Изнанка

Из странного оцепенения меня вырывает резкая боль, простреливающая левое плечо. С секунду я просто отстраненно осознаю факт ее наличия, потом до меня доходит, что кто-то встряхнул меня и собирается сделать это еще раз. - Гэндальф... - сглатываю комок в горле и с почти неподдельной дрожью в голосе продолжаю. - ...Упал.... Стоял вот здесь и.... Упал... Как так? Чувствую, как удерживающие меня руки безвольно соскальзывают с плеч. Удивление, неверие, ужас, осознание... Мне не нужно оборачиваться, не нужно даже знать, кто держал меня, - в этот момент наши переживания едины. Я убила Гэндальфа. Толкнула в спину. Это не случайность и не несчастный случай, это спланированное и обдуманное убийство. Человек, который верил мне, который не побоялся повернуться спиной в битве, погиб от моей руки. Только из-за того, что я решила поиграть в вершителя судеб, который знает, как лучше. Успокойся, Эрон. Вдох-выдох. Ты начала игру, большую и опасную, так будь добра играть до конца. И сейчас тебе нужно снять с себя подозрения, иначе вслед за магом отправишься ты. Думай, Эрон. Думай. - Гэндальф пал, - тихо говорит Арагорн подошедшим хоббитам. - Отныне Братство Кольца поведу я. Бродяжник говорит еще что-то, но я совсем не слушаю. Мне темно. Мне так темно, кто-нибудь, включите свет. Пожалуйста. Я не могу в этом тусклом, черно-белом мире, мне нужны цвета. Если они узнают - я труп. А они узнают, поскольку или Гэндальф вернется, или я расскажу все сама. Значит, мне нужно закончить все свои дела в Братстве до того, как теперь уже Белый маг встретится с моими попутчиками. Подумать только, Белый маг! Для меня это навсегда Саруман. Пусть сейчас ему и стукнуло в голову сменить цветовой спектр, но суть-то та же! Саруман - это вам не Гэндальф, которого все поддерживают. Ему приходится бороться против всех, никому не раскрывая карт, никому не доверяя, бороться со всем миром в одиночку, а это очень сложно. Странное чувство, смесь гордости и сожаления, охватывает меня, и внезапно приходит желание увидеть Белого мага. Попросить у него поддержки. Увидеть одобрение в черных бесстрастных глазах. Я понимаю, что если и может мне кто-то подарить ощущение правильности происходящего, то только он. Остальные способны на прощение, но оправдать меня в собственных глазах они не в силах. Белый маг. Саруман. Нет, он не умрет. Я не дам ему умереть. Отхожу от пропасти, заставляя себе думать о Сарумане. Он бы точно не сдался, он вообще никогда не сдается. Давай, Эрон. Хватит наматывать сопли на кулак, собери себя в кучу и постарайся не проколоться раньше времени. Проблема в том, что впереди у нас Лориэн, а Лориэн невозможен без Владычицы Галадриэль, которая запросто прочитает мои мысли. И прощай, конспирация! В общем, быть мне еще одним трупиком с благими намерениями. Братство скорбно застывает рядом с пропастью, потом медленно начинает дальнейший путь, постоянно оглядываясь. Все погружены в тягостное молчание, а я мысленно радуюсь, что печаль усыпила их бдительность. Приступ паники и самобичевания прошел так же быстро, как и начался. Я сделала все правильно. Всеобщее уныние несколько раздражает, поэтому я решаю уйти в себя и не обращать ни на что внимания. В конце концов, разве не так должна себя вести свидетельница убийства? Бок надоедливо ноет, трещина на нем горит огнем (это явно плохой признак), а плечо онемело и плохо слушается. Самочувствие оставляет желать лучшего. На меня накатывает многотонная усталость, ноги с трудом сдвигаются с места, а глаза закрываются сами. В голове, охватывая лоб широким обручем, пульсирует сдавливающая боль. Хочется закрыть глаза и не просыпаться несколько суток. Мы останавливаемся на еще один короткий привал перед самым спуском с Багровых Ворот. Нам предстоит одолеть длинный опасный спуск, но страха нет. Только желание лечь и устроить поудобнее тяжелую голову. Я пью мелкими глотками царапающую горло ледяную воду и ничего