Изнанка

Я всегда была из тех, кто просыпается сразу, резко, ни на секунду не оставаясь в приятном состоянии полусна. Несколько раз эта моя особенность даже спасала мне жизнь. Это пробуждение не стало исключением: мозг просыпается мгновенно, сразу начиная работать на полную катушку. От вчерашней слабости не остается и следа - Лориэн действительно обладает собственной целительной силой. Меня не беспокоят ни шрамы, ни болевшая вчера голова, ни тяжелые мысли. День обещает быть удачным. Утро еще раннее, все мои попутчики крепко спят, укутавшись в свои одеяла. Даже Леголас в кои-то веки принял горизонтальное положение. Я встаю со своей лежанки, стараясь никого не потревожить, и быстро начинаю собирать свои вещи. Не люблю, когда кто-то смотрит, как я собираюсь. Хочется умыться и почистить зубы, но веревочная лесенка, которая привела нас сюда вчера, находится где-то у эльфов, а спустится самой не представляется возможным. Что ж, придется просить у Халдира помощи. С удовольствием потягиваюсь, забив на плечо и бок, морщусь немного, но даже легкая боль не портит мне настроение. Даже таким идиоткам, как я, должно быть когда-нибудь в жизни хорошо. И мне хорошо. Даже очень. - Халдир? - обращаюсь я нашему провожатому и дожидаюсь, пока Его Сиятельность соизволит обратить на меня свое царское внимание. Странно, сейчас меня даже напыщенность некоторых эльфов не раздражает, только кажется слегка забавной. - Вы не поможете мне спуститься? Эльф кивает, разворачивает ту самую веревочную лесенку и наблюдает сверху, как я спускаюсь. Стоит мне коснуться ногами земли, Халдир начинает свой спуск вместе со мной. Вот ведь подозрительный!.. Зубы со мной чистить пошел! В голове вдруг рисуется забавная картинка. Взъерошенный с утра Халдир в тапках, с розовой зубной щеткой за щекой со всей серьезностью обращается к уходящей в магазин жене со словами: "Купи мне колгейт, звезда моя. "Освежающая мята", для профилактики возрастных изменений". Я фыркаю этой невозможной, но от этого не менее смешной мысли. Халдир, тем временем, и не думает оставлять меня в одиночестве. Он по-прежнему идет за мной, чем в другое время бесил бы донельзя. Но сейчас мне хорошо, и благодушие не позволяет сказать этому сталкеру, что у меня уже есть один преследователь в лице белобрысого принца, и других мне не надо. С одним бы разобраться. Мы доходим до ручья, который и был моей целью. Я пытаюсь кое-как отмыть грязь с рук, но она уже въелась в кожу и отмываться в ближайшем будущем явно не намерена. Ну и фиг с ней. Быстренько умываюсь (стараясь зачерпнуть побольше ледяной воды и как можно дольше продержать ее у левой половины лица), потом отламываю небольшую веточку у растущей неподалеку рябины, разжевываю в мочалку один ее конец и чищу получившейся щеткой зубы. Чувствую спиной любопытный взгляд Халдира и тихонько улыбаюсь себе под нос. - Халдир? - снова зову я, силясь поймать ускользающую мысль. Что ж, если эльф сам вызвался идти за мной, то я не виновата. Придется ему потерпеть и удовлетворить мое любопытство. - Могу я попросить вас об одолжении? Я встаю и с интересом разглядываю его, склонив голову набок. Этот эльф чем-то неуловимо напоминает Халдира из фильма, но впечатление производит совершенно другое. Впрочем, если бы по моему описанию стоящего рядом эльфа составили фоторобот, то он был бы точной копией актера. Черты лица у них удивительно похожи по отдельности, но вместе настолько далеки друг от друга, что сложно представить менее непохожих личностей. Халдир, подумав, кивает, и я вспоминаю о том, что задала ему вопрос. Вспомнить бы еще, какой. А, точно! Эксперимент! - Подержите это, - хитро улыбаюсь я, протягивая ошарашенному эльфу монетку и серый в зеленую прожилку камень. В разных руках протягивая, чтобы эльф не видел, что обычно происходит с магнитом и железкой. В ладонях Халдира переданные вещи остаются простыми вещами, абсолютно равнодушными друг к другу. Ради надежности я повторяю эксперимент несколько раз под удивленным взглядом остроухого. Результат тот же. Во мне поднимается восторг. Вот он, тот самый ответ!.. Кажется я только что поняла, почему эльфы не развиваются. Загадка, мучающая меня еще со времен Совета в Ривенделле, наконец-то получила решение. -Некуда! - с восхитительной вдумчивостью говорю я, смакуя это короткое слово. - Им просто некуда развиваться! В крови поднимается азарт, мне хочется, чтобы кто-нибудь, неважно кто, оценил простоту и гениальность решения. Господи, и почему мне раньше не пришло это на ум? Невозможное только в голове, Эрон! Только в голове! В радостном возбуждении я начинаю ходить