Изнанка

Утром в день Совета меня будят шрамы. Они ноют ближе к рассвету, обещая скорую перемену в погоде. Я просыпаюсь в темноте и долго сначала не могу понять, где лежу. Спина болит так, словно бы всю ночь я провела на холодных и жестких камнях, но беда в том, что моя спинка давно привыкла к подобным ночевкам и не могла разболеться с такой мелочи. Кругом тьма - хоть глаз выколи, и какое-то время я просто таращусь в темноту, силясь увидеть хоть что-то. Бесполезно. В один миг вспыхивает безумная надежда: вдруг я дома, вдруг мне просто приснился затяжной кошмар? Вспыхивает - и тут же гаснет. Не дома. Я встаю с кровати (теперь понятно, почему у меня все так болит) и пытаюсь одеться вслепую. Бросив тщетные попытки разобраться с одеждой, просто накидываю плащ поверх ночной сорочки и выхожу в коридор. Вряд ли кому-то придет в голову прогуляться по осеннему саду в четвертом часу утра, так что можно не волноваться по поводу неподобающего вида. Я пробираюсь к выходу, держась рукой за стену, но быстро запутываюсь и теряю ориентацию. Уж больно большой дом построил себе Элронд! Я петляю по коридорам еще минут двадцать, на улице даже успевает совсем чуть-чуть посветлеть: теперь я могу видеть свою вытянутую вперед руку до локтя. Мысленно проклиная свое бродяжничество и не вовремя пришедшую в голову идею прогуляться, я протискиваюсь вперед в каком-то очень узком пространстве. Там, впереди мерцает свет. Наконец, тесное нечто отпускает свою пленницу, и я могу вздохнуть полной грудью. И кто, спрашивается, тянул меня из комнат? Тихо вздохнув и покачав головой, я продолжаю свое движение к источающему свет объекту. Заворачиваю за угол и нос к носу сталкиваюсь с.... кем? К сожалению, ответить на этот вопрос не удается: едва таинственный кто-то оборачивается и освещает мое лицо пламенем свечи, как срабатывает давний рефлекс. Никакого огня в личном пространстве. Я отдергиваюсь назад, и движение воздуха от этого слишком резкого движения тушит свечу. Мы остаемся в полной темноте. - Ээээ... Извините? - почему-то шепотом спрашиваю я, пытаясь изобразить раскаяние (но выходит из рук вон плохо, да и не видно ничего в наступившей тьме). Судя по затянувшемуся молчанию, мой собеседник либо ответил мне жестом, либо предпочел и вовсе проигнорировать извинение. - Вам нет нужды извиняться, - всё же отвечает тихий голос после длительной паузы. Кажется, невидимый некто хотел добавить что-то еще, но удержался в последний момент. Я пытаюсь рукой нащупать путь обратно в тот узкий лаз, но обнаруживаю, что даже не помню, в какой стороне от меня он находится. Знаю, что где-то рядом должен быть поворот, который меня сюда привел, но в кромешной темноте мои слепо шарящие пальцы натыкаются только на ткань одежд моего визави. Заторможенному сознанию требуется время для осмысливания неприятного положения: вот уже минуту я стою, вцепившись в чей-то рукав. И хорошо, если рукав. - Извините, - снова бурчу я, поспешно отдергивая руку. Рядом слышится шевеление ткани и три тихих шага. Четвертый шаг незнакомца тонет в оглушительном грохоте, словно бы всеми сковородками мира одновременно ударили по всем кастрюлям. Вот ведь!.. И как я умудрилась уронить что-то столь гремучее? До меня не сразу доходит, что жуткий звук - не моих рук дело, что это таинственный собеседник нарушил хрупкую гармонию комнаты, споткнувшись в темноте и устроив здесь филиал рок-концерта. - Вы в порядке? - спрашиваю я, едва в правом ухе перестает звенеть. - Да. Не стоит беспокойства, - ответ доносится откуда-то с пола. Голос слишком плавный для человека, но не мог же эльф споткнуться (?), упасть (!) и