Изнанка

Рассвет следующего дня застает нас в пути. Выехать нам приходится еще затемно, поскольку растягивать дорогу я не собираюсь. Вся вылившаяся за вчерашний день вода к утру замерзает и покрывается легким снежным налетом, воздух звонкий от мороза, искрятся обледенелые крыши в лучах бледного зимнего солнца, от дыхания поднимаются и медленно истаивают облачка пара, кони всхрапывают и переступают с ноги на ногу, поднимая рой мелких, блестящих снежинок. Зима вступила в свои права. Путь до Рохана занимает обычно полтора дня, но в этот раз я рассчитываю покрыть расстояние за более короткий срок - денег на еще одну двойную ночевку мне не хватит, а спать на голой земле в конце ноября... Нет, спасибо, мазохизмом не страдаю и другим страдать не позволю. Еще мне только больного ребенка не хватает до полного счастья! Мальчишка, кстати, ведет себя хорошо. Весь путь, что мы проделали до рассвета, он мирно дремал, привалившись ко мне и вцепившись в плащ, как обезьянка в пальму. Только ближе к полудню он окончательно просыпается. Еще через три часа езды мы останавливаемся на привал. Еда ледяная, а воду приходится держать поближе к телу - замерзает. Мальчишка явно устал от езды, я тоже не особо в восторге, но терплю, вспоминая о перспективе остаться ночевать в поле. После краткого привала мы снова отправляемся в путь. Мой попутчик снова дремлет, лошадь мерно шагает по уходящей вдаль дороге, вокруг, насколько хватает взгляда, белеет роханская степь. Припорошенная первым снегом, искрящаяся яркими отблесками далекого неба, седая и бескрайняя, как море, она кажется необъяснимо прекрасной в своем холодном одиночестве. Но мы едем уже больше восьми часов, и однообразный пейзаж больше не вызывает такого восхищения. Делать решительно нечего. Ни разу в жизни мне не было еще так скучно в дороге. Непосредственно в Рохан мы приезжаем в сгустившихся сумерках. Мальчишка явно рад оказаться здесь, он с жадным любопытством оглядывает приземистые дома в снегу, темнеющие змеи уходящих вдаль дорог, редких людей, суетящихся на улице. Холод и наступающая темнота нисколько не умеряют его энтузиазма - парень давно спешился и теперь подпрыгивающим шагом летит вперед, то и дело обгоняя меня, останавливаясь, переминаясь нетерпеливо с ноги на ногу, а потом снова срываясь на почти бег. Мальчишка уверенно останавливается возле одного из домов, оборачивается ко мне и ждет, явно нервничая. - Это дом моей семьи. Зайдете..? Я недолго раздумываю, потом медленно киваю, спешиваюсь и привязываю лошадь к коновязи. Не лучший вариант, конечно, но нужно сначала договориться с хозяевами дома, а потом уже использовать конюшню. Я почти уверена в том, что мальчишка не до конца понимает, о чем просит своих родителей. Приютить под своей крышей совершенно незнакомого человека, пусть и ненадолго... Лично я бы ни за что так не поступила. Но решения, к счастью, принимать не мне. Мальчишка глубоко вдыхает и решительно, не давая себе передумать, стучит в дверь. Та отворяется почти мгновенно, словно все это время за ней стоял человек и ждал робкого стука. На пороге оказывается женщина, она растерянно кутается в дырявую шаль и оглядывается по сторонам. Завидев парня, хозяйка дома вдруг замирает, сдавленно охает и кидается его обнимать. - Не смей больше убегать из дому, Милдред! Ты хоть знаешь, как я волновалась! А если б с тобой что-то случилось, глупый ты мальчишка?! Я отворачиваюсь, не желая наблюдать за сценой воссоединения семейства. Поглаживаю по гладкой коричневой шерсти уставшую лошадь, потом поднимаюсь на крыльцо и закрываю дверь - встреча встречей, а дома тепло должно быть! Дверь легко захлопывается, отрезая меня от жаркой, вкусно пахнущей тесноты, и еще немного я смотрю на нее в растерянности. Очень ярко мне представляется вчерашняя сожженная деревня, а вместе с нею и родной дом, далекий как никогда раньше. Я смотрю с крыльца вниз, на обнявшихся людей, на счастливое лицо мальчишки, на квадраты желтых отсветов на снегу, и мне кажется до жути неуместным собственное присутствие. Будто что-то есть во мне такое, спобное это счастье разрушить, что-то темное, горестное и одинокое. Я долго