вокруг эльфа, формулируя так поразившую меня теорию в слова. - Меня давно занимал вопрос: "Почему эльфы не идут дальше в своем развитии?". Вы не меняетесь, не меняетесь совершенно! Что вам мешает? Что не дает развернуться вашей расе, которая во многом превосходит человека? Ответ здесь, - я тыкаю пальцем магнит и монетку, продолжающие спокойно лежать на эльфовой ладони. - Да, здесь! Вот он, ответ! Вам некуда развиваться! Вы не развиваетесь дальше, потому что уже достигли своего предела! Дальше просто некуда! Для вас, жителей Средиземья, не существует того, чего вы не знаете. Ты, Халдир, не знаешь, что магнит притягивает железо, и для тебя камень в твоей руке - просто камень! Соответственно, ты никогда не сможешь использовать магнитные явления, никогда не откроешь электрический ток, никогда не объяснишь природу возникновения молнии в грозу! Магнит в твоей ладони не притянет монетку, потому что ты не знаешь, что она должна притянуться! Я задыхаюсь, мне кажется необыкновенно важным собственное открытие. Внутри меня все дрожит, я чувствую, что победила. Всего лишь магнит и монетка, но сколько всего они мне открыли. Фактически, они доказали нежизнеспособность эльфов как расы. Их неспособность создать что-то самостоятельно. И за этим доказательством следует очень интересный вывод. Все, что есть сейчас в Арде, существует только благодаря тому, что кто-то показал, что это вообще возможно. Арда существует потому, что кто-то когда-то сказал, что она может существовать. По-другому никак. На основе магнита и монетки легко можно вывести главный закон природы для Средиземья. Если о чем-то не знают - этого не существует. Я заканчиваю свои хождения вокруг Халдира и внезапно успокаиваюсь. Над совершенным открытием можно будет подумать после, когда встреча с Галадриэль уже останется позади. Скомкано благодарю стража лориэнских границ, забираю у него из рук магнит и монетку, привычно уже поглаживая пальцем серый камень, теплый сейчас от нагревших его рук. Почему-то мысль о теплых руках Халдира не дает мне покоя до самого возвращения на флет, а после, хотя и уходит на край сознания, постоянно отвлекает своими неожиданными появлениями. На флете я тихо усаживаюсь спиной к дереву, прорастающему прямо через его центр. Левая нога опять, совсем привычно разболелась, и я неосознанно разминаю ее, подтянув к груди правую ногу и уложив на нее подбородок. Пока руки гладят и мнут затекшие мышцы, я думаю о Лориэне. Пытаюсь представить себе огромные меллирн, прекрасный дворец Владык Золотого Леса, траву и цветы на могилах прошлых Владык, знаменитое Зеркало... Нет, не представить - вспомнить. И не могу. Все это было уже так давно, еще там, в моей прошлой жизни. От этого теперь не осталось ничего, словно никогда не было семьи, тепла, маминых улыбок, подколок неугомонной старшей сестры; не было друзей, рюкзака с учебниками, подъемов в семь утра с понедельника по субботу; не было машин и телефонов, редких поездок "на юга", самолетов, зоопарков, научно-практических конференций по биологии, кубиков льда из кока-колы, самого симпатичного мальчика школы, который (конечно же!) не обращал на меня никакого внимания... Все это теперь живет в моей голове. Целый мир, существующий только у меня в голове. Теперь понятно, почему она так болит. Это сложно - вмещать в себя весь мир и не иметь возможности разделить с кем-то это бремя. Каждый из нас в отдельности не чувствует эту ношу, поскольку ему помогают ее нести остальные шесть миллиардов населения планеты. Но стоит оказаться в одиночестве, и ощущение придавливающих к земле знаний будет скручивать тебя в бараний рог. Из тягостных мыслей меня выводит пробудившееся Братство. Мои вещи собраны с самого подъема, я просто закидываю на плечо вещмешок и присоединяюсь к спускающимся Хранителям. Фродо выглядит жутко невыспавшимся, но он, как и остальные хоббиты, рад оказаться на земле. Видимо, только у меня в уставшем состоянии все инстинкты отрубает напрочь, и спать я могу хоть стоя, хоть сидя, хоть вниз головой. Нашим полуросликам ночевка рядом с краем флета явно не понравилась. С любопытством наблюдаю развязавшийся из-за Гимли спор, в котором мысленно становлюсь на сторону Арагорна. Но только мысленно, в словах я Бродяжнику не помощник. В конечном итоге все сводится к завязыванию всем глаз, что меня несколько тревожит - события пятилетней давности все никак не желают отпускать свою пленницу. Я до сих пор боюсь темноты, поскольку во тьме боль ощущается в сто раз сильнее. Меня передергивает при одной мысли о том, что мне нужно будет снять капюшон, чтобы закрыть тканью