еще при этом изобразить слона в посудной лавке со всеми подобающими спецэффектами (?!) Нет, это определенно человек. Его попытки подняться на ноги заканчиваются второй порцией грохота, что только подтверждает мою теорию. Настоящий, чистокровный человек. - Сидите лучше! По начинающемуся звону я догадываюсь, что это горе луковое все же хочет подняться, а мне еще дорог слух. Моим советом решают пренебречь, и настоящая лавина звуков заставляет нас зажать уши руками. - Эльфы нас убьют, - в наступившей тишине обреченно выдыхаю я, представив масштаб разгрома. Не удивлюсь, если звуковая волна что-нибудь серьезно повредила, и нас выставят из Ривенделла сразу, как найдут. Интересно только, куда жители дворца делись - мы все еще сидим в одиночестве, хотя устроенный погром и мертвого бы поднял. Но вокруг стоит тишина, словно бы все оглохли разом (что тоже вероятно). В этой тишине я, конечно же, забываю про эльфов и кровавую смерть от их руки, а вот мой собеседник - нет. Он тихо, почти беззвучно смеется, потом резко смолкает. - Вы думаете? Эльфы не терпят бессмысленных жертв, - видимо, он осознал тщетность своих попыток встать и решил скрасить разговором время до рассвета. Что ж, кто я такая, чтобы ему мешать? - Вне всяких сомнений, не терпят. Они ругать не станут, простят нас за бардак, но так простят, что жить потом не захочется! - усмехаюсь я, а перед глазами почему-то стоит мама. Мы с ней тогда крупно поругались, а она, устало вздохнув, сказала: "Делай, что хочешь". Вот вроде и простили, и не ругают, и даже разрешение дали - а на душе гадостно. - Не любите эльфов? - снова тот же беззвучный смех, но сейчас слишком напряженный, настороженный. - Мне не за что их любить, - отвечаю я и, подумав, добавляю. - Хотя в сложившихся обстоятельствах это нецелесообразно. - Обстоятельствах? - Эру Илуватар, ты откуда к нам такой осведомленный? - покачиваю головой на недалекость собеседника. - Впрочем, откуда бы вы ни были, лучше туда вернуться. Тут эпоха меняется, сами понимаете... Войны там всякие, Темные Властелины, древние проклятья и прочая не очень приятная и безопасная хрень. - Что, простите? - недоумение человека рядом практически ощутимо. - Хрень, - спокойно повторяю, посмеиваясь про себя. - Так на моей родине называют вещь или явление, когда никакие другие слова не в силах его описать. - Хрень... - задумчиво тянет мой собеседник, словно пробуя новое слово на вкус, а потом резко меняет тему. Я всей кожей чувствую бездну любопытства, скрывающуюся в его вопросе. - И все же, откуда неприязнь к бессмертной расе? - Это не неприязнь, - я все-таки решаю ответить. - Мне жаль их. Такие прекрасные, светлые, чистые, полные смелости, любви, жизни... И такие беззащитные перед грязью этого мира. Эльфы обречены на вымирание, уже мои внуки будут жить там, где их почти не осталось. Вспомни хотя бы Владыку Элронда и его жену. Она бы справилась, будь она человеком... Мой сокамерник издает странный звук, похожий на сдавленный вздох, но быстро затихает. Конечно же, на самом деле мне глубоко фиолетово и на эльфов, и на их вымирание, но внутренний голос во всю кричит, что о моем истинном отношении к остроухим собеседнику знать не стоит. А внутреннему голосу за четыре года в Средиземье я научилась безоговорочно доверять. Похоже, мои слова всё же задели человека, потому что повисает напряженное молчание. Ну и хорошо. Он успел утомить меня даже за такой короткий период времени. - Вы себе как хотите, но я спать, - бурчу я в темноту, аккуратно опускаясь на пол и стараясь не разгромить все окончательно. Вроде бы получается, никаких посторонних звуков я не