматошно начиная баррикадировать ее изнутри. Стул, бочка, длинная доска, еще одна, снова бочка... Быстрее! Резко выдыхаю и останавливаюсь, стискивая в руках бесполезный, неизвестно как тут оказавшийся меч. Устало прислоняю его к стене и сажусь на бочку, с силой сдавливая голову руками, оттягивая пряди давно не мытых волос. Жалкое зрелище. Оглядываю свое убежище исподлобья, чувствуя отступающую панику. Хозяин не станет приходить за мной прямо сейчас. Хозяин в своём репертуаре, он дает мне время побарахтаться. И осознать всю тщетность попыток сопротивляться. Стискиваю зубы и слезаю с бочки, безотчетно начиная наматывать круги по складу. Я не могу заставить себя прочитать записку. Не могу заставить себя собственноручно отмести призрачную надежду на то, что посол ошибся адресом и послание адресовано вовсе не мне. Достаю записку и кладу ее на бочку, по-детски зажмурившись. Мне страшно. Я не сомневаюсь в том, что Хозяин затеял очередную игру. Игры у него жестокие. Игрушки, как правило, не выживают. И нет никого, кто знал бы, насколько абсолютным может быть зло в человечьем обличье. Нет никого, кто встал бы у него на пути. Нет никого, кто смог бы спасти меня от него. Даже Саруман здесь бессилен. Раньше я наивно считала, что Белый Маг меня вытащил, что все нити оборваны, что больше ничто и никогда не заставит меня вновь пересечься с Хозяином. Теперь понимаю — это не Саруман меня вытащил. Это Хозяин отпустил. Холод пробирается вдоль позвоночника, пальцы леденеют, в глаза словно насыпали песка. Несколько раз отдергиваю руку, уже почти прикоснувшись к смятой записке. Беру ее с третьего раза. Минуту стою, замерев с бумагой в руках, и только потом решаюсь развернуть. Сердце пропускает несколько ударов за раз. "Королю не суждено обрести корону, а золе никогда не стать пламенем. С возвращением" И все. Никакой подписи, никаких обращений, никаких прямых угроз. Мне страшно до обморока. Острые летящие буквы с выраженным наклоном складываются в слова. В моей голове, прямо в оглушающей пустоте черепной коробки звучит его голос, обволакивающий, обманчиво мягкий, с длинными, густыми паузами, с насыщенными долгими гласными и окончаниями, словно скрывающимися во мраке. Хозяин всегда говорит так, словно каждое слово доставляет ему наслаждение, выговаривает каждый звук, включает в само слово малейшую интонацию. Глубоко вдыхаю, и запах древесных бочек наполняет ноздри, смешиваясь с ароматом сухой пыли и особым, сладковатым запахом кладовочного гниения. Провожу руками по лицу, загоняя как можно дальше вглубь сознания удушливый страх, а потом начинаю методично разгребать устроенный мной погром. Через час я выхожу из кладовки почти в порядке. Ноги сами несут меня в палату, однако возле нее неожиданно много народу, причем некоторые совсем не люди. Разглядел рыжую макушку Гимли, я слегка торможу, внимательно прислушиваясь. Странно... Где Арагорн? Судя по всему, Леголас очнулся. Арагорну не могли не доложить об этом, все знают, что этих двоих связывает тесная дружба. Так где же он? — О Эру, — потрясенно выдыхаю я, понимая. Пялюсь в стену, но ничего не вижу, только темнота моим мечущихся мыслей и страх, страх, страх... Записка. Хозяин услужливо сообщил мне, где именно мой друг. Бродяжник у него в застенках. На секунду я думаю о том, что смерть от орочьего клинка была бы куда более милосердной, и, единожды пришедшая, эта мысль не выходит у меня из головы. Протискиваюсь в палату мимо дородной женщины в пышном платье и хватаю рюкзак, оставленный на стуле во время ночных бдений. Быстро проверяю его содержимое и раздраженно рычу сквозь зубы, хватаю за плечо первого попавшегося целителя и сквозь зубы прошу собрать все необходимое для первой помощи раненому. Пока тот где-то ходит, я наливаю в бурдюк как можно больше чистой воды, смахиваю со стола в мешочек чей-то недоеденный обед (или уже ужин?), вытряхиваю из рюкзака сменную одежду и накидываю на плечи плащ, привычным и нервным движением стягивая его под горлом. Запихиваю нож в голенище сапога, одновременно нашариваю маленькую бутылочку во внутреннем кармане плаща - сарумановский яд. На секунду стискиваю ее в ладони, а потом аккуратно возвращаю в карман. Нужно будет положить ее за щеку перед разговором с Хозяином, а то и чуть раньше. Надеюсь, в тот момент мне хватит духу ее раскусить. — ...