глаза. Когда до меня доходит очередь, я забираю плотную тяжелую ткань из рук Халдира, и просовываю под капюшон, завязывая ее на затылке в тугой узел. Все, надеюсь больше ко мне никто не прицепится с трудновыполнимыми просьбами. Дальше отряд движется в темноте. Впереди меня идет гондорец (я слышу равномерное бряцание, сопровождающее удары его богато украшенного рога о перевязь меча), позади - Леголас (от него я не слышу совсем ничего), следом за ним хоббиты (сопение Сэма, негромкие комментарии Мерри и Пина, вздохи Кольценосца) и Арагорн с остатками отряда Халдира. Тропа действительно оказывается очень хорошей, даже я с моей координацией беременного двойней мамонта (попробуйте со шрамами в пол тела привить себе грацию!) не свалилась ни разу. У нас под ногами что-то мягкое и не издающее лишних звуков, скорее всего - песок. Кругом шуршит тысячами листьев лес, мы ни на секунду не остаемся в тишине. Чем дальше в глубь Кветлориэна уходит тропа, тем полнее перед нами предстает окружающий мир. Сначала в мерные звуки шагов и бренчание Боромира вклинивается гул ветра в голых зимних ветвях, потом гул стихает, превращается в сухое шуршание опавшей листвы, но и оно умолкает. Ему на смену приходит степенный зной, какой бывает в полдень в июле, и абсолютная, ленивая неподвижность. После снова наступает прохлада, но уже совсем другая, похожая на прохладу кваса в запотевшем стакане или сочной арбузной мякоти. Теперь к шуму листвы высоко над головами примешивается многоголосый хор живых существ: птиц, шустрых белок, тяжелых мохнатых шмелей и мелкого зверья вроде ящериц. Возникает странное ощущение идущего вспять времени, вечно замершего на весне-осени. Здесь вообще с трудом ощущается время, только мои внутренние часы стоят слишком дорого, чтобы сбиваться из-за подобных мест. Они слишком высокого качества. Нет, не думай об этом. Я ощущаю, что сейчас почти полдень, но никакими другими средствами узнать время не получается. Темнота перед глазами раздражает, заставляет усиленно всматриваться в плотную ткань, но эльф не зря выбрал именно ее - разглядеть не удается даже маленький проблеск света. Усилием воли заставляю себя переключиться и не думать о темноте, опасаюсь накатывающих приступами воспоминаний. Черт, Эрон, не будь соплей! В темноте проходит целая вечность ("пять с половиной часов" - с отвратительным спокойствием поправляет разум), но все когда-нибудь заканчивается. Закончился и наш длинный поход вслепую, окончание которого я отметила с огромным облегчением. Мысли, упорно отгоняемые от темы пожара, за это время успели не то, что тропинку протоптать вокруг остальных тем, нет, они там скоростную трассу возвели! Мы останавливаемся на небольшой привал возле холма, потом продолжаем наше шествие безумцев по Золотому Лесу. Повязки с нас снимают перед огромной белокаменной стеной, отделяющей столицу Лориэна от всего остального леса. Хоббиты замирают в восхищении, разглядывая эту стену, я же остаюсь почти безучастной: высота стены примерно равняется одиннадцатиэтажному дому, что меня совсем не удивляет. Зато то, что находится за стеной - очень даже. Гигантские деревья, с ровными, словно у корабельных сосен, стволами серо-серебристого цвета возносятся ввысь так далеко, что самые нижние ветви раскинулись над стеной золотым шатром. Меллирн. Огромные, древние меллирн, возносящиеся над белой стеной куполами далеких золотых листьев. Их ветви растут кругами, образуя этажи, и сейчас, в сумерках отчетливо видны загорающиеся там огни, маленькие, словно звезды в морозную ночь. Вкруг стены идет идет мощеная светлой ромбовидной плиткой дорожка, сквозь которую в некоторых местах пробиваются тонкие травинки. Дорожка уходит далеко на Запад, и только потом сворачивает, словно подчеркивая необъятные масштабы столицы Золотого Леса. Перед огромной стеной выкопан ров, больше похожий на очень длинный, бесконечно вытянутый пруд или старицу. Вода в нем (я успеваю разглядеть, пока мы переходим через ров по мосту) обманчиво прозрачная, на первый взгляд неглубокая, но не удивлюсь, если взрослый мужчина не донырнет здесь до дна. Ров выложен крупными замшелыми булыжниками, которые выглядят несколько сюрреалистично, скрытые толщей прозрачной воды. Ворота расположены на Юге, идти до них слишком долго, поэтому Халдир проводит нас другим путем. В одном месте начало и конец стены наслаиваются друг на друга, образуя зазор, через который мы и проникаем на территорию обители Галадриэль. Пока Халдир улаживает какие-то вопросы с остальными эльфами, все восхищенно оглядываются. Даже Леголас, привыкший ко всему эльфийскому, впечатлен. На