произвожу... Закрываю глаза и пытаюсь не шевелиться, но присутствие постороннего в комнате ощущается тем сильнее, чем дольше мы молчим. Мне кажется, что я слышу, как он дышит. Когда рассвет только-только вступает в свои права, я сквозь дрему слышу возню справа от себя и, не открывая глаз, кошусь в сторону источника шума. Не знаю, какими силами мне удается сдержать усмешку, поскольку открывшаяся мне картина на редкость комична. Моим ночным собеседником оказывается... Элронд! И сейчас Сиятельный Лорд, подобрав все свои одеяния, старается выйти через окно. Какая-то злорадная часть меня хочет окликнуть местного Владыку и посмотреть, что будет, но я все же сдерживаюсь. Рассвет, тем временем, освещает все больше, и ночные приключения предстают передо мной в довольно забавном свете. То длинное и узкое, что привело меня сюда - оконный проем, точно такой же, какой сейчас штурмует Лорд Элронд. Странно, в темноте этот лаз казался нескончаемым. Комната сама по себе представляет большой банкетный зал, вкопанный в землю (в окно я вошла, как в дверь, а изнутри расстояние от от пола до подоконника - почти метр, не меньше). Здесь царит жуткий бардак: с огромного стола в центре скинуто все, что на нем до этого стояло; стулья разбросаны в по углам, словно об каждый споткнулись раз десять; у большого дубового серванта подломились ножки, и он стоит, завалившись на бок и забаррикадировав дверь. До меня доходит, что именно по этой причине местный владыка решил покинуть помещение столь оригинальным способом. Кстати о нем. Сначала Элронд пытается просто вышагнуть в окно, но я уже упоминала о ширине этих окон... Даже не самой крупной мне пришлось через них прорываться "с боем". Провалив эту попытку, эльф решает протиснуться боком, но и это решение не приносит ожидаемого результата. Владыка думает какое-то время, с отрешенной неприязнью рассматривая оконный проем, потом, вздохнув и покосившись на меня, скидывает с плеч какой-то наряд, напоминающий мне мантии Альбуса Дамблдора. Серебристая шебуршащая ткань оказывается на полу, а Элронд сразу становится более стройным и менее величественным. Но номер "выйди вон" все равно не проходит. Вздохнув еще более горестно, Лорд стаскивает с себя следующую одежку, похожую на облегающий плащ до колен со стоящим воротничком. Эту деталь гардероба постигает участь мантии. Под "плащиком" оказывается светлых тонов рубашка и... корсет? Серьёзно? Я из своего угла с любопытством разглядываю стоящего ко мне в пол оборота эльфа, все-таки не каждый день увидишь подобный стриптиз. И почему формально одетый мужчина (брюки, рубашка, кхм... корсет) выглядит настолько чувственно? Тем временем, подобрав свои вещи с пола и покачав головой, предмет моих не самых приличных мыслей идет на штурм оконного проема. На середине окна творческие силы и решения вдруг покидают эльфа, и тот застревает в не самом приятном положении. Да уж, на это окно пора вешать табличку "ТЫ НЕ ПРОЙДЕШЬ!". Но прежде, чем я успеваю прийти на помощь и выдать свое бодрствование, лорд Элронд все-таки одерживает победу в неравной битве. За окном слышится всплеск (Лорд, видимо, угодил в небольшой прудик прямо под окном), тихое ругательство, потом еще одно и все стихает. Я сижу еще минут двадцать в той же позе, а после покидаю зал тем же способом, которым сюда попала. *** - Мерри! Пин! - каждое имя сопровождается стуком в дверь. Я барабаню и ругаюсь уже минут десять, но хоббиты продолжают меня игнорировать и спокойно спят. У меня как-то из головы вылетает, что у них нет отвратительных шрамов, будящих по утрам, и Владыки Элронда, устраивающего шоковую терапию в это