анет! Аданет! — кто-то с силой встряхивает меня за плечи. Медленно поднимаю взгляд сначала от ворота больничной рубашки, ненадолго задерживаюсь взглядом на ключичной впадине, потом бездумно разглядываю белое беззащитное горло, четко очерченный подбородок, гладкий, совершенно без щетины, хотя его обладателю в последние недели было явно не до бритья, тонкие, улыбчивые губы... Интересно, они мягкие или жесткие? Вот эта трещинка в уголке, можно ли ее почувствовать при поцелуе? Какие эти губы на вкус? Лекарства? Травяной отвар? Бутерброд с бужениной? Может, у них какой-то другой, свой собственный вкус? И если поцеловать эти губы, будет ли мешаться нос? И если будет, то что сделать, чтобы не мешался? Не менее бездумно поднимаю взгляд на вышеозначенный нос. Хороший нос. Ровный, красивый. Нет, такой не должен мешаться, он выглядит как вполне себе добропорядочный, законопослушный нос. Тоненько хихикаю вслух и понимаю, что не могу остановиться. — Аданет, что случилось? — звучит у меня над головой. Голос прокатывается волной мурашек вдоль позвоночника, и я повожу плечами, сбрасывая с них теплую тяжесть ладоней Леголаса. Ладони соскальзывают, и на контрасте с разогретой под ними кожей плеч воздух в комнате кажется ледяным. Леголас волнуется. Сводит брови так, что между ними залегает маленькая хмурая морщинка. Вздыхаю. Давай, Эрон, не трясись. Просто скажи это. — Бродяжник в плену. Все замирают. На долю секунды в комнате оглушающе, звонко тихо. Никто еще ничего не понял, не осознал, однако мысль, сказанная вслух, сама интонация заставляет все пространство дрожать от подступающего напряжения. Первым отмирает Леголас. Опять меня хватает, спрашивает, я вроде даже что-то отвечаю, и вместе с тем словно наблюдаю эту сцену со стороны, испытывая лишь досаду от потраченного впустую времени. Я знаю, что чем быстрее мы вытащим оттуда Арагорна, тем выше шанс, что мы вытащим оттуда действительно Арагорна, а не чудовище с лицом друга, изувеченное, измученное, покорное абсолютно злой воле Хозяина. Меня передергивает, а к горлу подступает тошнота. — Хватит, мы теряем время! —говорю я вдруг, хлопнув ладонью по столу. Руку простреливает болью до локтя, однако все взгляды скрещиваются на мне. Незаметно растирая за спиной разнывшееся от встречи со столешницей запястье, я начинаю взволнованно расхаживать по комнате, объясняя некоторые ключевые моменты Леголасу и Гимли. — Ты пойдешь одна? Не бывать такого, пока я жив! — гневно басит Гимли, для верности ударив черенком секиры об пол. — Гномы не бросают друзей в беде! — Как и эльфы, — Леголас встает рядом с другом и складывает руки на груди, сверля меня взглядом. — А я не собираюсь вести на верную смерть тех, кого люблю! — выплевываю я, чувствуя нарастающее раздражение, смешанное с задушенным, задавленным чувством вины. Если бы я не согласилась взять Арагорна с собой, если бы была более внимательной к его просьбам, если бы... Ничего бы не случилось. Я знаю, что Бродяжник никогда меня не простит. По крайней мере - до конца. Он будет пытаться, он даже почти убедит себя в том, что простил, но там, в глубине души, какой-то крохотной своей частью он будет меня ненавидеть до самой своей смерти. Арагорн поймет меня, но простить и исцелиться от сомнений не сможет уже никогда. Как бы он ни старался, следы этой пытки будут молчаливым