его лице отражается детское любопытство с примесью изумления, и сейчас невозможно поверить, что ему почти три тысячи лет. Эру, этот эльф старше многих цивилизаций! А по виду - сущий ребенок. Мое разглядывание остроухого прерывается сигналом к началу подъема. Через пять минут непрерывного преодоления ступенек силы решают помахать мне ручкой. Скажу вам честно, на вершину Ортханка подняться проще. Там лестница не закручивается спиралью вокруг огромного дерева и не создает у тебя ощущения, что ты маленький хомячок в очень большом колесе. Наверх я приползаю в растрепанных чувствах, проклиная длинную лестницу, ее архитекторов и каждую ступеньку в отдельности. Эрушки, ну нельзя было эльфов менее идеальными создать? Глядишь, лифт бы изобрели! Нас привели в большой круглый зал всех оттенков зеленого и синего. Я долго пытаюсь вспомнить, как называется в моем мире этот цвет, но в голове почему-то вертится только Айвазовский с его картинами штормовых морей. Все, Эрон, приехали. Ты уже забываешь названия цветов. В конце зала, окруженные свитой, сидят Галадриэль и Келеборн. Образец чинного пафоса, а не семейная пара!.. Моя неприязнь к эльфам снова поднимает голову, но я заталкиваю ее поглубже. У меня уже был шанс убедиться, что этой неприязнью я больше оскорбляю себя. Да и не могут такие прекрасные существа нести в себе зло. Владыки встают, приветствуя гостей, их белые одеяния тихо шуршат по полу вслед за ними. Интересно, как им удается так благородно шуршать одеждой? Или для этого нужно родиться эльфом? Халдир представляет своим Владыкам каждого из нас, запнувшись лишь на мне. Эльф какое-то время надеется, что ему помогут, но я молчу из вредности, а Братство - от незнания. Келеборн приветствует всех на Всеобщем, потом каждого в отдельности - на его родном. Мне достается пара предложений на всеобщем, суть которых сводится к "мы рады видеть ваши постные мины". Хранители объясняют Галадриэль ситуацию с Гэндальфом, я же стараюсь абстрагироваться от всего, чтобы не беспокоить нанесенные гибелью мага душевные раны. Даже намек на злодейство Сарумана и его недостойность быть Белым Магом проходит мимо меня. Но разговор вскоре сворачивает в безболезненное русло, и я расслабленно начинаю разглядывать самих Владык. Я стою дальше всех от венценосных особ, и потому могу позволить себе поглазеть. Галадриэль в белом платье стоит перед хранителями, ее лицо спокойно, но не равнодушно: что-то есть в нем, притягивающее взгляд. От нее веет древностью и степенностью равнинной реки, уставшей, переполненной, продолжающей движение только из-за полученного когда-то импульса. Она еще помнит те времена, когда была шумным горным потоком, но помнит неясно, смутно, без эмоций. Ей осталось совсем немного, и она станет частью моря. Келеборн же совсем другой. Я рассматриваю его светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, глаза цвета ствола меллорн, его спокойную уверенную позу и понимаю, что настоящий правитель здесь он. Келеборн не выставляет свою мудрость напоказ, не требует к себе излишнего внимания, позволяя своей жене властвовать там, где ему самому властвовать не интересно. Хотя, возможно, это просто мои домыслы, а истину мне не узнать никогда. Внезапно предмет моих размышлений вклинивается в диалог. Подобрав момент, когда Галадриэль остановилась в изложении своих умозаключений, Келеборн вдруг спрашивает что-то у Леголаса. Все замолкают. Стоит последнему звуку затихнуть, как наш эльф отрывисто кивает головой и отводит взгляд. Его лицо приобретает то самое выражение, которое я видела у него на Совете в Ривенделле и позже, на Карадрасе, после смерти Гэндальфа. Во мне поднимается раздражение. Стоит ли твое мимолетное любопытство, Келеборн, боли этого существа? Стоит ли вообще что-то его боли? Не знаю уж, по чему белобрысый принц так убивается, но вы не в праве ему об этом напоминать. Арагорн, знающий эльфийский язык, смотрит на своего друга с сочувствием; замерший в дверях Халдир - изумленно, словно впервые увидел; вышколенная свита Владык, и та почему-то жалеет Леголаса. Злость на Келеборна снова охватывает меня. И надо тебе привлекать всеобщее внимание к чужой трагедии? Но все проходит, Леголаса оставляют в покое, нас отправляют отдыхать, пригласив на завтрашний ужин с Владыками. Мне отводят небольшую комнату, напоминающую гостиничный номер: чистая и совершенно безликая. Но, несмотря на свою безликость, помещение выглядит странно. В углу комнаты стоит бадья с горячей водой, в другом углу буквально прорастает кровать (витые ножки и пол выглядят так, словно выточены из одного