же время суток. - Мериадок Брендибак и Перегрин Тук! Через минуту войду! - заявляю я двери и отхожу к стене ждать положенную минуту. Врываться без предупреждения в спальню к мужчинам (пусть и маленьким) мне несколько неловко. В общем-то я бы предпочла сидеть спокойно и дожидаться Совета, но не судьба. Эта самая "не судьба" выражается в целом ряде факторов. Во-первых, Совет уже начался. И благополучно идет чуть меньше часа. Кстати, тот зал, что мы с Элрондом разворошили ночью, привели в порядок к Совету, так как именно в нем должно было происходить (и происходит в настоящее время) столпотворение мудрых. Во-вторых, двое хоббитов проспали (Барлога им под одеяло!) Совет! Проспали совет, и чуть не угробили в конец весь ход истории! Поэтому я, злая и нервная, стою сейчас под дверью, намереваясь некоторых индивидов за уши оттащить туда, где быть им надо позарез. Мне всерьез хочется открыть дверь с ноги, и только останки былого культурного уровня удерживают меня от этого. В комнате я застаю двух спящих шалопаев, что своим возмутительным поведением лишили меня половины нервных клеток. Приходится стащить с хоббитов одеяло и хорошенько потрясти за плечи, чтобы получить осознанный взгляд. - Вставайте! Вставайте, в одежку влезайте, за дверью жду! - скороговоркой оттарабаниваю я, еще раз встряхиваю Мерри и Пина и вылетаю за дверь. Там силой воли заставляю себя успокоиться и не метаться по коридору, как зверь по клетке. Хоббиты, надо отдать им должное, появляются быстро, вполне готовые к приключениям, хотя и немного встрепанные. У Мерри на щеке след подушки, увидев который я только качаю головой. - Вот ведь, там судьба мира решается, а они спят! - фыркаю я, очень быстрым шагом петляя по коридорам. - Судьба... - душераздирающий зевок. - ... мира и без нас как-нибудь решится, - сопит за моей спиной отстающий Пин. - Да, нас еще ни разу из-за такой глупости не будили, - поддакивает Мерри. - Вот если пирог где готовили... или сад чей бесхозным остался... - Я даже не позавтракал! Какая еще судьба на пустой желудок? - снова бросается в бой Пиппин. Моё состояние и до этого уравновешенностью не отличалось, а после такого высказывания и вовсе ушло в минус. Да я чуть не поседела, когда поняла, что хоббитов на Совете нет! Решаю им ответить, чтоб неповадно было на эту тему иронизировать. - Обычная такая судьба. Общечеловеческая. Моя, например. Арагорна. Фродо Бэггинса. Знаком вам такой? Хоббиты закивали, притихли и остаток пути до зала прошли молча. У дверей мы расходимся: хоббиты остаются слушать там, а я поднимаюсь наверх, к окнам (тем самым, что мы с Владыкой брали штурмом этой ночью). Еще ночью мне бросилось в глаза, что окна снаружи и внутри помещения находятся на разной высоте. Возможно, по архитектурному плану они добавляли залу величественности, но в деле подслушивания такая планировка крайне мешает. Я устраиваюсь рядом с окном прямо на земле, подстелив под попу извечный плащ, и принимаюсь слушать. Подсмотреть не получается: погода как назло солнечная, и косые лучи дневного светила, падающие на стол, очень явно обозначат на нем мой силуэт, если я всё же решусь высунуться. Первое время я напряженно вслушиваюсь в разговор, но собравшиеся обсуждают какие-то земли, находящиеся у черта на рогах, а потом Морию, а потом опять какие-то далекие земли, но уже другие... В общем, вся эта болтология, не относящаяся к делу ни в малейшей степени, меня быстро утомляет, и невыспавшийся мозг начинает прокручивать в голове абсолютно левые мысли. Они медленно проплывают мимо меня, я безучастно наблюдаю у себя в голове картины их проплывания, никак не