Будь моей силой, стань моей слабостью

      1.       Кобальтово-синее небо наполнено теплым ветром. Корабль летит вперёд, напоминая безумную фантазию Жюля Верна: острый нос, огромный шар вместо парусов. Ардет Бэй сидит на деревянном ящике, рядом ещё один мужчина — чуть моложе.       Сьюзен уже видела его в своих снах, знает, что его имя Рик О’Коннел и что он американец. Он очень красив, вот с кого будто бы рисовались все агитационные плакаты времён Битвы за Британию. Светловолосый, загорелый, черты ровные и мужественные. Широкие плечи, сильные руки. Таким мог бы вырасти Питер… если бы был жив. И наверно, он был бы так же вспыльчив и горяч:       — Надрать Имхотепу задницу и вернуть сына — вот чего я хочу, это всё.       Ардет смотрит хмуро:       — Нужен план. Что-то более веское, мой друг. А то, что ты отрицаешь свою судьбу…       — Послушай, Ардет, — голос Рика звучит не слишком громко, но теперь в нём явное напряжение. — Определимся прямо сейчас. Что бы ни означала татуировка на моей руке, я не Воин Бога. Не маджай. И даже если ты попытаешься меня переубедить…       — У меня нет ни такой цели, ни такой необходимости.       В который раз она поражается тому, насколько эти двое отличаются. Безрассудный и упрямый Рик, кажется, никогда и ни с кем не соглашается, каждое его слово — как выстрел, который по определению не может быть неточным. А все слова Ардета — ровное горение пламени. Не поэтому ли О’Коннел снова не находит ответа, кроме:       — И почему тебе так по душе быть одиночкой?       Обращая на него тёмные глаза, Ардет усмехается краем рта:       — Воин Бога никогда не одинок. Даже оставленный наедине с армией врагов.       Последние слова чем-то задевают О’Коннела: кулаки его на мгновение сжимаются. Он поднимает голову и вглядывается в звёздное небо, покусывает губу. Ардет смотрит вдаль, на горизонт. Наконец американец снова нарушает повисшее молчание:       — Я всё время хочу спросить кое о чём и всё время забываю. Можно?       — Можно, — следует смиренный ответ.       — Как ты выжил? Там, в Хамунаптре? Ведь ты остался один.       С негромким смешком Ардет повторяет прежние слова:       — Воин Бога никогда не одинок.       — Я говорил тебе, что ты зануда? — Рик отвечает более широкой, полной облегчения ухмылкой. — И это немногое, в чём я солидарен с Джонатаном.       — Рад, что хоть в чём-то ваше мнение едино.       — И всё же, Ардет? — Рик уже не улыбается, говорит, потупив голову: — Я совершил неправильный поступок, оставив тебя у той чёртовой статуи драться в одиночку, я думал…       — Не кори себя. В тот день случилось непредвиденное, Рик. Меня спасла…       Странный рёв разрушает ночное спокойствие. В нем чудится львиное рычание.              Пробуждение резкое, как от оплеухи. Сьюзен открывает глаза; у неё бешено стучит сердце. Будто она вовсе не спала, а бежала — от кого-то или к кому-то.       Последняя фраза Ардета всё ещё звучит в её голове. Обидно почти до слёз, почему сон так резко кончился? Ведь она могла узнать какую-то… тайну? Его тайну.       Спустившись на первый этаж, она бросает взгляд на шкаф профессора Керка. Двери плотно закрыты, а сверху наклеена клейкая лента. Сьюзен точно не знает, зачем сделала это и от чего надеялась защититься. Сейчас поступок кажется глупым. Подойдя, она хочет оторвать ленту, открыть одну дверцу и… и что? Нервная усмешка кривит губы. Заглянуть и посмотреть на кусок мыла? Потрогать стенку? А может, вообще залезть внутрь? Нет. К чёрту. Шкаф никуда её не приведёт, он вообще никогда и никого никуда не приводил. Это была игра. Это всё была игра, просто воспоминания от игры почему-то остались яркие. Сьюзен отступает назад, идёт в кухню — готовить себе завтрак. Если, конечно, хоть кусок пролезет в горло. Если нет, уличным кошкам и голубям сегодня повезёт.       Сьюзен ограничивается пустым чаем и уже вскоре выходит на улицу, одетая в длинное тёмно-серое пальто и с ярко-алыми губами. Волосы, причёсанные и уложенные, ерошит ветер, но она не обращает на это внимания. Она и сама не знает, что зовёт её в Королевский Зоопарк. К птицам.       