цельного куска породы), простой стол светлого дерева и огромное, в полный рост зеркало в тяжелой оправе занимают стену по правую руку. Слева ютится тумба, на которой стоит изящный подсвечник, выполненный в форме обвивающей свечи лианы, пять целых свечей, чаша и кувшин с водой. Я с сожалением разглядываю бадью с нагретой водой - мыться мне с разошедшимися шрамами нельзя. Сейчас, когда теплая вода совсем рядом, вымыться хочется до зубовного скрежета, поскольку грязь на теле ощущается в несколько раз острее. Вздохнув, соглашаюсь на компромисс со здравым смыслом. Запираю дверь, прохожу вглубь комнаты и зажигаю две свечи. Серые сумерки потихоньку отступают, гонимые в тень рыжими свечными отблесками. Я раздеваюсь, складывая одежду стопочкой возле кровати. Наконец, оставшись в одних бинтах, я пробираюсь к бадье, стараясь даже случайно не бросить взгляд в сторону большого зеркала. Да, я не люблю зеркала. Просто ненавижу. Рядом с бадьей оказывается чистое хрустящее полотенце и душистое мыло. Эру, мне начинают нравиться эльфы. Быстро мою голову и, не решаясь сушить ее предоставленным полотенцем, оставляю стекать быстро остывающую воду. На спину с мокрых волос противно капает, но я не обращаю на это внимания. Следующими по плану помывке подвергаются руки до плеч. С этим приходится быть аккуратнее, поскольку трещины мочить нельзя. После рук идут ноги, и на этом помывка заканчивается. Вода в бадье уже холодная и мутная от грязи и кровавых разводов. Старые бинты прилипли к ранам намертво, боль не дает мне размотать их до конца. Вздохнув, я всё же подхожу к зеркалу, стараясь не смотреть ни на что, кроме грязных полос ткани. С каждым витком я морщусь все сильнее, пока на боку не остается всего одна полоса пропитавшейся гноем и кровью ткани. Засунув в рот скомканный рукав рубахи, я резко дергаю окровавленные бинты вниз, отрывая прикипевшую к ранам ткань. Только самодельный кляп удерживает меня от ора. Я неприлично ругаюсь, разглядывая в зеркале открывшуюся трещину. Из нее медленно катится вниз по бедрам густая кровь. Края припухли и выгнулись наружу, по ним скопился уже подсохший гной в перемешку с прозрачной сукровицей, в саму трещину забились нитки от самодельных бинтов и мелкая грязь. Выглядит все это отвратно, а пахнет еще хуже. Набираю из поставленного кувшина в миску питьевой воды, обмакиваю в нее чистый бинт (выпрошенный у Халдира еще на стоянке под предлогом женских нужд) и начинаю аккуратно промывать рану, избавляя ее от грязи и гноя. Через пятнадцать минут кропотливого и очень болезненного труда рана перестает выглядеть так ужасно. После того, как весь гной и свернувшаяся кровь были вытащены из трещины, она значительно уменьшилась в размерах, приобрела розоватый оттенок заживления и больше не воняла, словно труп не первой свежести. Что ж, прогресс. Обрабатываю рану отваром из ацеласа (эту целебную травку я стащила у Арагорна еще в ту ночь, когда он пошел за ней в Тмутаракань для раненого назгулом Кольценосца), потом перебинтовываю и аккуратно закрепляю бинт. Все, жить постепенно становится веселее. Повторяю все операции с плечом (повозиться приходится дольше, поскольку делать все одной рукой медленно и неудобно), потом в окончательно остывшей воде от купания стираю грязные остатки рубашки - я, к сожалению, не могу себе позволить выкидывать эти тряпочки. По-хорошему нужно вычерпать из бадьи воду и вылить ее в местный аналог туалета, но я малодушно оставляю это на утро. Закутавшись в большое полотенце, я иду к горящим на тумбе свечам, аккуратно беру подсвечник, стараясь не смотреть на пламя, и несу его к кровати, досадуя на то, что в круг дрожащего света попадает треклятое зеркало. Не люблю зеркала. Тем не менее, большая отражающая поверхность словно притягивает взгляд. Я ставлю подсвечник в изголовье кровати и подхожу к зеркалу, не решаясь взглянуть в непрозрачное стекло. В одно мгновение собравшись с духом, я резко вскидываю голову, встречаясь глазами со своим отражением. На меня абсолютно равнодушно смотрят холодные черные глаза. Если бы я не знала, что чувствую, то никогда не поверила бы, что женщина в зеркале боится до дрожи в коленях. Наверное, что-то случилось с моим лицом во время того самого пожара, но оно с тех пор всегда оставалось безразличным. Я смотрю в зеркало, стараясь убедиться и не веря, что человек за стеклом - я. Светлые волосы, все еще мокрые, неровно обрезаны и едва достают до плеч, скрывая уродливые шрамы на левой половине лица. Само лицо, бледное, давно не видевшее солнца, с темными тенями под глазами, не выражающее совершенно ничего. Не скука, не даже