вмешиваясь в думательный процесс. В голове образовывается пробка из мыслей, как на московских дорогах в час-пик, она остается неподвижной и многочисленной, потом очень медленно рассасывается, и остаются две-три заблудшие мысли. Эти самые мысли рассеянно вьются, как бабочки вокруг лампочки, рядом с сегодняшним ночным разговором. Постепенно они сливаются в одну-единственную, и я, приложив некоторое усилие, оформляю ее в слова у себя в голове. Почему эльфы не развиваются? У этой расы есть все условия для прогресса, но они словно законсервированы в своем времени. Если бы я в своей обычной одежде в своем мире вдруг оказалась на тысячу лет назад, меня бы съели с потрохами. Но не удивлюсь, если Галадриэль, попади она в ту же ситуацию, даже не заметила бы разницы. Только подумайте, за тысячу (!) лет существования не поменялась даже мода! Над этим вопросом я размышляю, пока краем уха не вылавливаю из общего словесного потока имя "Саруман". Оно царапается на краю сознания затаенной тоской, и чувством, похожим на гордость: мы все сделали правильно. Белый маг дал своим друзьям защиту, на которую не каждый решится - защиту от себя самого. Как он там, мой единственный Господин? Я бездумно оглядываю сад Ривенделла, рядом с которым сижу, и мечтаю оказаться совсем не здесь. Мне холодно сидеть на голой земле, конец осени все-таки, мне холодно в прекрасных эльфийских землях, и будет тепло только за много миль отсюда, в высокой черной башне Ортханка, рядом с Саруманом Мудрым. *** Я успеваю передумать кучу всяких глупостей, прежде чем собравшиеся на Совет начинают обсуждать действительно важные вещи. Я даже решаюсь выглянуть из окна, настолько разговор о предательстве Сарумана захватил меня. Однако очень скоро обсуждение сходит на нет, и мне вроде бы не остается никакого резона подглядывать, но... Но. С того места, где я сижу, отчетливо виден весь зал, большинство из сидящих развернуты ко мне спинами, из них всех мне видно лица только эльфов (мысленно морщусь) и половину незнакомого гнома. Вторая половина подземного жителя закрыта чьей-то внушительной шевелюрой. Я от нечего делать равнодушно и несколько брезгливо скольжу взглядом по собравшимся представителям бессмертного народа, каждый раз, когда перехожу к очередному лицу, заранее морщусь в ожидании прекрасного и величественного. Но ожидание не оправдывается. Мой взгляд спотыкается на этом нестандартном эльфе (а это точно эльф, уши острые). Долго пытаюсь понять, чем он отличается от точно такого же светловолосого эльфа справа и точно такого же светловолосого эльфа слева. Ну как китайцы, честное слово - все на одно лицо! Но мой эльф все-таки на них не похож. У него резкие, застывшие черты лица, словно вдавленные в плоть; вся фигура неподвижна, но напряжена до предела. Внимательный взгляд с непонятным выражением темных глаз скользит по собравшимся, он явно не слышит, что вообще говорят. Он замер. Он ищет. Почему-то в его словно замороженном теле, в его недвижимой фигуре, полной внутреннего напряжения, больше движения и жизни, чем во всех остальных собравшихся эльфах. Что с ним случилось? Что вообще могло случиться такого, что привело в подобное состояние бессмертное существо? Все это проносится у меня в голове довольно быстро, я делаю зарубку в памяти об этом эльфе и забываю про него, вновь вслушиваясь в разворачивающуюся на совете дискуссию. За пять лет в Средиземье некоторые знания о нем поистрепались, поэтому "книжная" концовка Совета меня несколько удивила. Фродо вызвался нести Кольцо, Сэма "поймали на горячем" и тоже отправили туда же, но на этом все. Я же втайне рассчитывала уже на