не ем, с отвращением наблюдая за медленно жующими хоббитами. Даже мысль о кусочке пищи вызывает волну тошноты. Эру Единый, только простуды мне еще не хватало! Но, судя по всему, помучиться этой болячкой мне еще придется. Спуск с Багровых Ворот представляет собой очень длинную образованную естественным путем лестницу. Ветер здесь, на самом верху такой, что с первых "ступеней" сдуло весь снег, и его огромные залежи начинаются только ниже по спуску метров на сто. Мне почему-то кажется символичным кроваво-красный цвет обнаженной горной породы, выеденной ветром и острой, как бритва. Мы спускаемся цепочкой, аккуратно выбирая место для каждого следующего шага, цепляясь за предыдущие ступени и стараясь не свалиться. Таким вот способом мы добираемся до снежных валунов, появившихся здесь после устроенного Саруманом беспредела. Я совершенно беззлобно оглядываю препятствие, поскольку для меня эти белые горы - весточка от близкого существа. От Сарумана. Из-за снежных завалов наше продвижение сильно замедляется, и всем ясно, что такими темпами мы точно до заката со спуска не уйдем. - Леголас, - обращаюсь я к эльфу, не испытывающему от хождения по снегу никаких неприятностей. В мою больную голову прокралась одна идейка. - Возьми сумки с едой и спустись до того поворота, там снега точно нет. Лицо эльфа, бывшее до этой фразы застывшим и бледным, странно знакомым, приобретает выражение легкого удивления. Он подходит к хоббитам и забирает у них сумки с провизией. - И как отсутствие еды с эльфом поможет нам спуститься? - басит Гимли, опираясь на свою секиру. В другой ситуации я бы съязвила, но после трагедии, произошедшей всего пару часов назад, настроение у всех далеко не веселое. Я аккуратно, стараясь не скатиться раньше времени, пробираюсь в самое начало нашей колонны, где Боромир замер перед почти отвесными ступенями, укрытыми огромным сугробом. Так, Эрон, вспоминай свой опыт катания с горок и покажи этим незнающим детства мужикам, как спускаться с подобных снеговых холмов! Дождавшись, пока эльф дойдет до поворота и обратит на меня свое внимание (не хочу его сбить в процессе), я присаживаюсь на корточки, потом опускаюсь в снег и упираюсь в него пятками, препятствуя скольжению. Выбрав позу, в которой сила тяжести и сила трения пришли к хрупкому перемирию, я, не оборачиваясь, даю рекомендации по экстренному спуску Братству. - Сядьте в снег и упритесь пятками, ноги держите напряженными (иначе переломаете их к чертям), под снегом могут быть сюрпризы в виде острых камней, от них просто отталкивайтесь. Не пытайтесь остановиться резко - перекувырнетесь и сломаете себе шею. Все. Нагибаюсь вперед, центр тяжести смещается, сила трения больше не может удерживать меня на месте, и я медленно, постепенно набирая скорость, сползаю вниз, взвивая вокруг себя облака снежной пыли. Через минуту я уже оказываюсь рядом с эльфом, тот помогает мне встать, и я благодарно ему киваю. Голова на это движение отзывается мутной болью. Барлогова простуда! За поворотом, как я и ожидала, снега оказывается совсем немного. Прислоняюсь спиной к камням, закрываю глаза, надеясь таким образом побороть слабость. Вскоре съезжают вниз остальные (Гимли похож на снеговика с большим обмороженным носом вместо морковки), хоббиты остаются возле меня, а Боромир с Арагорном идут расчищать дальнейший путь. - Вы обронили, - слышится у меня над ухом голос эльфа. Он холоден и не похож на обычный теплый и смешливый тон Леголаса. Неужели остроухий решил раскрыть свою суть и сказать наконец, что ему от меня нужно? Что ж, ради такого повода не жалко и глаза разлепить. Передо мной стоит светловолосый принц собственной персоной, протягивая раскрытую ладонь с лежащими на ней предметами. Скользнув вниз, на руку, взгляд снова возвращается к искаженному горем лицу эльфа, и оно кажется мне странно знакомым. Откуда я могла помнить его? В голове вдруг с тихим щелчком сливаются в один образ две разные картинки. - На Совете у Элронда вы, Леголас, сидели за три места от Гимли?