безразличие - скорее абсолютная пустота, спокойствие небытия видятся мне в этом лице. Мне страшно, поскольку это, черт подери, мое лицо..! Мое лицо, которое никогда не выдает истинных чувств. В попытке хоть как-то пробиться, провести параллели между собой и женщиной в зеркале, я показываю ей язык. Смешно сказать, но какое-то время я всерьез опасаюсь, что отражение не повторит это действие. Но лицо в зеркале тоже высовывает язык, что в сочетании с его безэмоциональностью выглядит... забавно? Однако веселье тоже не находит в зеркале никакого отражения. Эру Единый, за это я не люблю в зеркала. Смотришь в это стекло, а видишь там совершенно чужого человека. Я поднимаю правую руку и закрываю ей левую часть лица, обезображенную огнем. Большое полотенце, ничем более не удерживаемое, скользит на пол около моих ног. Теперь я могу видеть себя целиком. В зеркале отражается очень тощая, слегка сутулая женщина лет тридцати (а ведь мне всего год назад стукнуло двадцать!). Ребра, которые можно пересчитать, маленькая грудь, запавший живот, выпирающие тазовые кости, темные и жесткие волосы в паху, сухие мышцы ног и сами ноги, привыкшие очень много ходить. Во мне нет ничего красивого в общепринятом смысле этого слова, но я и не стала бы уродиной, не будь повсюду этих треклятых шрамов. В неровном свете свечного пламени по розовой, туго натянутой на местах бывших ожогов коже пляшут рыжие блики. Гладкие бугры и рытвины сплетаются на теле в отвратительный узор, похожий на копошащихся червей. Я быстро подбираю полотенце и вновь закутываюсь в него, пряча от себя всю глубину собственного уродства. Потом, передумав, накрываю им зеркало, чтобы уже наверняка не увидеть в нем своего отражения. Забравшись в кровать, я долго верчусь, пока не догадываюсь укрыться одеялом с головой: я отвыкла спать без капюшона. *** Утром мне требуется целых десять минут, чтобы понять, где я нахожусь. Потом до сонного мозга доползает, что я в Лориэне, на кровати, что скоро рассветет, что я не проспала дежурство и орки не напали на нас ночью. Из-под одеяла вылезать не хочется, но у меня еще со вчерашнего вечера остались незавершенные дела. Мысленно прокляв привычки и шрамы, заставляющие меня каждый день продирать глаза в несусветную рань, я сползаю с кровати и иду одеваться в запасные рубаху и брюки, которые я предусмотрительно вчера выстирала. Рубашка высохла за ночь, но брюки до сих пор влажные, и я решаю их пока не надевать: до выхода в люди еще много времени, авось успеют высохнуть. А вот оба плаща нужно постирать, поскольку руки вчера не дошли, а показывать свое лицо Братству мне не очень хочется. Вспоминаю свое отражение в зеркале и зябко повожу плечами, словно стараясь скинуть с себя груз этого облика. Быстро стираю плащ в заледеневшей за ночь воде, мысленно радуясь, что не успела ее вчера вылить. Второй плащ я оставляю на всякий пожарный, постираю после того, как первый высохнет. Вычерпывание воды из бадьи тоже не занимает много времени, поэтому уже после получаса после пробуждения мне становится совершенно нечего делать. Вздохнув, забираюсь на кровать, под одеяло - греть отмерзшие ноги. Подтянув колени к груди, я утыкаюсь в них подбородком. И чем, спрашивается, заниматься до ужина с Владыками? Я подтягиваю к себе тонкий блокнот, стащенный у когда-то давно Сарумана со стола, достаю из закромов революции перо с чернилами в баночке-непроливашке и устанавливаю эти богатства на полу, боясь запачкать эльфам кровать. Писать и рисовать пером неудобно, все руки мгновенно покрываются чернильными кляксами, но мне наплевать. На желтоватой бумаге постепенно, черта за чертой, появляется лицо мамы, каким я его запомнила. Я долго вглядываюсь в уже нарисованный портрет, получившийся немного грязным из-за непослушного пера, но от этого не менее живым. Последний раз мне довелось изображать что-то на бумаге еще в своем мире, поэтому руки отвыкли от этого нехитрого занятия. Хотя когда-то я умела рисовать очень хорошо. И это, пожалуй, было единственным, что я действительно умела делать. До ужина в потертом блокноте появляется еще два портрета - папы и старшей сестры; начать рисовать четвертый я не успеваю - Владыки не любят ждать. Быстро натягиваю штаны, потом накидываю грязный плащ - выстиранный с утра еще не успел высохнуть. До "места сбора" я добираюсь самостоятельно, отказавшись от помощи эльфийки, которую попросили меня проводить. Нет, я не имею ничего против эльфов, но в компании с прекрасной эльфийской девой, облаченной в изящное платье, я в своем грязном плаще и потертых брюках смотрюсь нищей прислугой, прихваченной