Совете узнать в лицо своих будущих попутчиков, и потому необходимость ждать еще некоторое время, пока состав Братства не прояснится окончательно, выбила меня из колеи и нарушила некоторые планы. Я же сразу после Совета собиралась покинуть эльфийские земли! И как теперь быть? В принципе, я могла притвориться глухой и слепой клушей, не понимающей намеков, и преспокойненько остаться в Ривенделле до выхода Братства. Мне этот вариант очень нравится, беда только в том, что намеки я понимаю и находиться в месте, где меня не желают видеть, мне не хочется. Достаточно уже. Плавали, знаем. Оставался первоначальный план, согласно которому я покидаю Последний Приют сразу после Совета, но и он пришел в негодность из-за полученной дополнительной информации, а точнее - её отсутствия. Никого из оставшихся членов Братства я не знаю в лицо, мне не известно ни время, ни место их выхода в путь, я вообще ничего не знаю! В общем, я решила обождать еще недельку и за это время восполнить недостающую информацию. Но за семь дней ничего нового узнать не получается. Не получается даже просто поговорить с кем-либо знакомым, все как нарочно от меня попрятались. Я решаю остаться в Ривенделле до выхода Братства и увязаться к ним в хвост. После Совета резко холодает, на ночь все покрывается тонкой льдистой корочкой. Если встать в это время рано утром и выйти во двор, то под ногами с каждым шагом будет раздаваться ломкий звенящий хруст. Делать во дворце решительно нечего, и я все светлое время суток посвящаю прогулкам и наблюдению. Мой любимый дуб совсем облетел, небо либо хмурое, словно затянутое беспрерывной серой пеленой либо высокое и совсем прозрачное, какое бывает только поздней осенью. От бесконечных размышлений и постоянного молчания в сердце закрадывается тоска. Я думаю, что даже если вдруг исчезну, то ничего не напомнит обо мне. Будто бы меня и нет, и не было никогда. Я думаю о том, ради чего вообще собираюсь куда-то идти, ругаю себя за опрометчивость, а после, уже уговорив себя все бросить, снова перекладываю давно собранную походную сумку и понимаю, что этот поход - мое спасение. Мой способ не сойти с ума. Почти месяц ожидания тянется очень долго. В последний раз время было для меня таким невообразимо медленным пять лет назад, когда я, беспомощная и обгоревшая, была прикована к кровати невыносимой болью. Мне было больно моргать, глотать, больно было ходить "на горшок". Я не могла двинуться, меня мучил нестерпимый жар и пробирающий холод, я плакала от боли каждую ночь, и каждая слезинка была маленькой пыткой: соленая влага, сползающая вниз по живому воспаленному мясу. С тех пор я очень редко плачу. Именно испытывая подобную боль, понимаешь, что в сутках двадцать четыре часа. А в каждом часе - шестьдесят минут. Когда каждая секунда бьет по нервам, приобретаешь очень четкое чувство времени. Прошло уже пять лет, а внутренний таймер по-прежнему работает с минимальной погрешностью. В общем, мрачность прочно обосновалась в моих мыслях, я была очень раздражительна все это время и сорвать на ком-нибудь злость очень хотелось. Но не срослось. *** Начало похода я воспринимаю как освобождение. Несмотря на то, что для многих это день скорби и печали, меня с самого утра переполняет радостное возбуждение. Все вещи давно собраны, я сама с не могу дождаться выхода. Во мне кипит нетерпение. Я просыпаюсь рано, и с самого утра узнаю радостную весть - сегодня в ночь выходим. Меня несколько напрягает перспектива идти в темноте, ведь я для Братства пустой звук, пропаду - искать не станут. А в том, что я заблужусь, я почти не сомневаюсь. Не с моим везением. Вещи