У ворот людно: продают шарики, мороженое, открытки. День неплохой для этого времени года, и множество гувернанток и родителей привели сюда своих аккуратных детей. Дети с визгом бегают по лужам и сразу перестают быть аккуратными, становятся лохматыми и счастливыми. В звуках говора и смеха Сьюзен могла бы расслабиться, если бы всё это не напоминало ей о счастливом времени, когда родители водили её сюда с Лу и братьями.       Она проходит мимо клеток с травоядными быстро, чуть медленнее — мимо хищников. Задерживается возле льва: ей кажется, что зверь, вальяжно разлёгшийся в клетке, не сводит с неё глаз… голубых глаз. Но голубоглазых львов не бывает. Только в выдумках. Сью снова ускоряет шаг. Лев по-прежнему смотрит, она это чувствует.       Экзотические птицы живут в просторных вольерах, водные — на озере, а земля хищников похожа на обширную лесостепь за проволочным забором. Там, за этим забором, тянется травянистая равнина, дальше начинается то, что птицы, наверно, пытаются принимать за лес, — чахлые редкие деревья. Ещё чуть левее — обломки скал, которые могли бы быть горами, если бы на них снизу вверх смотрел маленький ребёнок, а не сверху вниз — птица, привыкшая к свободе.       Сьюзен не успевает окликнуть — долговязый силуэт, прихрамывая, сам возникает из-за камней. Джим, несмотря на хромоту, бодр и кажется более живым, чем там, в баре. Глаза сияют, на плече сидит большая птица с голой шеей, такая уродливая, что Сьюзен морщится. Она не любит падальщиков, не любит ещё со времен одного путешествия из Нарнии в Тархистан. А впрочем, никакого путешествия ведь не было, откуда снова эта глупость? Птица и есть птица, такая же, как все. Сьюзен встряхивает головой и с улыбкой приподнимает кисть в приветствии:       — Я решила воспользоваться твоим приглашением. Пустишь?       — Правильное место для прогулки!       Он отпирает дверцу, и Сьюзен входит, ступает на траву — стараясь держаться подальше от мерзопакостной твари, елозящей на плече у Дарелла. Видимо, гриф искренне полюбил того, кто каждый день приносит ему мясо. Качество, свойственное большинству живых существ, не только пустынникам. Щурясь, Сьюзен глядит вперёд. Большинство птиц облюбовало камни, но шелест и клёкот слышатся и со стороны леса. Кто-то летает там в поисках добычи… и, возможно, даже верит, что клетка — просто уменьшенная свобода.       Даррелл рассказывает долго и нудно — о стервятниках, о грифах, об орлах. О них он знает всё, и, наверно, самому себе кажется чертовски интересным собеседником. Сьюзен послушно идёт рядом и смотрит туда, куда он показывает. Улыбается, кивает, даже о чём-то спрашивает. А мысли снова далеко. Возвращаются к увиденному пару дней назад сну, в котором Ардет Бэй…       — Смотри, Сью. А это самый старый житель вольера. Рыжеголовый сапсан, он же пустынный сокол, род соколы, семейство…       Больше Сьюзен не слышит и не слушает. Взгляд её не отрывается от птицы, замершей на переломавшемся пополам дереве.       Сокол очень, очень стар — перья, которые должны были быть чёрными и рыжеватыми, поседели. Глаза, холодные и чистые, затуманились; левое крыло как-то странно прижато к телу — не так, как правое, неправильно, словно…       Его подстрелили.       — Ему около семнадцати лет. Может быть, даже больше. В среднем они живут двадцать или около того.       Сьюзен улавливает смысл фраз, но всё, что говорит Джим, она прекрасно знает и сама. Этот сокол с когда-то раненым крылом ей знаком. Она видела его, видела очень близко. Сердце начинает стучать неровно — то быстро, то медленно. Сьюзен снова смотрит на старую птицу и, не сводя с неё взгляда, наконец набирается решимости спросить:       — Как его имя?       Джим лишь пожимает плечами:       — Он не отзывается ни на одно, хотя прожил здесь уже лет восемь. У него дурной характер. Никак не забудет хозяина.       — Хозяина? — теперь сердце уже не собирается скрываться, оно выстукивает почти барабаном, где-то между горлом и солнечным сплетением.       Джим опускает глаза и мрачнеет. Что-то в его лице неуловимо меняется, гаснет взгляд, а хромота становится заметнее. Сью ещё только вчера вновь встретилась с ним, но что-то подсказывает ей, что так теперь бывает всегда, когда друг Питера собирается говорить о войне. И она права.       — Он был не из англичан. Чужак. Друг одной знакомой моего отца. Её муж и брат ушли на фронт, и он — этот друг с каким-то сложным именем — тоже ушёл с ними, хотя в Лондоне он вообще-то не жил, говорили, что он откуда-то из…       — Египта?       