обвинением мне и каждому из тех, кто мог помочь или предотвратить ее, но не сделал ни того, ни другого. — Леголас, Гимли... — начинаю я, мысленно подбирая те слова, которые помогут убедить их остаться здесь, в безопасности, а потом вдруг плюю на это. Какая мне, к чёрту, разница? Хотят идти умирать - пусть идут, это их выбор. И вместо заготовленной речи я просто говорю им взять темные плащи. *** На Рохан наполз вечерний липкий туман. Грязно-серая дымка накрыла бесконечные запутанные улочки, деревянные убогие домишки, теснящиеся в великом множестве у подножия гор, трактиры, огни которых скрадывались сероватыми клубами. Мы оставили лошадей в таверне, и я попросила ее владельца позаботится о них и еще о нескольких вещах, которые мы решили не брать с собой. Вряд ли они нам понадобятся, если мы умрем. — Идёмте, — жестом показываю гному и эльфу, что можно выйти на дорогу и перестать прятаться. Они недоуменно переглядываются: — Разве мы не должны вести себя тихо, как мыши? — басит Гимли, подтягивая свой подозрительно бренчащий пояс. Все-таки набрал с собой оружия, хитрый гном. — Не имеет значения, — качаю головой и непроизвольно тревожно оглядываюсь. В тумане никого нет, никто не следит за нами, все тихо, только какие-то гуляки голосят в отдалении, но мне всё равно неспокойно. — Хозяин уже знает, что мы здесь. — Но откуда? За нами не было слежки, — говорит Леголас, бесшумно вставая рядом со мной. Я скашиваю на него глаза, но плотная ткань капюшона позволяет увидеть только несколько светлых прядей на зелено-коричневой форме лихолесца. Он стоит так близко, что я плечом чувствую его тепло. — Трактирщик, — коротко бросаю я и поясняю, видя непонимание: — Он сообщил о нас сразу же, как мы пересекли порог его заведения. — Вот крысёныш! — с чувством выдает Гимли, и я согласно хмыкаю, положив, впрочем, руку на его плечо и останавливая тем самым гордого гнома от расправы над владельцем питейного заведения. — Но не виноват, здесь нравы такие. Добро пожаловать в самое жестокое и продажное место из всех, что я видела, — пожимаю плечами и иду по дороге вперед, пиная от нечего делать попадающие под ноги комья глины вперемешку с сеном и затвердевшим конским навозом. Ненавижу роханскую вонь. — Что мы собираемся делать? — спрашивает Гимли, нахмурив свои густые медные брови, и это движение так сильно напоминает мне Хвата, что я не сразу различаю вопрос и нахожусь с ответом. — Войдем через парадный вход, — с максимальным спокойствием говорю я, внутренне сжимаясь от страха из-за подобной перспективы. — Это чистой воды самоубийство! — справедливо возмущается гном. — Да, — я оборачиваюсь через плечо и легко улыбаюсь. — Но неожиданное и очень оригинальное! — Какое? — через минуту сосредоточенного обдумывания выдает Гимли. Я тихо фыркаю больше от нервов, чем от реальной забавности, но атмосфера разряжается, и дальше мы идем уже не так напряженно. Добротные дома постепенно нищают, им на смену приходят старые косые избы, серые сараи с обвалившимися крышами, темные лачуги, множество каких-то тканевых навесов, телег, снятых с колес и используемых, как спальное место. Тут и там лежат пьяные в мокрых штанах, от них удушливо разит всем тем, что составляет их жалкую жизнь. Молчаливыми тенями в рваном тряпье ошиваются бродяги, некоторые подходят ближе к дороге и смотрят на нас большими бездумными глазами - в основном дети. Чем дальше мы заходим, тем более трущобный вид приобретают проулки и то, что здесь принято считать за приличное жилье. Одна на другой нависают темные пустые пристройки, в некоторых тлеет лучина. Повсюду стоит нищенская недвижная вонь. У стены сидит ослабелый старик и провожает меня пустым взглядом. Замечаю кровь на его губах и на всякий случай обхожу его широкой дугой - с чахоткой не шутят. У нужного строения мы останавливаемся. — Это