смотрю в скрытую ночью даль, дожидаясь окончания встречи. Мальчишка (Милдред?) внимательно разглядывает меня, снова стараясь заглянуть под капюшон, а потом умоляюще смотрит на мать. Похоже, что пока я предавалась воспоминаниям, они успели обсудить несколько важных для меня вопросов. - Мы рады видеть вас здесь, - предельно вежливо говорит женщина. При этом исходящие от нее неприязнь и недоверие, кажется, можно потрогать руками. - И... Спасибо, что спасли моего сына. На этой фразе голос заметно теплеет - она действительно мне благодарна. Я коротко киваю и жду, пока они зайдут. Закрываю за собой дверь и подавляю желание стянуть с головы капюшон. Повисает неловкое молчание. Помещение, в котором я оказалась, состоит из двух частей, отгороженных друг от друга большой печью. В ней ревет огонь, печная створка приоткрыта, он бросает длинные рыжие отсветы на усыпанный стружкой пол, свисающие с потолка сушености, крепкие лавки, белую скатерть с вышитым по краям узором, длинные ряды горшков, кувшинов и деревянных мисок. Женщина отходит куда-то вглубь комнаты, ее почти не видно, но она продолжает следить за мной. Это зудящее чувство чужого взгляда меня несколько напрягает, но сделать я все равно ничего не могу - она в своем праве. В конце концов, я совершенно незнакомый человек и вполне могу, при желании, причинить вред ее семье. У нее есть все основания подозревать молчаливого, закутанного в плащ с головы до ног незнакомца в недобрых намерениях. Мальчишка аккуратно трогает меня за локоть, привлекая внимание. Он говорит что-то настолько тихо, что слова сливаются с треском огня и воем ветра за окном. - Это моя мать. Ее имя Аовель. Она согласилась принять вас на одну ночь, но не более. "Пусть уходит завтра с рассветом и никогда больше не появляется!" - вот что она мне о вас сказала, - Милдред отступает от меня на шаг и уже громче добавляет, - Надеюсь, я вернул вам долг? - Вернул, - торжественно заявляю я, с удовольствием наблюдая за выражением лица своего бывшего попутчика. Оно очень живое, каждая эмоция оставляет на нем свой след, каждое переживание находит в нем свое отражение. Милый, добрый, открытый мальчик, как сложно тебе придется в ближайшие три года! Волна жалости к его возможной судьбе захлестывает меня с головой, я аккуратно кладу руку на встрепанную макушку в жесте утешения и сострадания. Раздается непонятный грохот, и я отдергиваю руку, разворачиваясь. Ничего страшного - Аовель уронила кувшин с водой. - Я могу чем-то помочь? - спрашиваю я, поглядывая на расползающееся по скатерти мокрое пятно. Женщина недолго меня разглядывает, а затем молча вручает тряпку и уходит за новым кувшином. Я заканчиваю протирать стол и усаживаюсь на лавку, а хозяйка дома все еще где-то ходит. Возвращается Аовель не только с кувшином. Несчастная женщина тащит на себе комплект постельного белья, одеяло и что-то вроде матраса, набитого соломой. Мне становится несколько стыдно (пришла в чужой дом, напросилась на ночевку, а теперь и хозяйку гоняю!), и я кидаюсь на помощь. Все происходит очень быстро. Аовель оборачивается, задевает меня краешком одеяла, и я особенно остро чувствую скольжение ткани - сползает капюшон, а я не успеваю, не успеваю! его подхватить. Женщина замирает на мгновение, потом резко отшатывается и с ужасом смотрит на мое лицо. Да, я знаю. Я знаю, что она сейчас видит. Вся левая половина лица покрыта уродливыми розоватыми рытвинами - следами давнего пожара. Они начинаются чуть выше виска, пересекают брови, уголок глаза, всю щеку и кривят в жутком оскале от природы не очень красивый рот. Эти полосы похожи на червей, толстых и бледных, и мне даже кажется иногда, что они копошатся под кожей. Да, я знаю. Мне самой часто до дрожи омерзительно смотреть на себя в зеркало. Такое лицо больше подошло бы орку, я думала так очень долго и уже почти привыкла к этой мысли. Но все-таки, каждый раз, когда кто-то шарахается от меня из-за этих шрамов... Мне почему-то больно. Я спешно начесываю пятерней волосы и отворачиваюсь, наверное, слишком резко. Дрожит и гудит в печи рыжее пламя, на улице к вечеру опять начался снегопад. Но никогда больше, сколько