Будь моей силой, стань моей слабостью

      I       Сьюзен Пэвенси любит этот бар потому, что там есть огонь. Рыжее пламя в большом камине с высоким дымоходом. И на это пламя можно долго-долго смотреть.       Никто не знает, что почти каждый вечер она сидит здесь — на длинноногом стуле с узкой спинкой, у края стойки, — и тонет взглядом в золотистых языках огня. В горле у неё тепло от коньяка, а её силуэт укрыт завесой сигаретного дыма. Кукла Сьюзен не помнит, кто она, и рада, что ей не у кого об этом спросить: для посетителей она просто незнакомка.       Изредка к ней подходят — без особой надежды завязать знакомство. А если надежда эта начинает слишком мешать Сью, бармен всегда поблизости. Он жилист, мрачноват и тощ, и, будь жива Джил Поул, она сказала бы, что он похож на Квакля Хмура. Но Сьюзен никогда не прислушивалась к болтовне Джил, и для неё мужчина с лицом землистого цвета — просто тень, такая же, как другие, разве что немного более участливая. Бармен не угощает её за счёт заведения и не предлагает повторить напиток. Его взгляд сквозь дым заставляет её держать спину прямо. Даже когда она смотрит на огонь и здоровается с каждым выступающим оттуда призраком.       Фавны. Грациозные и таинственные. Сьюзен до сих пор помнит их быстрый танец… и то, как любила танцевать с ними малышка Лу. Особенно с одним фавном.       Люси. Люси Отважная. Глупая младшая сестра, что она знала о любви? Однажды Сью застала их на балконе Кэр-Паравеля. Лу только что исполнилось пятнадцать. И она явно не умела ещё целоваться. Сьюзен отступила в тень, а вечером поклялась всё оставить в тайне от Эдмунда и Питера. Люси сияла.       А Сьюзен думала, что о первом поцелуе Лу должна была первой услышать мать. А не старшая сестра. Потому что… просто потому, что так правильнее. Но ведь у них не было матери.       Новый глоток коньяка, новая затяжка — медленная и глубокая. Фавны и девочка кружатся в пламени. Сьюзен прищуривает глаза, и силуэты послушно изменяют обличье.       Женщина и лев то подступают друг к другу, то стремительно отдаляются. Их танец другой, в их танце то, что лучше прятать от детских глаз. Сьюзен видит, что женщина красива и — несмотря на то, что состоит из пламени, — холодна как лёд. В то мгновение, когда лев вдруг начинает вырастать и менять очертания, становясь похожим на человека, Сьюзен закрывает глаза. А открыв их, видит уже просто огонь.        Почему-то ей кажется, что там, на раскалённых поленьях, прячется ещё образ. Тот, который она уже когда-то видела. Один раз в жизни. И видела очень близко, так близко, что не может теперь вспомнить. И…       — Леди… почему же вы одни в столь поздний час?       Она вздрагивает, и едва начавший проступать в пламени силуэт стремительно тает. Хочется выругаться, но Сьюзен только улыбается, грациозно поворачивая голову. Уже по дребезжащему голосу она знает, что будет разочарована. И почти не ошибается.       Подошедший едва ли на пару лет старше, чем был бы сейчас Питер. Вычищенная и аккуратная лётная форма, светлые волосы, высокий воротник рубашки. Торчат уши, а зубы могли бы быть и поровнее. Картинка не складывается, картинка совсем не похожа на… то, что Сью хотела бы сейчас увидеть. Но почему-то этот юноша кажется ей смутно знакомым, и снова она не ошибается, когда широкая улыбка появляется на губах:       — Не узнала?       Джон? Или Джек? А может быть, Джеймс? Да, теперь она припоминает этого парня, он был приятелем брата и был, кажется, в неё влюблён, а потом ушёл на фронт, и…       — Джим, — угадав её мысли, он подмигивает. — Джим Даррелл.       Она молчит. Её имя помнят, ей не надо представляться, да и не хочется. Джим машет рукой перед своим лицом:       — Ну и надымила. Когда это ты стала курить?       — Недавно… — медленно откликается она и опять начинает смотреть на огонь.       Сейчас бывшая королева Сьюзен Великодушная не обязана быть приветливой, ведь у неё даже нет замка. К тому же, она немного пьяна, а когда она пьяна, то не бывает весёлой — так было всегда. Люси после кружки доброго эля бежала танцевать, а Сьюзен теряла всякую способность к улыбке и наблюдала со стороны. Почему-то… ей казалось, что всё, что мелькает мимо неё в такие минуты, похоже на ярких золотых рыб. И эти золотые рыбы ненастоящие — все до одной. Но… где был этот эль? Где были рыбы? В Нарнии? Но ведь Нарнии…       — Что с тобой?       … не существует.       Сьюзен приводит в чувство боль — окурок обжигает ей пальцы, и, вскрикнув, она бросает его в камин. Устало потирает лоб:       — Ничего. Просто…       — Я понимаю.       Он отвечает слишком поспешно. Значит, знает. Хотя как он может не знать, с Питером они дружили со школы. Правда, что-то между ними треснуло, когда Питер не смог попасть на фронт, а Джима взяли… но когда Даррелл вернулся, всё встало на свои места. Может быть, король Питер Великолепный наконец научился проигрывать, а может быть, оба они просто выросли. Так или иначе…       — Как ты? Где ты сейчас?       Она спрашивает просто чтобы не спросил он. И чтобы разговор пошёл в какое-нибудь безопасное и менее болезненное русло. Чтобы в нём не было искорёженных поездов и похорон. Она спрашивает, чтобы снова смотреть на огонь и не прислушиваться к ответу.       — Дядя устроил меня пока работать в Королевский Зоопарк. С птицами. Надеюсь, скоро смогу поступить на факультет и тогда…       … и тогда твоя жизнь станет именно такой однообразной и убогой, как ты и хотел.       Но, не сказав этого, она допивает коньяк и тянется за новой сигаретой. Джим с детства помешан на птицах и хочет изучать их. Для Сьюзен это занятие бессмысленно. Она не слишком хорошо умеет уважать чужие мечты, но зато в последнее время хорошо умеет молчать. И даже улыбается, произнося:       — Удачи.       — А ты продолжишь обучение?       — Да.       Она не хочет вдаваться в подробности, и он неожиданно понимает. Неуклюже помогает ей прикурить, она благодарно кивает, чуть вытягивая ноги. Вообще-то королеве Сьюзен пора бы домой, но она совершенно не хочет, чтобы её провожали. А Джим может и попытаться. Поэтому она ждёт, пока он уйдёт. И смотрит на огонь. Опять. На этот раз силуэт, точно ждавший её, сразу начинает становиться чётким.       У него длинная кривая сабля. Волосы вьются, а взгляд пристальный и яростный. Он совсем не красив, во всяком случае, ничуть не похож на белозубых солдат с английских агитационных плакатов. На корнуоллских, нормандских, дуврских ассов. На тех, о ком мечтают Джуди и сотни прочих благовоспитанных английских девушек.       Не похож он и на принцев, что один за другим приезжали в Кэр-Паравель в надежде получить благосклонное «да» от одной из двух королев Нарнии. Надежды эти всегда разбивались: младшая сестра любила фавна, а старшая… старшая не любила никого. Что-то мешало ей. Даже её первый поцелуй был случайным, с кем-то, кого она даже не помнит, просто «потому что пора». А разве можно такой поцелуй назвать настоящим?       Сьюзен по-кошачьи щурится на пламя, но не может до конца рассмотреть черт лица. Кто ты? Покажись. Почему снова и снова ты появляешься так близко и так далеко? Почему ты…       — Наверно, мне пора, Сьюзен. Не буду отнимать у тебя вечер.       Джим уже поднялся. Сейчас Сьюзен видит, что он хромает. И вспоминает, что у него боевое ранение — подстрелен после катапультирования из кабины. Когда сбивал своего десятого немца.       Даррелл улыбается, и ей почти стыдно. Она сама протягивает ему руку на прощание:       — Ты… просто молодец.       Пальцы сжимают её кисть совсем легко и тут же выпускают. На запястье небольшой шрам. Уходя, Джим предлагает:       — Приходи в зоопарк. Меня всегда можно найти с орлами.       Сьюзен не уверена, что придёт, но кивает, провожая глазами долговязую ушастую фигуру. Этот мир, мир бомб и выстрелов, тоже нуждается в героях. И они есть, просто в них мало что осталось от рыцарей. Сьюзен должна понимать это. Принимать. И перестать наконец быть такой неблагодарной, надменной дрянью. Ведь она никогда не видела настоящих рыцарей… не правда ли?       Больше она не поворачивает головы к огню; что-то подсказывает ей, что это бесполезно. Но ночью она вновь видит сон.              Сокол подстрелен, но жив. И сразу узнаёт хозяина. Благодарно вытягивает шею, когда его берут на руки, и даже как будто откликается на ласковый зов:       — Гор…       Выражение тёмных глаз, не отрывающихся от безжизненно висящего крыла, полно болезненной тревоги. Ардет Бэй не обращает внимания ни на кровь, текущую из его собственного раненого плеча, ни на нарастающий шум за спиной. И Сьюзен чувствует жалость. Она почти уверена, что птица умрёт.       