здесь? — недоверчивым шепотом любопытствует гном, оглядывая низкую одноэтажную развалюху. Серые от времени и условий трухлявые доски заросли лишайником, кругом развалюхи торчали высокие, мне по грудь, стебли прошлогодней травы, на провалившуюся крышу спустила узловатые ветки большая и старая разлапистая яблоня. — Да, здесь. Ботинками протаптываю дорожку сквозь траву,подхожу к крыльцу и осторожно проверяю ногой прочность старых ступеней. Они скрипят, но выдерживают, и я отодвигаю широкую доску, стоящую тут вместо двери, проскальзываю внутрь. Слышу за спиной поступь Гимли, а Леголас в своём репертуаре - двигается совершенно беззвучно. Меня невольно передергивает. — Тут должны быть факелы, ищите их! — шепчу я, подслеповато прищурившись. Как и ожидалось, минуту спустя слегка запачканный остроухий появляется в поле моего зрения с тремя факелами. — Что дальше? — спрашивает он, протягивая мне один. Я мысленно прикидываю, смогу ли выдержать столь близкий контакт с огнем, и решаю, что смогу, но не буду плодить себе стрессы, и так впереди худший кошмар моей жизни. Если огня я боялась инстинктами, то Хозяина я боялась всем существом. Все, что было во мне человеческого, мгновенно сжималось и исчезало, оставляя испуганного, загнанного в угол зверя, волка среди флажков. Я была его игрушкой. Нет, я все еще его игрушка. Он может сделать со мной все, что захочет и когда захочет. — В тоннель, — командую я, открыв незаметный люк в полу. — Возьмите два факела, но не зажигайте даже если есть, чем. За люком начинается длинный, узкий и темный лаз, укрепленный прутами и кольями. — Куда ведет этот ход? — шепотом спрашивает остроухий. Он идет за мной, держа факел, и близость пламени пускает мурашки вдоль позвоночника. — В темницы, — коротко отвечаю я, поежившись. — Арагорн там? — Не знаю. Возможно, — пожимаю плечами, стараясь отогнать от себя мысль о предстоящей встрече с Хозяином. Потом вспоминаю об одной вещи и останавливаюсь. — Леголас, Гимли, не показывайте эмоций. Что бы вы там не увидели — не показывайте! Вам придется снять капюшоны, а место, в котором мы окажемся, может... выбить вас из колеи. — Что это за место такое? — удивляется Гимли. — Бордель, — едва уловимо усмехаюсь. Видимо, гном решает, что это шутка. Что вы, господин гном, разве бы я опустилась до подобных шуток? Это чистейшая правда. Впрочем, Гимли сам все увидит. *** Лаз заканчивается в стене одной из камер. Я выхожу в весьма условно освещенное помещение и всё равно щурюсь: после темноты и затхлости подземного хода камеры бьют по органам чувств светом и запахами. — Здесь пусто! — констатирует очевидное гном. — Где все пленники? — спрашивает эльф, опуская лук, который успел натянуть за долю секунды. — Пленники? Вы, кажется, не поняли. Это бордель. Публичный дом. Дом терпимости. Место, где женщины (в основном) продают себя за деньги. Какие пленники? — пожимаю плечами. — Нам наверх. — Бродяжника держат здесь? — в голосе эльфа какое-то брезгливое недоумение, и этот тон почему-то очень сильно задевает меня. — Последнее место, где вы бы стали его искать, — холодок пробирается в ответ, и я знаю, что остроухий его почувствовал. — Но как... — начинает он, надеясь, что я пойму вопрос, и ему не придется договаривать. С мстительным упрямством вскидываю недоуменно бровь. Он, разочаровано вздохнув, договаривает: — Как им удалось пленить его? Пожимаю плечами: — Есть много способов заставить человека сделать что-то. Хозяин раньше всех в этом мире понял, что информация — самый ценный ресурс. То, чего не добиться насилием, легко оказывается в твоих руках, если ты знаешь, за какие ниточки дернуть. Например, если Хозяин захочет увидеть тебя, Лаэголас, в своей постели, он тебя получит. Ты даже не будешь сопротивляться. Более того, я готова дать руку на отсечение, что ты сам отдашься ему. Знаешь, почему? — чуть