Она понимает, что сказала это вслух, только когда видит, как Даррелл в удивлении уставился на неё:       — Откуда ты знаешь? Северная Африка, Фивы. Когда он ушёл, то оставил птицу здесь. Она уже тогда была ранена и плохо летала, но он очень не хотел с ней расставаться. Наверно, чувствовал, что…       Тугой ком в горле заставляет сердце ухнуть обратно, вниз, и начать биться реже. Голова кружится, но Сьюзен не выдаёт этого ничем — только сжимает враз продрогшие кулаки в карманах пальто. Она спрашивает сама, и голос её звучит ровно:       — Он не вернулся… да?       — Они все трое не вернулись. — Даррелл изучает носки своих забрызганных грязью ботинок. — Попали в окружение во Франции. Пойдём дальше. У меня здесь ещё живут…       — Гор!       Она зовёт нерешительно, совсем тихо, почти молясь о том, чтобы птица не отозвалась. Ведь если она отзовётся, значит…       Даррелл издаёт удивлённый возглас. Широкие крылья хлопают уже совсем близко. Сокол откликнулся на своё имя и теперь мягко приземляется на руку, которую Сьюзен протянула. Когти пропарывают ткань пальто, но она не обращает на это внимания. Она смотрит на птицу и пытается представить, как она летела к кому-то совсем другому. Этот другой гладил её так, как сейчас гладит она. Он что-то говорил. И…       — Сью… что с тобой?       — Сними его с меня, мне пора домой, — она едва узнаёт собственный голос. — И… да. Его зовут Гор. Всегда звали.       Она ничего не объясняет Дарреллу. Отказывается выпить с ним кофе в кондитерской. И, едва он выпускает её из вольера, идёт прочь прежним своим путём. Быстро, спотыкаясь. У клетки с дикими кошачьими она останавливается, чтобы взглянуть на льва. Лев лениво бродит вдоль железных прутьев; у льва равнодушные и сытые золотистые глаза. Такие же, как и у всех других львов.       — Ненавижу.       Она шепчет это едва слышно и ещё ускоряет шаг. Наскакивает на чью-то няню, сдавленно извиняется, мажет взглядом по счастливым веснушчатым личикам двух детей и несётся дальше. Вылетев из ворот прочь, она останавливается — снова в толпе. Но эта толпа смазана, как плохой снимок, а её голоса — как звуки расстроенной радиолы. Толпы нет. Нет и Сьюзен — растрёпанного черноволосого призрака посреди этой городской площади.       Как же глупо… Она ведь жила с этим. Жила с осознанием того, что во сне к ней ночь за ночью является человек, которого не существует. Выдуманный. Надо обратиться к врачу, и врач скажет, что Ардет Бэй — плод её больного, искалеченного потерей семьи воображения. Защитная реакция. Попытка сбежать и одновременно удержаться где-то на окраине этого несказочного, послевоенного, едва выздоравливающего города.       Она взрослая, она умница, она даже не тешила себя глупыми детскими фантазиями и надеждами. Она понимала: человека, благодаря которому она наконец перестала бояться засыпать, нет, и мирилась с этим. А теперь ей придётся ждать, пока окрепнет другое осознание — что он жил, дышал, ходил с ней по одной земле, а ныне просто мёртв. Точно так же, как Люси. Как Питер, Эдмунд, мама и папа. Она не смогла найти его. Опоздала. У неё не было ни одного шанса. У них обоих его не было.       Сьюзен возвращается домой и запирает дверь. Стирает с губ помаду, садится у окна. Ветер стучит ветками в окно, но она не слышит. Ничего не слышит. Внутри что-то треснуло и разбилось, и тем страшнее это потому, что, казалось, трескаться и разбиваться уже совсем нечему. Сьюзен закрывает глаза, чтобы спрятаться снова. Но что-то не даёт ей уснуть. Смутное воспоминание, отблеск, похожий на пламя… Там, в этом пламени, какой-то ответ, ответ из очень далёкого прошлого, из детской несуществующей игры в старом шкафу.       …И Сьюзен идёт разжигать огонь в камине.                     2.       Покатая крыша Кэр-Паравеля тянется как тёмно-алая пустыня. Сьюзен сидит на самом её краю, свесив ноги в бездонную зелень простирающегося внизу королевского сада. Она не одна. Рядом юноша, которого Ардет мог бы принять за Рика О’Коннела в молодости. Юноша высок, светловолос и не смотрит на Сьюзен влюбленным собачьим взглядом. Это снова её старший брат, просто немного выросший. Питер Пэвенси.       — А всё-таки странно, да, Сью? Сколько лет мы уже провели здесь?       — Пять, — тихо отзывается она. — Я никогда не думала, что привыкну…       — Хочешь домой?       — Не знаю. А ты?       Он неожиданно фыркает:       — Подумай, как на меня посмотрят. Ушёл ребёнком, вернулся рыцарем. Сьюзен, нас, наверно, давно похоронили…       Сьюзен болезненно вздрагивает. Ветер вздыбливает распущенные волосы, она поправляет их. Питер пытливо смотрит на неё:       — Сью, а почему ты отказала царевичу Рабадашу? Ведь если подумать, он не так чтобы совсем плох. Во всяком случае, ты могла бы его перевоспитать.       Сьюзен чуть слышно фыркает:       — Потому, брат мой, что я не ищу себе мужчину, которого придётся перевоспитывать.       — Вслед за ним ты отказала князю Балиану Храброму, Вистиану Доброму и ещё тому подземцу с непроизносимым именем, который…       Королева Сьюзен даёт ему подзатыльник и выразительно, не по-королевски, закатывает глаза:       — Питер, почему это так волнует именно тебя? Как ты заметил, я прекрасно живу без супруга. Любовь не имеет для меня той значимости, какую придают ей в посвящаемых мне или Люси турнирных стихах. Любовь — это что-то… большее, чем слова, и большее, чем интересы государства. Я хочу этого. Но не так.       Питер с хмурым видом смотрит вперёд. Медленно приглаживает волосы рукой прежде, чем снова заговорить:       — Вся беда в том, Сью, что мне кажется, будто в этом мире для нас никого нет. Никого значимого. Никого, в кого…       — Может, ещё просто не время, Питер? — странная улыбка появляется на её губах. — Нарния непредсказуема. Знаешь, в ней скрыто большее, чем могут увидеть даже короли. Многие удивительные создания. Вот например, то, которое спасло меня в последней битве с Белой Колдуньей. Я до сих пор не видела никого похожего здесь.       Король Питер Великолепный удивленно поворачивает к ней голову:       — Ты не говорила об этом. Но… — протянув руку, он проводит по длинному шраму на виске сестры, скрытому обычно волосами, — как это случилось?       — У меня кончились стрелы, — Сьюзен говорит глухо. Ардет, стоящий за спиной, едва слышит ее голос. — Меня схватили. И я думала, что погибну. Но неожиданно рядом возникло существо… оно было как человек, только из огня. Я не рассмотрела черт его лица, оно исчезло раньше, но я точно знаю, что это был…       Грохот подступающей грозы напоминает звериный рык. И он уносит сновидение прочь.              Мертва. И всё равно продолжает сниться. Откуда же она приходит?       Впрочем, у Ардета Бэя нет времени на скорбь по почти незнакомому человеку, даже если человек этот — теперь единственное, что раз за разом заставляет бороться, чтобы выжить. Тонкая связь по-прежнему сильна и крепка, а смерть — только начало. Но Ардет не слишком торопится умирать, ему многих нужно ещё спасти. Хотя бы попытаться.       В сосредоточенном молчании он сидит рядом с Джонатаном в профессорской библиотеке и листает одну за другой пыльные книги. Англичанин чертовски упрям в своём поиске оружия против Имхотепа. Только теперь, когда больше нет Эвелин, становится понятно: знания этого легкомысленного и жадного до сокровищ молодого человека ненамного уступают знаниям его сестры. С трудом, но всё же Джонатан вспоминает древние наречия и разбирает письмена, загадки и ребусы редко сбивают его с толку. Да, он наравне с Эвелин получил аналитический ум давно погибшего профессора Карнахена. Отличие лишь одно…       — Чёртово дерьмо! — очередная книга летит в стену, и Ардет от неожиданности вздрагивает. — Да где эта проклятая подсказка? Хоть одна!       — Спокойно, мой друг. Терпение.       Они проводят время в этой библиотеке почти каждый день. И каждый день разочаровываются, потому что нужных им книг, в которых есть шанс что-то отыскать, всё меньше. Профессор собирал их ревностно, у него есть копии самых редких изданий. Но если не повезёт, рано или поздно повстанцам придётся пробираться в хранилища совсем другие. Под Британским Музеем. В Национальную Библиотеку. И в другие места, соваться в которые равносильно самоубийству — их надёжно охраняют шакалоголовые. Имхотеп больше не повторяет прежних ошибок — всё, что могло бы грозить его нарастающему могуществу, взято под стражу. Единственная надежда — существование вещей, о которых он по тем или иным причинам не знает, и если вспомнить прошлые встречи — такие вещи есть.       