- спрашиваю я у ошарашенного эльфа. Гораздо более ошарашенного, чем ожидалось. Что могло выбить его из колеи в этом вопросе? - Вы... Вы были на Совете? Были? - Леголас хватает меня за плечи (ну что за дурацкая привычка?) и пытается вглядеться в лицо, надежно скрытое капюшоном. Ему важен ответ. Важен настолько, что он словно забыл, где и с кем находится, позволил себе наплевать на воспитание и просто вытрясти из меня "Да" или "Нет". Что же с тобой стряслось, эльф? - Была, - не знаю, что сподвигло меня ответить честно, но я этому чему-то очень благодарна. Потому что, взглянув в расширенные до предела зрачки, в бледное лицо, на котором медленно проступает осознание... Мне приходилось видеть подобное выражение лишь единожды, еще дома, в родном мире, но запомнилось оно мне навсегда. Навещая деда в клинике для тяжело больных, я столкнулась там с одной женщиной. Ее восьмилетняя дочь с опухолью головного мозга лежала здесь, в одной из палат этой клиники с подозрением на онкологию. Девочке грозила смерть от рака. Женщина в стояла в коридоре и ждала врача, который вынесет ей и ее ребенку смертный приговор. И в тот момент, когда врач с улыбкой сказал, что подозрения не оправдались, что опухоль операбельная и девочка точно будет жить, лицо несчастной матери приобрело то самое выражение, с которым на меня смотрит сейчас остроухий. Будто только что родилась его личная Вселенная. Я бережно снимаю его руки со своих плеч и легонько сжимаю, желая привести эльфа в чувство. Леголас вдруг сгребает меня в объятия, шепчет на ухо "Спасибо", вручает мне те самые предметы, с которых начался разговор, и уходит к остальным, расчищать снег. И что это сейчас было? Что это за излишняя сентиментальность со стороны белобрысого принца? Раздраженно повожу плечом, силясь вернуть ему чувствительность после железных объятий. Действительно, что на него нашло? Потирая ноющее плечо, я подхожу к остальным, посматривая на переданные мне Леголасом предметы. Ими оказываются тот самый серый камень с зелеными прожилками и мелкая монетка. Да уж, богатства, достойные возвращения хозяину. Камень я подобрала незадолго до встречи с Глорфинделем и сохранила только из-за того, что он оказался слабеньким магнитом. Монетка, собственно говоря, служила доказательством этих самых магнитных свойств. Разглядывая эти нехитрые предметы, я останавливаюсь рядом с Фродо и неосознанно начинаю стряхивать застрявшие в его волосах снежинки. Хоббит выглядит таким несчастным, таким подавленным из-за смерти мага. Я чувствую укол совести, но быстро подавляю подобные мысли. Самобичеванием займусь после Лориэна, когда исчезнет опасность быть считанной Владычицей. Снова перевожу взгляд на предметы в моей руке. Что-то в них не дает мне покоя. Магнит. Прилипшая к нему монетка. Монетка, которая и не думала прилипать к камню, пока лежала в руке остроухого. Вот! Вот оно! Ответ на один из многих моих вопросов, связанных с эльфами, наконец нашелся. Во мне бурлит восторг от простоты решения очень трудной задачки. Но долго предаваться приятным мыслям мне не позволяют обстоятельства в лице Братства, готового продолжать движение. Мы спускаемся все ниже, и с каждым метром вокруг нас, словно стены зловещего кровавого колодца, встают своды каньона. Только на самом конце спуска становится понятным, почему это место назвали Черноречным Каскадом. Теперь вместе с нами по острым уступам спускается очень большой ручей (или очень маленькая река), чьи воды мутны и темны, как помыслы Врага. Он бурлит, пенится и бесит меня до умопомрачения. Спускаться становится еще тяжелее, я вымотана и доведена до предела. Плечо уже не ноет - оно горит огнем, в голову словно закатился чугунный шар, который при каждом движении тяжело стукается о черепную коробку. Меня подташнивает, периодически теряется резкость зрения, мысли спутались