Вокруг предводителя стоят несколько воинов, одетых почти так же, как он, — во что-то чёрное и восточное. Без кольчуг, без щитов. В них есть что-то от тархистанцев. Все они вооружены и то и дело с тревогой оглядываются. Там, за песками, какая-то угроза, что-то, что очень пугает этих сильных людей. И кажется, это возвращает Ардета к реальности. Он медленно подходит к маленькому черноволосому мальчику и передаёт птицу ему:       — Если выберешься… позаботься о нём.       Мальчик явно недоволен этими словами. Хмуро сдвигая брови, он пытается возразить:       — Но я тоже воин. И должен быть в этой битве рядом с вами.       — Будешь, — голос предводителя звучит непреклонно. — Но не сейчас. Пожалуйста… послушайся меня, Илар.       Мальчик подчиняется, опускает кудрявую голову и осторожно начинает заворачивать сокола в свой шейный платок. Птица почти совсем не сопротивляется — она потеряла слишком много крови. На прощание Ардет улыбается:       — Храни тебя Бог. Прощай.       Один за другим взрослые начинают уходить. Ребёнок смотрит им вслед. Смотрит и Сьюзен. Она уже видела слишком много снов и знает, что битва будет последней для большинства рыцарей-маджаев. Просыпаясь, она задаёт себе один и тот же вопрос: а когда остановилось сердце предводителя?              Но на этот вопрос нет ответа. А за окном снова идёт дождь. Впервые Сьюзен не слышит в его стуке фразы «Нарния мертва».              II       Ардет вместе с Джонатаном в последний раз наваливается на дверь всем весом, плотнее задвигает засов — и удары с противоположной стороны наконец прекращаются. Воины Анубиса сдаются. Или… решают затаиться?       — Чёртовы ублюдки, — англичанин, совершенно обессиленный, приваливается к растрескавшейся колонне и окидывает взглядом помещение под высокими сводами. Салютует распятью над алтарём: — Спасибо, приятель!        Они не могут пройти в церковь. Шакалоголовым нет сюда пути, что-то отбрасывает их далеко назад, а некоторых — сразу обращает в прах. Какой бы сильной ни была армия Царя Скорпионов, даже ей не удаётся пока преодолеть хрупкую защиту человеческой веры. Многовековые стены часовни впитали тысячи молитв, прокоптились дымом миллионов свечей и стали такой же надёжной охраной от зла, какой были древние заклинания из книги Амон-Ра. Ведь новые боги намного сильнее прежних.       — Как думаешь, они будут стеречь нас?       Ардет не отвечает. Он идёт вдоль скамей, прислушиваясь к звуку собственных шагов. Левая нога ноет, но некогда даже перевязать рану. Вопрос Джонатана важен — ведь долго они не пробудут здесь. Дом христианского бога может защитить их сейчас, но когда вместо воинов Анубиса появятся люди, подчиняющиеся Имхотепу, бог отступит. Он бессилен против своих созданий.       — Остальные наши с оружием ушли?       На этот раз Ардет кивает. Взгляд его скользит по потрескавшимся белым скульптурам. Крылатые младенцы, скорбные девы, львы… где-то они уже рассыпались, и обломки светлеют на тёмно-алой обшивке лавок. В церкви холодно и неуютно. Но как ни странно… даже он, разделяющий иную веру, чувствует себя здесь спокойно. И позволяет себе ненадолго сесть.       — Как ты ещё жив? Ты дрался с пятерыми.       Джонатан смотрит на него с любопытством. Ардет пожимает плечами:       — Воина Анубиса нетрудно убить, достаточно снести голову.       На этом он замолкает, видя, что Карнахен хмурится. Оба помнят, что разговор, очень похожий на этот, уже был. Меньше года назад, в джунглях вблизи храма Царя Скорпионов. Когда были живы Эвелин, Алекс и Рик. И когда все они ещё верили, что мир останется прежним. Устоит. Они его удержат.       Джонатан сосредотачивает внимание на своей винтовке. Он довольно хорошо стреляет, но вот перезарядку делает крайне неуклюже, постоянно что-то роняя и чертыхаясь. Грязное от масла, песка и копоти лицо бледно, волосы всклочены. Взгляд опустел, и по нему легко прочитать, о чём англичанин думает. О сестре. О племяннике. О шакалоголовых. И о том, что несмотря на всё это, умирать совсем не хочется.       