Ардет поднимается на ноги и идёт за книгой. Смотрит, как беспомощно она распластала страницы, и хмурится:       — Не делай так. Они этого не любят.       — Чёрта с два, Ардет… — Карнахен трёт сжатым кулаком лоб. — Это книга, она ничего не чувствует.       — В мире нет вещей, которые бы ничего не чувствовали, — медленно отвечает Ардет, возвращая книгу на полку. — А некоторые вещи чувствуют больше, чем люди.       Джонатан выразительно фыркает на эти слова:       — Всё-таки Рик был прав. Ты странный тип. Неудивительно, что тебе начали грезиться выдуманные женщины.       За эти слова хочется ударить его, но Ардет только качает головой:       — Выдуманных вещей и людей тоже не бывает. Всё, что мы видим, где-то существует. Может быть, просто… слишком далеко.       — А может быть, мы просто не способны это увидеть… — Джонатан щурится. Ардет невольно цепляется сознанием за эти слова… но от следующих смутная мысль тут же исчезает: — …например, летающие свиньи. Они как раз снились мне пару ночей назад.       С глухим смешком Ардет проходит назад, к столу, и склоняется над своей книгой, чтобы продолжить бесполезные поиски. Крыша в библиотеке протекает, за шиворот капает вода — недавно испортилась погода, и дождь день за днем прибивает пустынный песок к земле.        Ардет морщится, но заставляет себя не обращать на ледяные капли внимания. В Лондоне теперь очень сыро, как раньше… слишком сыро и холодно для него, привыкшего к солнцу Египта. И стоит лишь вспомнить о том, что ещё недавно он не собирался задерживаться на этом острове, а теперь стал его пленником, как внутри что-то скручивается.       — Приятель…       Джонатан смотрит на него с таким любопытством, будто и в татуировках на его лице ищет подсказку.       — Что?       — Знаешь, ты в последние дни какой-то немного… — с усилием подбирая слова, англичанин кусает карандаш, который держит в руках, — не в себе. Что-то не так?       Ардет только усмехается снова. Если подумать, «не так» всё. С каждым днём труднее отбивать оружие, труднее оставаться в живых, труднее — и унизительнее — скрываться от шакалоголовых, ведь раньше он никогда и ни от кого не скрывался. Верных не сдавшихся людей всё меньше, всё меньше живых. А Имхотеп всё быстрее обращает мир в то, что хотел иметь тысячи лет назад. В песчаную империю с одним господином — фараоном. Кажется, будто только Англия с её утопленными в холодном море островами по-прежнему сопротивляется. Англия и горстка людей на её земле. Англия, в которой даже теперь, будто бы в насмешку над жрецом Сэти, льёт этот проклятый дождь.       — Не понимаю, о чём ты. Я чем-то подвёл тебя или кого-то из наших людей?       Зубы Джонатана лязгают о карандаш особенно громко.       — Нет, не подвёл. И всё-таки... я тебя довольно давно знаю. С тобой что-то не так.       Он хмуро, не опуская взгляда, качает головой:       — Беспочвенные подозрения опасны, мой друг. Особенно сейчас. Поверь, мой рассудок вполне ясен.       — Я и не опасаюсь за твой рассудок, Ардет, — Карнахен с раздражением откладывает карандаш. — Меня беспокоит скорее твоё сердце.       — Это уж точно не твоя забота.       Он старается говорить как можно мягче — нет никакого желания снова поругаться с Джонатаном. Но слова раздражают, потому что они довольно близки к правде, которую не хочется признавать. К страху, что день за днём с первого странного сна в этом проклятом профессорском доме, полном призраков, он постепенно сходит с ума. А после бойни перед церковью и надписи в Библии сумасшествие уже дышит ему в затылок.       Джонатан опускает взгляд, явно не собираясь прерывать разговора, но неожиданно что-то в его лице резко меняется. Он застывает, жадно впериваясь заблестевшими глазами в книжную страницу. На потемневшей, песочного цвета, бумаге чернеет рисунок царицы Хатшепсут, а рядом с ней — изображение какого-то древнего амулета с иероглифами Анубиса и Хатор на поверхности зеленого камня. В глаза кидается несколько знаков под амулетом — тоже на древнеегипетском. Подпись.       — «И да будет отнято то, что было использовано во зло, против невинных созданий…»       Карнахен уже вскинулся, как пёс, взявший след. Его губы шевелятся медленно, выговаривая написанную фразу. Ардет ждёт, почему-то не решаясь подать голос. И наконец слышит то, на что уже почти перестал надеяться:       — Эй… похоже, я нашёл нечто.