и причиняют неудобства одним своим существованием. Гадство. Стены Багровых Ворот постепенно становятся чернее, а ручей - полноводнее. Под конец спуска нам кажется, что уже глубокая ночь, поскольку чернильные теперь склоны уходят так далеко вверх, что просвет между ними похож на длинную белую щель, и солнечные лучи давно перестали достигать дна. От мрака вокруг спать хочется еще сильнее. Мы замираем в полной темноте, еще несколько сантиметров, и я бы сбила кого-нибудь из команды. Но мне всё же удается сохранить равновесие, до боли вцепившись в острый выступ скалы. Чувствую горячую пульсацию там, где камень содрал с ладони кожу, но продолжаю стоять, не поменяв позы. Упаду я - упадут все остальные, и эти прекрасные острые обломки породы будут царапать не ладони, а внутренности. После небольшой остановки мы опять начинаем спуск, пока, мокрые и уставшие, не вываливаемся у подножия Карадраса. Я болезненно щурюсь, неосознанно пытаясь скрыться от излишнего освещения во мраке скалистого ущелья. Черт. Веду себя, как Голлум. Глаза горят, а тонкие веки не могут защитить от прямых полуденных лучей. Мне требуется время, чтобы осознать, в каком красивом месте мы вышли. Огромный, мощный, покрытый седыми снежными шапками Карадрас, соединенный со своим соседом бурлящим Черноречным каскадом. В свете по-зимнему бледного солнца вспыхивает загадочным мерцанием черная вода порожистой реки, слышно ее быстрое, сильное бурление. С гудящим ревом потоки мутной воды обрушиваются в полнейшей темноте на острые скалы, и ничего не разобрать, кроме этого мощного звука. Я замираю, пораженная красотой момента. Сейчас меня не волнует ничего, кроме бегущих во мрачной бездне вод, кроме их шума и стонов, кроме отчетливого запаха стылой пресной воды и мокрого камня. Меня не волнует совершенное преступление, не волнуют его последствия и причины. Спокойствие этого мрачного места, нарушаемое только горной рекой почему-то поражает меня до глубины души. Я, пожалуй, впервые ощущаю себя частью Средиземья. Но остальным членам Братства место явно не нравится, и мы собираемся в дальнейший путь. Мозг снова отключается, оставив только базовые инстинкты. Постепенно каменистые ущелья уступают место почти пологим горным отрогам, усеянным камнями. Снова появляются в зоне видимости крупные валуны, поросшие желтым лишаем. Знаменитое Зеркальное Озеро, на которое так рвался взглянуть Гимли, я проспала, присев на серый камень и уронив голову на грудь. В сознание я прихожу ближе к вечеру, когда Братство ненадолго останавливается перед пересечением Нимродели. Смеркается; пока прозрачный, но уже темнеющий небосклон слегка розовеет на западе. Арагорн разводит костер, Сэм возится с едой, Фродо ушел в себя, явно тяжело переживая гибель Гэндальфа, эльф куда-то делся, Гимли недоверчиво поглядывает на тонкие, молодые стволы деревьев (опасается Лориэна), Боромир тревожится о чем-то своем, а Мерри и Пином сгрудились вокруг Бродяжника. Из них всех я почему-то задерживаю взгляд на Сэме. Он стоит спиной ко мне, вытаскивая из вещмешка черный от сажи котелок с погнутым краем. Я подхожу к нему и молча помогаю с остальными вещами. Сэм вскидывается, смотрит на меня, словно долго не может понять, кто перед ним стоит, но потом возвращается к своему занятию. Хоббит тоже пытается вести себя как обычно. Сгладить боль от потери, сделать вид, что все в порядке. Только вот все не в порядке. - Воды наберу, - спешно говорю я, показывая в оправдание своих действий черный котелок. Мне хочется уйти. Исчезнуть из этой компании, где каждый несет в своем сердце скорбь, которую не дано испытать мне. Мне хочется вернуться в Изенгард, повернуть сейчас назад и бежать-бежать-бежать, пока я не окажусь под спасительной защитой Белого мага. Подальше от Братства и совершенного преступления. Я спускаюсь к Нимродели, чувствуя облегчение с каждым шагом, что уносит меня прочь от стоянки. Но сегодня мне явно не суждено