собраны, любимый рюкзак подшит, последние приготовления давно завершены, осталось только взвалить все себе на спину да идти. Дороги всегда давались мне легко. С тех пор, как я оказалась в этом мире, мне не раз доводилось покидать разные места, и всегда я делала это без малейших колебаний. Так человек, впервые открывший интересную книгу, жаждет скорей перевернуть страницу и узнать, что будет дальше. Уже много позже он, зачитав эту книгу до дыр, будет переворачивать страницы медленно и с легким сожалением, как положено переворачивать листы в старом фотоальбоме. Но сейчас, когда все интересное впереди, читатель даже не обращает на них внимания. Так и я не обращала внимания на места, которые пришлось оставить, увлеченная каким-либо делом. Это удобно - всегда уходить без сожалений. Я постоянно держу на краю сознания мысль о том, что в этом мире нет моего дома, нет моего места, мне некуда здесь возвращаться и не по чему тосковать. Иногда помогает. Я решаю выловить Братство при переходе границ Раздола и прибиться к ним, состроив жалобную моську (фигурально выражаясь, поскольку показывать лицо желания нет). До вечера я сижу, как на иголках, но мне это состояние легкой нервозности нравится куда больше недавней депрессии. Я хочу расцеловать серое небо, обнять каждый кустик, осыпать комплиментами всех, кто попадается мне на пути... Даже шаг получается пружинистым, подпрыгивающим. Мне хорошо. Так хорошо, как не было уже очень давно. Я чувствую себя ручьем, наконец-то впавшим в большую реку. Теперь я несу свои воды не в одиночестве. Вечером я наблюдаю из тени за собравшимся Братством. В постепенно тускнеющем свете видно спину эльфа, напряженное лицо Арагорна, тревожных и усталых хоббитов, рыжего гнома, того самого, которого закрыло на Совете чьей-то волоснёй. Из них всех только Гимли выглядит относительно бодрым, спасибо ему. У всех остальных (кроме остроухого, его не видно) лица похожи на размоченную в воде курагу. Я даже радуюсь, что идти придется в темноте - видеть эти постные мины совсем не хочется. Наконец Братство трогается с места. Ему вслед несутся прекрасные переливчатые эльфийские песни, сами эльфы провожают участников самоубийственного похода до границы своих земель. Мне не составляет труда затесаться в толпу других капюшончатых фигур, однако от сильного волнения я шесть раз наступаю на ногу идущему рядом несчастному остроухому. Так что если кто заметил в песне вскрик, шипение, ругательство или что еще, я заранее готова посыпать голову пеплом. Да, виновата. Отдавив эльфу ногу в седьмой раз, я всё же покидаю строй и пробираюсь поближе к интересующим меня субъектам. Они в последний раз оборачиваются, раздается вой (или гул?) от рога Боромира, а потом Братство исчезает в ночной темноте. Я решаю идти рядом с хоббитами и даже не особенно прячусь - эльф всё равно заметит. Это у меня ночного зрения нет, а в нормальном состоянии еще и близорукость имеется, а остроухий сейчас как днем видит! На ночлег мы устраиваемся утром и спим весь день (моя сущность жаворонка тихо плачет). Меня, что странно, никто не трогает. Только вечером на меня обращают внимание. Я сижу, опершись спиной о разлапистый куст непонятно чего, грею руки о чашку травяного чая и наблюдаю с сытым довольством за хмурым низким небом. Все замело снегом, пока еще небольшим его слоем, с палец толщиной, довольно холодно, но я не жалуюсь. Холод мне не то что бы нравится... Нет, он мне удобен. Шрамы очень чувствительны к высокой температуре, и я содрогаюсь, представив Барлога и исходящий от него жар. В общем, пока я наслаждаюсь холодом и отсутствием боли в шрамах, меня