ухмыляясь, гляжу в глаза застывшему от возмущения эльфу. — Потому что совсем рядом с ложем будут держать маленького ребенка и ломать ему по фаланге пальца за каждое твое непослушание. У детей ведь такие хрупкие пальцы... Сколько он сможет выдержать, этот ребенок? Леголас отшатывается от меня почти что с ужасом, а у меня в ушах стоят детские крики. Нет. Пожалуйста. Трясу головой и иду на выход, пытаясь избавиться от навязчивого желания обхватить себя руками, сжаться в комок, а еще лучше - развернуться и кинуться бежать обратно, я знаю, я могла бы бежать очень быстро, так быстро и далеко, что ни Хозяин, ни его шавки не нашли бы меня. Никто не нашел. И там бы, забившись в глубокую нору, сойдя с ума от ужаса, я бы вспорола себе живот заостренной палкой из страха перед Хозяином. Темная витая лестница с маленькими неудобными ступенями поднимает меня наверх, а я словно наяву вижу, как стелются за Хозяином его богатые одежды, и этот проклятый шелест слышится мне в каждом шорохе. Почему всё так? Что связывает меня с Хозяином, почему я возвращаюсь к нему, словно бумеранг? Почему меня снова затягивает в эту трясину, и я опять беспомощная, как новорожденный котенок? Я не помню, как встретила Хозяина. Скорее всего меня, больную, грязную и избитую, швырнули ему под ноги его слуги. У него много слуг, нищих и убогих, заглядывающих ему в рот в надежде на подачку. Он многих берет с улицы, воспитывая в преданности и безвольной покорности. Будь я хоть немного посимпатичнее, меня ждала бы печальная участь продажной женщины, но все сложилось иначе. Козёл отпущения - вот была моя роль. От меня шарахались на улицах, меня закидывали камнями и гнали прочь отовсюду, как мерзкую падаль, а я... меня, наверное, тогда вообще не было. Пустая оболочка, бесцельно слоняющаяся в чужом мире, в чужом месте и времени, среди чужих людей. Хозяин мучил меня, и особенно жутко было осознавать, что у него не было на то никаких причин. Бессмысленная жестокость. Ему это просто нравилось. Трясу головой, отгоняя воспоминания, и замираю перед широкой крепкой дверью. — Мы пришли, — стискиваю руки в кулаки так, что острые полукружья ногтей впиваются в кожу. Давай, Эрон. Будь сильной. —Нам нужно разделиться. В какой стороне держат пленников? — голос эльфа. Как же странно он звучит здесь, в самом грязном и порочном месте во всей человечьей Арде. Я хочу, чтобы эльф никогда здесь не появлялся, никогда не узнал, каким может быть человечество, как низко человек может упасть. Как низко я упала. В какое, господи, дерьмо. — Хозяин ждет нас вместе с Арагорном. Не вижу смысла разделяться, но тебе виднее, — пожимаю плечами и прикладываю воистину колоссальные усилия чтобы голос звучал ровно. Никаких эмоций, Эрон. Не здесь. Не дожидаясь ответной реплики, я толкаю дверь и выхожу в богатый коридор, начинающийся за ней. К сожалению, я слишком поздно понимаю, что в коридоре мы не одни. Девушка отделяется от стены и выходит к нам навстречу. Ее шаги отдаются тихим стуком каблучков, а шелест пестрых юбок вызывает дрожь вдоль позвоночника. Светлые волосы уложены в сложную прическу, и я мысленно сочувствую ей: ходить с такой конструкцией на голове явно неприятно. В глаза я ей упорно не смотрю, замираю взглядом где-то между открытыми белыми плечами и яркими губами. Зрачки у нее расширены белладонной, и потому утратили всякое выражение. — Хозяин ждет вас, — она склоняется в низком поклоне. Сколько ей, интересно? Двенадцать? Четырнадцать? Взгляд эльфа сверлит мне затылок. На негнущихся ногах я делаю шаг вперед, надеясь только, что дикая паника не отражается на моем лице. — Все будет хорошо, — одними губами шепчет мне эльф, оглядываясь и ободряюще улыбаясь. Я киваю. Пропускаю их с гномом вперед. А потом нашариваю ледяными влажными пальцами маленький бутылёк с ядом и кладу его за щеку. (Рд)