flat

      У Чонина было всего две причины, по которым он любил доводить Кёнсу до нервного тика. Первая причина: у Кёнсу начинал забавно дёргаться правый глаз. Вторая причина: Ким Чонин был влюблён в До Кёнсу.       Свои чувства он понял только после трёх недель совместного проживания. Признал Чонин их не сразу и был крайне огорчён тем, что влюбился в парня и тем, что чувства обязательно останутся безответными. Ничто так не доставляло ему удовольствие, как доводить старшего до нервного тика, наблюдая, как дёргается его глаз, и как Кёнсу постепенно краснеет. Каждый раз Чонин убеждал себя в том, что делает он это, потому что ничего другого не остаётся. Ему жутко хочется обнять старшего, как-нибудь прикоснуться к нему, но больше всего ему хочется поцеловать Кёнсу, особенно в его дёргающийся глаз.       Той ночью Чонин не выдержал бурлящих в себе чувств, желания прикоснуться к такому желанному телу, но он не ожидал, что сможет поцеловать Кёнсу, даже на утро ему казалось, что это был не он, кто-то другой двигал им в тот момент. Стыд и жгучее отчаяние обрушились на него будто снежная лавина, а тоска и хандра полностью забрали Ким Чонина в своё царство.       Преследуемый остатками своей совести и стыда Чонин пытался как можно реже, насколько позволяла однокомнатная квартира, сталкиваться с Кёнсу. Что не осталось не замеченным со стороны старшего, Кёнсу очень сильно удивился, когда потуги младшего довести его прекратились, чашку никто не трогал, постель оставалась всё также хорошо заправленной. Последним настораживающим фактором стало то, что Чонин перестал оставлять дверь в ванную открытой. С большим трудом, но Кёнсу всё же признал, что ему скучно без вечно доводящего его Чонина. Без нарушения личного пространства и хитрого выражения лица младшего, когда тот забирался на его кровать и прижимался к плечу, рассматривая, что он читает.       Погода была под стать настроению Чонина. Хмурое небо, моросящий дождь и сильный ветер бушевали за окном, от чего оконная рама жалобно дребезжала. Кёнсу не было уже довольно долго, но занятый своими мыслями и чтением книги Чонин не особо заметил длительного отсутствия старшего, на это он обратил внимание только тогда, когда Кёнсу весь мокрый и злой вернулся домой. — С возвращением. — Ага. На этом их разговор закончился, а Кёнсу пропал в ванной. Чонин дёрнулся от испуга, когда что-то мокрое коснулось его плеча. Повернув голову, он заметил чёрные волосы и пристально изучающий его взгляд. Сердце рухнуло в низ. — Ну и что с тобой? — Кёнсу сказал это с таким видом, будто заметил то, что больше никто заметить не смог бы. — Да ничего, — Чонин снова перевёл всё внимание на книгу. — Не правда, — сделал заключение старший и достал белый пакет, в котором раздался звонкий звук бутылок. — А после этого? — Может быть, — откладывая книгу, ответил Чонин, — зависит от содержимого пакета. — Значит, всё в порядке, — с видом знатока сказал старший и стал распаковывать пакет. Дождь за окном усилился, обратившись в ливень, а хмурые тучи превратили день в пасмурную ночь. Плотно задёрнув окна шторами, Чонин сел рядом с Кёнсу на пол, облокотившись о кровать. — Ну-с, с чего начнём? — выставляя в ряд бутылки, спросил Кёнсу. — Давай с коньяка, — с задумчивым видом, почесав подбородок, ответил Чонин. — А там оно само пойдёт. — Хм, неплохой выбор. — А то.       Стрелки на часах показали без пяти минут полночь, ветер всё не хотел переставать насиловать оконную раму, а на полу небольшой однокомнатной квартиры валялись пустые бутылки с разными этикетками. Начиная от достаточно дорого коньяка, заканчивая не очень дорогим соджу. Двое парней, слегка покачиваясь, вели не очень трезвые задушевные разговоры. — Вот так, — роняя голову на плечо младшего, сказал Кёнсу. — М-да, — взъерошил голову Чонин. — Так и живём. Скучно и никому не нужно, по крайней мере, я так живу. — Ты как-то совсем мрачно мыслишь. — А по-другому не получается. — Всё, хватит, я скоро от безысходности выпрыгну из окна, — убирая голову старшего со своего плеча, сказал Чонин. — Ты, когда выпьешь, такой депрессивный. — Что ты там бурчишь? — хватая младшего за щёки, спросил Кёнсу. — Ай, ну у тебя и хватка, — Чонин пытался отодрать крепкие руки старшего от своего лица, — а с виду кажешься хиленьким. — Всё, — крепко сжимая руки младшего, грозно сказал Кёнсу, — не жди пощады. — Ай, Кёнсу, прекрати, — уворачиваясь от сильных ударов и удушающих захватов со стороны старшего, кричал Чонин, — перестань, — их возня продолжалась ещё долго, сопровождаясь опрокинутыми бутылками, синяками и красными следами от ударов.       За окном весело щебетали птицы, а прохладный ветер, пахнущий озоном, вызывал толпы мурашек по всему телу. Поёжившись, Кёнсу подвинулся ближе к источнику тепла и, закинув ногу на этот источник, продолжил сопеть. В однокомнатной квартире царил полный разгром и хаос, будто в ней пили не два парня, а стадо буйных алкоголиков. Развороченная кровать, у которой отсутствовало одеяло, а простыня мирно лежала где-то в ногах многорукого и многоного монстра, с двумя головами. Монстр сопел, крепко прижавшись одной частью тела к другой.       Голова Чонина отлично устроилась на груди Кёнсу, а руки грелись под мятой рубашкой старшего. Сам Кёнсу, закинув ногу на талию младшего и обняв его за шею, сладко улыбался во сне, в котором кто-то приятно касался его груди, от чего возбуждение тугим узлом собиралось внизу живота.       Оба парня проснулись, когда Кёнсу заелозил пахом о бедро Чонина и, ещё находясь во сне, протяжно застонал. Чонин и Кёнсу смотрели друг на друга испуганными глазами, старший прикрыл стояк подушкой и тупо всматривался в лицо сидящего напротив парня, потому что мозг отказался работать из-за слишком сильного стыда, а Чонин медленно проваливался в другой мир. — Пора всё разъяснить, — кое-как придя в себя, сказал Кёнсу. — Да, — ответил до сих пор потерянный Чонин.