с собой исключительно по прихоти благородной госпожи. Отогнав от себя чувство легкой зависти, я присоединяюсь к ужинающим. Только увидев еду, я понимаю, что не ела ничего со вчерашнего дня. Чувство голода за столько лет мотаний по Средиземью стало таким привычным, что я просто не обратила на него внимания. Медленно и вдумчиво пережевываю кусочек восхитительной рыбы, всеми силами стараясь не наброситься на еду, словно варвар. И все равно с моей тарелки исчезает все до крошки гораздо быстрее, чем кто-нибудь из остальных съел свою порцию хотя бы до половины. Черт, Эрон, в какой дыре прозябают твои манеры? Откинувшись на спинку стула, я стараюсь привлекать к себе как можно меньше внимания, исподтишка разглядывая собравшихся. Прямо напротив меня сидит незнакомый эльф, весь такой чопорный и важный, что я, не сдержавшись, показываю ему язык. Все равно под капюшоном этого не видно. Место по правую руку от меня занял Леголас (Опять рядом со мной? Да что ж такое!), оживленно что-то обсуждающий на эльфийском с этим, чопорный который. Тот аранену степенно кивает, и я мысленно радуюсь, что наш эльф не такой. Будь Леголас похож на этого сноба, я бы пришибла его чем-нибудь тяжелым еще в самом начале. Наблюдая за остроухим снобом, я с трудом удерживать от желания подцепить капусту с тарелки Гимли (тот все равно занят разглядыванием владычицы и на свою тарелку внимания не обращает) и запустить эту капусту в лицо чванливому эльфу. Как забавно будет смотреться это высокомерное лицо с капустой, скажем, на носу или в волосах... Я фыркаю и возвращаюсь к разглядыванию окружающих. Во избежание, так сказать. Слева от меня расположился Гимли, готовый ради возможности поглазеть на Владычицу Галадриэль в бараний рог скрутиться. Он даже не ел ничего (я заметила, как он поспешно прячет под скатерть руку, в которой зажат согнутый пополам столовый нож), опасаясь оскорбить своими манерами Владычицу. Бедный Гимли, он к ужину даже бороду расчесать пытался. Тяжелый случай. Остальных мне не видно, только с другого конца стола слышится похихикивание, вероятно принадлежащее двум известным хоббитам с шилом в одном месте. Мерри и Пин, недолго вам еще веселиться. Скоро и вам доведется понять, что война - жуткое, кровавое время. Хотя я отдала бы довольно многое, чтобы вы и Фродо с Сэмом никогда этого не узнали. Ужин плавно перетекает в обсуждение с танцами, я пользуюсь первой же возможностью покинуть стол. К сожалению, уйти совсем сейчас нельзя, поскольку никто еще не выразил желания покинуть вечер, а смыться с него "под шумок" не получится по причине отсутствия шумка. Выбрав место у стены, в тени большой витой колонны, стилизованной под древесный ствол, я продолжаю свое наблюдение оттуда. В свете сотен свечей проносятся эльфийки, легкие и грациозные, словно ласточки или листья осенью. Шуршат шелка богатых платьев, поблескивают в мягком свете диадемы и колье, струятся водопады волос, еще более прекрасных, чем платья... Девушки, кажущиеся еще совсем юными, изящные, плавные, удивительно подвижные, танцуют в мягком свете множества свечей. На них засматриваются мужчины, их внимания ищут, их безразличия боятся, ими восхищаются, поскольку невозможно не восхищаться истинной красотой. Я покидаю зал, яростно стирая со щек катящиеся слезы. Ты, Эрон, никогда такой не будешь. Ты никогда не будешь прекрасной и женственной, тебе не будут смотреть вслед с восхищением, никто не назовет тебя красивой, кроме собственной злорадствующей совести. Ты никому не нужна. Ты проживешь свой срок вот так, наблюдая лишь издали празднество жизни, но никогда не принимая в нем участия; наблюдая за чужим счастьем и не смея вмешиваться, поскольку в счастье других нет места для уродов. А ты - урод. Ты хочешь, чтобы тебя любили. Отчаянно, до рези в груди и комков в горле хочешь простого человеческого счастья. Все еще хочешь. Хочешь, но прекрасно осознаешь невыполнимость этого желания. Любят красивых и правильных. Мерзкие и злые могут лишь наблюдать за этим и любить сами. Ты, Эрон, сгниешь в этом треклятом Средиземье, сваришься в нем, как в собственном соку, поскольку у тебя никого не осталось. Ни друзей, ни врагов, ни близких. Ни даже тебя. С каждым годом остается все меньше тебя самой. С каждым чертовым годом. А их уже пять. Ты, Ирэн, вымирающий вид. Вымирай дальше, поскольку твое существование никого не заботит. Всем на-пле-вать. Я утыкаюсь носом в коленки, сползая спиной по стволу дерева. Стискиваю зубы, силясь успокоиться и перестать всхлипывать, поскольку никогда не прощу себе, если кто-нибудь меня увидит в подобном состоянии. Ирэн Эрон