побыть в одиночестве. На берегу реки, среди сухого, пожухлого камыша сидит эльф, опустив руки в воду и что-то говоря блестящим бодрым струйкам. С водой шепчется. Леголас оборачивается, уже собираясь убрать руки, но, узнав меня, возвращается в исходное положение. Эта картина (Леголас, низко склонившийся над звонким потоком) кажется мне очень... уютной? Какой-то домашней, доверчивой, теплой. Совершенно не похожей на мои обычные ощущения от Средиземья. Все во мне замирает, боясь случайным движением спугнуть хрупкое душевное равновесие. Я аккуратно спускаюсь к Леголасу и встаю у него за спиной, сверху вниз разглядывая светловолосую макушку. Остроухий занял единственное место, где можно было набрать воды, но просить его уйти мне почему-то кажется кощунством. Словно лихолесский принц пустил меня на запретную территорию, позволил увидеть что-то очень личное, что не дал бы увидеть никому, кроме меня. Его руки, опущенные в веселую журчащую воду, гладят игривые потоки, перебирают их, как можно перебирать струны арфы или кифары. Чем дольше я стою за спиной Леголаса, тем больше мне кажется, что в серебристый перезвон Нимродели вплетается тихий, исполненный светлой грусти напев. Леголас говорит с рекой, рассказывает ей что-то, что не дано понять мне. И все же не оставляет ощущение, что эльф только что пустил меня в душу, в самую суть, куда не пускают случайных людей. Да и большинство неслучайных тоже. Почему...? Почему я? Мягкий напев постепенно сходит на нет, и самым последним в нем звучит вопрос. Я не знаю эльфийского, но ясно чувствую этот вопрос, потому что обращен он не к реке и не к чему-то абстрактному. Эльф спрашивает о чем-то меня. Он по-прежнему сидит на берегу, поглаживая кончиками пальцев покрытую рябью воду, но теперь это уже совсем другие жесты. Я понимаю, что на этом сезон откровенности для меня закрыт. - Я не знаю...- неожиданно даже для себя отвечаю я на неизвестный вопрос, искренне ненавидя в этот момент эту отчаянную беспомощность, против воли пробравшуюся в ответ. Ненавижу это бесполезное желание продлить внезапный контакт, понежится еще немного в лучах простого бесхитростного тепла. Леголас оборачивается, встает и отступает немного вбок, чтобы мне было удобнее набирать воду. Все время, пока бойкие прозрачные струйки, покрытые мелкими белыми барашками, наполняли подставленный котелок, смывая сажу с его помятого бока, я чувствую взгляд остроухого. Уже собираясь уходить, я краем глаза улавливаю его прерванное на середине движение. Он... хотел меня задержать? Зачем? Леголас опускает замершую руку в исходное положение почти естественно, словно бы его целью было всего лишь почесать нос или убрать волосы с лица, но никак не хватать меня за запястье. За левое, мать его, запястье. Именно то, что под угрозой оказалась левая часть моего тела, помогло мне так быстро уйти с траектории захвата. Зачем я ему? Эру Единый, остроухий, сознайся уже, что там тебе от меня надо. Бесят твои странные поступки и недоговорки. Бе-сят. Я зло бубню себе под нос, карабкаясь на холм, скрывающий от меня стоянку. Холм покрыт подтаявшим снегом, и снег этот скользкий до невозможности. Бурчание помогает мне отвлечься от боли в левом плече, не дающей использовать возможности своего тела на полную катушку и легко преодолеть препятствие в виде поросшей тонкими осинками горстки земли. На вершине холма приходится организовать небольшую передышку, поскольку сил категорически не хватает. "Однако некоторым явно наплевать, что люди могут устать или заболеть" - раздраженно думаю я, вглядываясь в глаза крупному черному ворону. Очень хорошо знакомому ворону. Именно таких птиц использует Саруман для связи со своими шпионами на расстоянии. Черт. Я слишком устала и слишком привыкла считать Белого мага своим союзником. Но сейчас, пока его разум замутнен бреднями Саурона, мы по разные стороны баррикад. Черт. Я с силой провожу руками по лицу, надавив