и подкарауливают. - Что ты здесь делаешь? - раздается у меня над ухом недовольный голос Сэма. Я отрываюсь от кружки и смотрю вверх, разглядывая его гневное лицо. Не хватает поварешки и позы "руки в боки". - Сижу, - у меня слишком много иронии и хорошего настроения чтобы отвечать на вопрос прямо. К тому же, хоббит так забавно злится... - Зачем ты следишь за нами?! - ооо, сколько чувства, какая экспрессия! - Съесть хочу. - Кого? - ошеломленное удивление тебе идет больше злости, Сэмуайз Гэмджи. - Вас, понятное дело. Кого ж еще? - лениво тяну я и даже зеваю для пущего эффекта. Наблюдаю за тем, как слова доходят до мозга, обрабатываются там, как из мозга поступает сигнал: "Над тобой издеваются!" и лицо Сэма становится еще более раздраженным. - Зачем ты идешь за нами?! Отвечай! - краем глаза замечаю, что на крики Сэма потихоньку подтягиваются все остальные, но не меняю позы. Пусть посмотрят на театр абсурда под названием "Ирэн Эрон с кем-то разговаривает, когда у нее хорошее настроение". - Я шпион, - доверительным шепотом. - Саруман под угрозой смерти послал меня к вам, и я, рискуя собственной шкурой, вот уже который раз вытаскиваю вас из неприятностей! - надеюсь, у меня получилось изобразить трагизм ситуации. И отвести от себя подозрение в шпионаже. Действительно, лучший способ скрыть правду - сказать ее в форме шутки. Я ведь действительно шпион Белого Мага, и даже рассчитываю на некоторую поддержку с его стороны... - Ты лжешь! - говорит кто-то у меня за спиной. Голос незнакомый, но слишком хриплый для эльфа. Методом исключения получаем Боромира. - А у тебя нет чувства юмора, - холодно говорю я, вмиг убрав из голоса все нотки подшучивания. Встаю, допиваю травяной отвар залпом, протираю кружку, запихиваю её в рюкзак, а рюкзак на плечо. - Так когда мы выходим? - в голос возвращается веселость, я обвожу собравшихся внимательным взглядом. Те молчат и неприязненно на меня поглядывают. Мол, в другом месте сарказм оттачивай. Я, подождав немного, просто прохожу вперед к их стоянке и усаживаюсь на крупный валун, поправляя за спиной лямки рюкзака. Жду, пока все опять соберутся. Перед всеобщим отправлением Боромир отводит меня в сторону. - Не смей идти за нами, - быстрым шепотом говорит мне гондорец. - Это очень опасно. - Я знаю. - Да что ты можешь знать об испытаниях, грозящих нам? - в его голосе скорее сожаление. Он не зол на меня за мое невежество, ему меня жаль. Ну надо же..! - Поверьте, довольно многое, - я вспоминаю Барлога и вздрагиваю. - Вы не можете привязать меня к камню, Боромир, как бы вам того ни хотелось. Даже если вы считаете мое решение ошибкой... Что ж, просто позвольте мне ее допустить. Я поворачиваюсь и ухожу обратно, сажусь на свой замшелый валун. Среди всеобщего шевеления не видно Серого Странника, и это меня напрягает. Только еще одного мага, по уши вляпавшегося в кхм... неприятности, мне не хватает для полного счастья. Но Гэндальф скоро находится, компания организовывается и собирается в путь. Маг, вздохнув и неодобрительно на меня посмотрев, всё же разрешил мне дотащиться вместе с Братством до Лориэна (и ни метром дальше!). Гэндальф так же рассказал о том, где и как мы с ним встретились, о собственной просьбе, об обстоятельствах дальнейшего общения а так же еще о нескольких вещах, которые мне бы хотелось сохранить в тайне. В общем, меня с некоторым скрипом приняли и позволили остаться под покровительством Братства до Золотого Леса. Каждый день наблюдая с легкой улыбкой за своими попутчиками, я постепенно начинаю свыкаться с мыслью о том, что началось самое значимое и интересное приключение в моей жизни.