бы лет ни прошло, я не смогу расслабиться рядом с огнем. В комнате так тихо, что слышно наше дыхание. Я, по-прежнему занавесившись волосами, устраиваюсь в самом углу, стараясь не смотреть на Аовель и Милдреда, заранее готовясь воспринять в штыки любое проявление отвращения или страха. Но, видимо, кризис уже миновал. Аовель принимается раскладывать принесенные вещи, лишь изредка скользя по мне любопытным взглядом. Милдред уходит в соседнее помещение, усердно стараясь смотреть куда угодно, но только не на меня. Мы с хозяйкой дома остаемся одни. Аовель долго рассматривает меня, а я ее. Одетая в длинное коричневое платье с непомерным количеством полинявших юбок, закутавшаяся в рваный шерстяной платок, явно уставшая, она все же сохраняет в себе силу и стать. В крупноватых чертах ее бледного лица, в светлых глазах цвета серой стали, в точных движениях и внимательных взглядах чувствуется закаленный жизнью дух. Игра в глядеки кончается столь же неожиданно, как и начинается. Я снова накидываю многострадальный капюшон, а Аовель превращается в простую уставшую женщину. Мы, приоткрыв друг перед другом завесу тайны, решили вдруг, что игра не стоит свеч и предпочли нести свой крест в одиночестве. Хозяйка дома уходит, пожелав мне доброго сна; я расстилаю себе спальное место поближе к печи, скидываю сапоги и сажусь в позе султана, протянув к огню руки. Я думаю обо всем, что случилось со мною за эти четыре года. Ведь, по сути, четыре года - это целая жизнь! За это время я успела потерять абсолютно все, выжить, научиться жить в абсолютно других условиях, выучить новый язык, трижды чуть не умереть, исходить столько дорог, сколько не прошла и за все предыдущие шестнадцать лет вместе взятые... И еще я нашла для себя маленький, ежедневный смыслик в жизни: дожить до вечера. А в идеале - вернуться домой. Чего бы мне это не стоило. Впереди война. Ужас, запустение, голод, тысячи смертей и изломанных судеб. Вся жестокость этого мира, вся его грязь, подлость и трусость... Я чувствую себя камнем, подброшенным в воздух. Он летит вверх, лишенный малейшей опоры, покорный всем внешним силам, но все же вверх! И я знаю, что рано или поздно камень упадет, что судьба его трагична, но пока он летит, и весь путь его - впереди, и падение еще так нескоро! Комнату давно уже затопил мрак, только на моих руках дрожат еще желтые отсветы. Я устало откидываюсь на постель, изо всех сил стараясь не думать. Получается плохо. Завтра с рассветом я собираюсь продолжить путь на Запад, где Рохан граничит с Изенгардом. Изенские броды хотелось бы пересечь сейчас, пока сарумановские орки не начали вызывать недоверия местных жителей.

***

Но, судя по всему, у высших сил были на меня свои планы. За одну ночь зима взяла реванш за долгий и слякотный ноябрь. Такого снегопада не помнили даже старожилы! К утру деревню замело снегом чуть ли не по низенькие крыши, пройти не могли даже лошади. Мне пришлось остаться и помочь с уборкой снега. А потом остаться и помочь с лошадьми и хозяйством, поскольку Аовель слегла с тяжелой простудой. Эта женщина растила одна троих детей (младших погодок звали Аодан и Рианнон). Вопрос об отце мы обе в разговорах обходили стороной, но лично я не понимала, как Аовель со всем справляется. Сильно сдружившись с гостеприимной хозяйкой, мне больно было видеть ее угасание. Женщина проболела до самой весны, попеременно наступали то улучшения, то ухудшения; местная лекарка совсем с ног сбилась и почти поселилась у постели больной. Все это время дом и дети лежали на моих плечах. Милдред, несмотря на неподготовленность к такого рода работе, оказался вдруг много полезней меня. Каждый день я узнавала что-то новое о быте обычной роханской женщины и поражалась собственному огромному невежеству. Аовель окончательно оправилась только в конце марта, именно тогда я и оставила Рохан. Милдред провожал меня до конца деревни - из всех ребят больше всего ко мне привязался именно он. Я ушла без сожалений, зная, что вернусь сюда и, возможно, встречу их. А пока меня ждет долгая дорога, скучнейшая весна в Изенгарде и один Серый Маг, так не вовремя принявший приглашение бывшего друга.