на глазные яблоки, словно надеясь, что ворон исчезнет. Но он, конечно же, не исчез. Сидит (или стоит?), смотрит на меня своими маленькими птичьими глазками. Мысли расползаются, до меня даже не сразу доходит, почему ворон показался так близко к Лориэну. А когда доходит, я обреченно роняю голову на сложенные руки. Саруман ждет от меня информации о выходе Братства с территории Золотого Леса, чтобы в соответствии с указанными сроками скоординировать отряд урук-хай, высланный на перехват. Если я сейчас ошибусь с датами, мы все погибнем на Андуине. Черт. Ну почему я? Почему всегда я?! Сколько мы должны пробыть в Лориэне? Перебирая в голове даты, с ужасом осознаю, что не помню. По позвоночнику пробегают мурашки, скапливаются колючим комком в животе. Не помню. Я обязана сейчас назвать время выхода Братства из Лориэна, иначе от Сарумана поступит приказ оркам на границах "Убить". С предавшими его шпионами Саруман-Слуга-Саурона никогда не церемонился. В голове упорно вертится число в тридцать дней. Четыре недели и два дня. Я не могу сейчас отлучаться за советом, не могу спросить, правдивы ли эти цифры. Черт. Как и всегда, Эрон, рассчитываешь только на себя. Ладно, исходим из цифры в тридцать дней. Даже неверное число назвать безопаснее, чем не назвать числа вообще. Итак, если мы про торчим под носом у Владычицы четыре с лишним недели, то за это время до восточной границы Лориэна успеет дотопать крупный, хорошо вооруженный отряд уруков, в борьбе с которым очень велик шанс навсегда проститься с сильными бойцами Братства. Исходя из книги и фильма, Братство на берегу Андуина наткнулось на мелкий патрульный отряд, который все же был достаточно силен. Одному жалкому отряду удалось убить Боромира и взять в плен хоббитов; простому отряду, который совсем не чета маленькой армии, что выйдет из Изенгарда в Лориэн, стоит лишь Саруману услышать "тридцать дней". - Четыре дня. Передай своему господину, наглая птица, что искомый отряд Хранителей покинет Благословенный край через четыре дня, - с горьким вздохом говорю я, всей кожей ощущая, как захлопывается дверь, ведущая к спасению. И зачем, спрашивается, я рискую своей шкурой и доверием Сарумана? Ведь если у Белого мага есть еще информаторы в Братстве, то мне конец. Ворон взмахивает своими обтрепанными крыльями и взлетает с места, мгновенно растворяясь в низком сером небе. *** - Ты долго, - недовольно говорит Сэм, стоит мне с котелком показаться в поле его зрения. Костер уже развели, деятельный Боромир подкатил к нему крупные камни и теперь сидел на одном из них, как на троне. С отвращением оглядываю гондорца, стараясь всем видом показать, как ненавистно мне его презренное общество. Мы быстро едим, я буквально запихиваю в себя ложку за ложкой. Усталость наваливается на меня с новой силой, заставляя подолгу "зависать", не реагируя на внешние раздражители. Доев и отложив миску с сторону (я убью кого-нибудь, если они и сегодня заставят меня мыть посуду), я отхожу к вещам и быстро перетряхиваю их. Надеюсь, никто из стражей Лориэна не найдет ничего компрометирующего. Нимродель оказывается очень приятной, хотя и холодной, и никто не хочет выходить из нее раньше положенного. Брод Хранители пересекают намеренно медленно, но в дальнейший путь нам все же приходится отправляться. - Нам нужно поторопиться - орки могут решиться перейти Нимродель! - Арагорн оборачивается, посматривая на притихших отстающих хоббитов. - Да, нам еще ведь в засаду попадать, - очень тихо говорю я себе под нос. Усталость дает о себе знать, больше всего на свете мне хочется просто лечь. - Засаду? - удивленно переспрашивает Гимли. Неужели я сказала это недостаточно тихо? - Какую еще засаду? - Вот в эту, - я пофигистично тыкаю пальцем себе за спину, где, скрытые листвой, поджидают нас стражи границы во главе с Халдиром. Эльфы, потеряв необходимость прятаться, выходят на поляну, мигом взяв нас на прицел. У самого моего носа