Ардет отводит глаза. Всем ведь нужны минуты наедине с собой — хотя бы в мыслях. Даже болтливому и несобранному Джонатану Карнахену. Его последнему другу и союзнику.       — Помочь?       — Не нужно.       — Хорошо.       Ардет снова поднимается и проходит ещё немного вперёд, прислушиваясь к звукам с улицы. Ни воя, ни рычания. Твари ушли. Возможно, помчались по следу других повстанцев — тех, кому удалось уйти, забрав большую часть пулемётов и взрывчатки. Так или иначе… прорываться придётся. И лучше пока даже не задумываться о том, сколько врагов будут ждать за дверью церкви.       — Эй. Ардет!       — Да? — он медленно оборачивается, убирая с лица волосы.       — Спасибо, что прикрыл. Что всегда прикрываешь.       — Нет проблем.       Ещё несколько шагов — и он у второго ряда. Здесь скамьи почти не пострадали, стоят ровно, а ещё…       — Вы держали здесь книги? — с некоторым удивлением он рассматривает несколько одинаковых тёмных переплётов.       — О чём ты? — Джонатан, таща за собой винтовку, подходит к нему. — А. Это библии. У каждого прихожанина в церкви своя библия… ну, так было. Чтобы не таскать с собой каждый день, их оставляли…       Продолжения Ардет почти не слышит. Он сам не знает, зачем взял одну из священных христианских книг в руки и открыл на последней странице. Но его взгляд уже наткнулся на аккуратно выведенные синими чернилами имя и фамилию хозяина. А точнее…       Сьюзен Пэвенси.       Хозяйки.       Что-то болезненно пульсирует в висках, пока взгляд мечется по буквам. Они поблекли, но их по-прежнему легко разобрать. И это её имя. А ещё он теперь точно знает, что она мертва. В этом квартале шакалоголовые вырезали всех, ещё когда всё только началось. Вырезали прямо на подступах к церкви. Ступени всё ещё грязные.       — Ты слышишь меня? Приятель!       Его толкают локтем. Джонатан пытается заглянуть через плечо, но Ардет быстро захлопывает книгу и прячет её под рубашку.       — С ума сошёл? На кой чёрт она тебе?       Джонатан задаёт слишком много глупых вопросов и сам знает об этом; привык он и к тому, что далеко не на каждый вопрос Ардет считает нужным ответить. Вот и этот он оставляет без внимания. Обнажает саблю и удобнее перехватывает другой рукой винтовку:       — Пора идти.       Джонатан негромко ругается сквозь зубы, явно удивлённый такой резкой переменой настроения. Но в молчании покорно следует за Ардетом. Улица встречает их спокойствием. Мёртвым молчанием. Только песчаный ветер гуляет в закоулках и срывает со стен портреты невидимых повстанцев.              Сьюзен сидит у постели сестры. Сьюзен едва-едва четырнадцать, и она заботливо накрывает Люси одеялом. Маленькая девочка слабо улыбается:       — Глупо, правда?       — Что, Лу? — Сьюзен заправляет за ухо длинную прядь. Изящным взрослым жестом.       Люси широко-широко зевает и подкладывает под щёку ладошки:       — Что я королева, а мне по-прежнему нравится, когда ты меня укладываешь спать. Как раньше мама делала.       Сьюзен закусывает губу, но тут же улыбается:       — Эдмунду тоже.       — А Питеру?       Она опускает глаза, и шутливость в её голосе вовсе не кажется настоящей:       — А вот Питера уложить спать некому. И меня.       Люси приподнимается, откидывая пышное одеяло:       — Хочешь, я буду?       Сьюзен со смехом треплет её по волосам и поправляет подушку:       — Спи, Лу. Я пошутила.       Подождав, пока непоседливая девочка снова уляжется удобнее, Сьюзен медленно встаёт и задувает ночник с абажуром из синих и серебристых стёклышек. В темноте голосок Люси слышится необыкновенно ясно:       — Сьюзен… а ты скучаешь по маме?       Она отвечает не сразу. Её лица почти не различить, а голос ровен:       — Да. Немного. Я часто вижу её во сне, знаешь…       — А я скучаю, но даже не помню её лицо. И Эд тоже не помнит, я спрашивала. Это… очень плохо?       Ардет почти физически чувствует боль: Сьюзен крепко сжимает дверную ручку королевской спальни. Спина напряжена, будто только что ей дали под дых и все её силы уходят только на то, чтобы не упасть. Наконец она оборачивается, и глаза её слегка блестят в темноте:       — Постарайся, Люси. Постарайся вспомнить. Аслану не понравилось бы то, что ты только что сказала. Спокойной ночи.       С этими словами она толкает тяжелую дверь спальни и выходит в коридор.