не может быть слабой. Тем более - из-за такой мелочи. Через некоторое время тщательно подавляемая истерика утихает, от нее остаются только икота, горящие глаза и ощущение абсолютной опустошенности. Бездумно разглядываю древесные корни, в ложбинке между которых я устроилась. Большие, толщиной мне с ногу, серебристо-серые и гладкие, они в некоторых местах выступают из земли, словно спины неведомых рыб. Уже совсем стемнело, только свет с ближайшего флета не дает тропинке между могучими стволами остаться в полнейшей темноте. Я замираю неподвижно, просто разглядывая этот желтоватый свет. Он ложится рассеянными косыми лучами и похож на лунный, но более яркий. В его мерцании по корням-рыбам ползут золотистые блики, похожие на отблески стальной чешуи. Завораживающее зрелище. - Лориэн прекрасен, - раздается рядом мягкий голос. Леголас, чтоб ему голые тролли снились, подошел ко мне бесшумно и встал за моей спиной, как я сама недавно стояла рядом с ним на берегу реки. - Не более, чем его жители, - отвечаю я, продолжая разглядывать льющийся с флета свет. - Гостеприимство его Владык неоспоримо. Здесь мы укрыты от Зла, и ему не добраться до нас. Здесь безопасно, - в голосе эльфа появляются какие-то новые нотки, которые я с удивлением опознаю как спокойствие. Словно тяжкий груз сняли с плеч, словно дали выпить горячего отвара в таверне после долгого пути под дождем, словно давние печали забылись за новыми радостями. Ему спокойно. Здесь, в корнях огромного дерева, в ночном мраке, рядом со мной. Нет, я не буду его прогонять и не уйду сама: спокойствие в наше время слишком ценно, чтобы нарушать его по собственной прихоти. - Какая великая ирония, Лаэголас, - почему-то имя эльфа на правильном синдарине звучит для меня приятнее его диалектной формы. Нас разделяет ствол дерева, и я не вижу реакции аранена на мои дальнейшие слова. - Великое Добро не может существовать без великого Зла. Забавно, не правда ли? Лориэн падет после уничтожения Кольца Всевластия, поскольку Кольцо Галадриэль утратит свою силу. Эльфы покинут Арду, оставят ее младшим детям Илуватара, а вслед за ними исчезнут гномы, орки, тролли; начнется Четвертая Эпоха - Эпоха людей... Я смотрю вперед, на косые лучи, так похожие на лунные, слышу далекий шелест золотых крон, отзвуки песен и дыхание эльфа, тихое и размеренное. Что-то в наступающем моменте есть такое, присущее минуте грусти, разделенной на двоих. - Время эльфов проходит. Я чувствую это. Сама земля забывает нас, больше не отвечает нам; наш свет иссякает... - Леголас говорит очень тихо, но мне слышна глубокая печаль в его голосе, обычно не присущая бойкому эльфу. Ощущение исчезающих границ между мной и Леголасом напоминает мне тот случай на Нимродели. Меня снова пускают туда, куда не должны пускать посторонних. Эльф сам открыл передо мной дверь в свою жизнь, оставляя тем не менее за мной право не принимать приглашения. И я воспользуюсь этим правом. Чуть позже. - Нет. Твое время не пришло, и не придет никогда. Ты бессмертен, Лаэголас. Мой век короток, и солнце мое уже клонится к закату, но ты.... Нет, ты не умрешь. Ты будешь жить, вечно молодой и сильный, и столетия будут проходить для тебя, как чудный, длинный, счастливый сон. Прекрасные земли станут тебе домом, и свет будет сопровождать тебя миллионы смертных жизней. Ты увидишь будущее и будешь помнить прошлое, словно оно случилось только вчера; все дороги будут открыты для тебя, все счастье мира будет с тобой. Ты вечен, Лаэголас. А вечность - это очень и очень много. Тяжело поднимаюсь с земли, отряхиваю плащ и вдруг запрокидываю голову, придерживая рукой сползающий капюшон. Над моей головой, непомерно высоко сплетаются ветви меллирн, их золотые листья кажутся еще более далекими, чем мелкие звезды на черном бархате зимнего неба. На удивительных листьях играют отблески ночных светильников, могучие серебристые стволы-колонны, на которых держится весь золотой шатер, кое-где окутаны на ползающим туманом и похожи на ноги бредущего в тумане слона. Лориэн. Жаль, что я никогда не увижу его в цвету. - Сегодня удивительно красивый вечер, Лаэголас, - поворачиваюсь я к эльфу, ставя этой фразой точку в недавнем разговоре. Воображаемая дверь, ведущая к душе остроухого, захлопывается с громким стуком, настолько реальным, что я почти вздрагиваю. Быстрым шагом покидаю дерево и эльфа рядом с ним, стараясь не оборачиваться. Уже заходя к себе в комнату, вспоминаю, что так и не спросила, что эльфу от меня нужно. *** Ровно через четыре дня после встречи с отрядом Халдира на границе Лориэна Братство Кольца покинуло Благословенный Край.