оказывается стрела (еще две целятся мне в сердце), и я, пользуясь обеспеченной капюшоном безопасностью, с любопытством ее разглядываю. Блестящий, гладкий, даже на вид острый металлический наконечник переходит в широкий обод, охватывающий древко стрелы. Заканчивается смертоносное оружие светлым оперением и пальцами с красивыми полукружьями ногтей. Владельцем этих шикарных коготков оказывается сам Халдир. Несколько удивляет тот факт, что в меня упирается целых три стрелы, а во всех остальных по одной. Они меня в разряд особо опасных записали? С одной стороны это совсем не логично (что может слабая женщина противопоставить сильным вооруженным мужчинам?), но вот с другой... Чувствуют ли они, что со мной что-то не так? Понимают ли, что в моем лице пускают на свою территорию опасного врага? Наверное, что-то такое все же шепчет им их эльфийский инстинкт, неспроста же все эти эльфы на меня накинулись. Лориэнцы успокаиваются мгновенно, стоит только Леголасу сказать пару слов на эльфийском, а Бродяжнику представить нас всех. - ...Боромир, сын Денетора; Гимли, сын Глоина и... - Арагорн замолкает, явно поставленный в неловкое положение необходимостью меня как-то назвать. Я складываю руки на груди, никак не собираясь ему помогать. Пусть сам выкручивается. - И? - прерывает затянувшуюся паузу Халдир. - ...И наша верная спутница из Ривенделла, - заканчивает свою мысль Бродяжник. Он выглядит недовольным, и моя давно почившая совесть снова начинает подавать признаки жизни. Все-таки мне дали приятную характеристику, несмотря на все мое недружелюбие приняли в свою команду. До меня вдруг доходит, что Арагорн поставил меня в один ряд с ними, сделал меня полноправным членом Братства Кольца. Меня приняли. Глупая улыбка расползается по лицу, взгляд сам по себе находит Бродяжника. Он хмурый, уставший, заляпанный дорожной грязью, но сокрытая в нем сила, словно свет путеводной звезды, пробивается через эти несовершенства. Арагорн сделал мне неоценимый подарок, он показал всем, что отныне я принадлежу Братству и он будет бороться и за меня тоже. Вот так, одной вскользь брошенной фразой, он задел что-то у меня в душе, позволил мне почувствовать себя важной для кого-то. Нет, не просто важной. Стоящей борьбы. - Ты прирожденный лидер, Элессар. Люди пойдут за тобой. Уже идут, - тихо говорю я ему в спину, когда Братство снова выдвигается в путь. Темнеет окончательно. Серая мгла, ползущая с Востока, с каждой минутой забирает себе все больше светлых участков. В наступающей тьме я все чаще спотыкаюсь, тонкие ветки постоянно бьют меня по лицу, мне холодно и опять безумно хочется спать. Черт, если я не лягу в ближайшие тридцать минут, то просто усну на ходу. В состоянии полусна я останавливаюсь перед деревом, на котором у нас сегодня ночевка, в некотором оцепенении смотрю на него, потом вспоминаю, что где-то там есть флет, и просто жду, пока к нам под ноги не упадет веревочная лесенка. Флет представляет собой настил из досок без всяких перегородок, но мне уже не страшно даже падать. Мне кажется, что падение даже предпочтительнее, поскольку после него я смогу наконец-то лежать. Добрые эльфы из отряда выдают нам по дополнительному одеялу. В доставшееся мне большое, теплое, восхитительно уютное одеяло я вцепляюсь изо всех сил. Дайте мне закутаться в него с головой, мне жутко надоело мерзнуть..! Я устраиваюсь рядом со стволом дерева, прорастающем прямо через середину флета, сворачиваюсь там клубком, стараясь закутаться поплотнее, млея от ощущения растекающегося по телу тепла. Эру Единый, как же это прекрасно - тепло! Хочется продлить это восхитительное ощущение, но измотанный организм берет свое, впервые за очень долгое время засыпая спокойным сном. Только на самом краю сознания лениво ворочаются мысли, похожие на больших, пушистых, сонных котов. Удивительно, как мало нам порой бывает нужно для счастья - всего лишь долгий путь и теплое одеяло в конце.