Будь моей силой, стань моей слабостью

      1.       … А в Лондоне снова идёт дождь. Дождь в небе. Дождь на стёклах, дождь на спинах и цилиндрах прохожих. Дождь приносит с собой Джуди — она им дышит, от неё им пахнет. Дождь — это её глаза, и маленькие руки, и ридиклюльчик со стеклярусно-бисерной вышивкой. Много дождя. Сьюзен жмётся к пламени, не отходит от камина. Огонь — её щит. От дождя и от самой Улицы, которую принесла с собой светловолосая, как с агитплаката о верных британских жёнах, Джуди.       — Ты себя совсем запустила, моя милая!       Девушка с плаката опускается перед креслом Сьюзен на колени и берёт её за руки своими ледяными пальцами. Сью морщится, но не вырывается, думает о том, что у Люси руки всегда были тёплые. А ещё они, наверно, обжигающе горячие у…       — Ко мне заходила та подруга твоей мамы, миссис Хэмфри, ну, у которой два мастиффа. Сказала, что ты опять не высовываешь носа из дома. И не открываешь дверь, только показываешься в окне.       — Чтобы она знала, что я жива, — негромко отвечает Сьюзен, по-прежнему не выдирая из цепких рук свои ладони.       — А почему меня пустила? — подруга лукаво улыбается. — Соскучилась?       Скорее Джуди прогоняет темноту. Странно, но это так. Джуди прогоняет призраки льва и красногубой женщины, прогоняет скрип и ветер из по-прежнему заклеенного шкафа. Но под всё это вполне подходит выбранное слово. Соскучилась. Сью кивает:       — Может быть.       — Ты хотя бы ешь?       Снова кивок. Джуди насуплено смотрит на неё:       — А ряд бутылок от молочника на твоем крыльце другое говорит. Ровно три штуки.       — Я просто не пью молоко. Оно мне не нужно. Раньше наливала кошкам, больше кошки не приходят.       Наверно, они что-то чувствуют. Что-то, что их пугает и отчего они идут искать еду к другим порогам. К сереющему с каждым днём дому №27 их больше не приводит даже голод.       — Сью!       Её пытаются встряхнуть. У Джуди широко распахнуты глаза. Почти вплотную приблизив своё курносое личико к бледному лицу королевы Сьюзен Великодушной, подруга шепчет:       — Перестань думать о них. Перестань. Они ушли, им хорошо, Господь упокоил их души, а тебе дал ещё шанс, так используй же его! Тебе надо жить, Сью!       — Я поняла тебя. Отпусти.       Она произносит это механически, как кукла. Поправляет волосы и улыбается. Раз снова пошли подобные утешения и увещевания родом из первых дней после катастрофы, то больше Джуди нечего ни сказать, ни сделать. Второй круг ещё не замкнулся, он только начинается. И начинается уже знакомым предложением:       — Пойдём сегодня на танцы, Сьюзен. Ну пойдём же. Принести тебе помаду? Причесать тебя? Погладить платье?       Умоляюще-ласковые нотки в голосе. Как мама. Или как… полузабытое имя служанки из Нарнии, страны-в-шкафу, всплывает в памяти и тут же гаснет. Кажется, та служанка была гномихой и очень любила заплетать Сьюзен косы. Длинные косы с нитями речного жемчуга. Сьюзен задумчиво берёт в руки прядь своих волос — неровно, неаккуратно остриженную. Королева стриглась сама, ржавыми ножницами, вчера. Волосы кажутся ей уродливыми и сохранившими ржавый оттенок. В чём-то испачканными. В крови, которой был вымазан, как краской, вспаханный вагонами перрон.       — Сьюзен…       — Нет, Джуди. Я не хочу.       Джуди тяжело вздыхает, встряхивая головой с растрепанной причёской. Сейчас она уйдёт. Должна уйти. Но почему-то по-прежнему сидит, хотя хватка её постепенно согревающихся пальцев слабеет. В пальцах осталось совсем мало дождя. Он весь передался Сьюзен, заполнив ей и голову, и сердце. Быстрый и шумный. Можно захлебнуться, и она машинально поднимает подбородок повыше.       — Сью…       — Да?       — А… тогда ты не расскажешь мне сказку?       — Сказку… — медленно, силясь выдохнуть, повторяет Сьюзен. Она не задает вопроса, о какой сказке идёт речь, это понятно и так, но Джуди словно бы решает её добить:       — Сказку. Про Нарнию.       В эту минуту королева Сьюзен Великодушная вспоминает, как и сколько раз она убивала. Там. В доброй детской сказке под названием «Нарния». Людей Рабадаша — меткими стрелами. Пробиравшихся в Кэр-Паравель незваных ночных гостей из дальних лесов — для них годился короткий кинжал с перламутровой рукоятью. Тех, кто вынашивал заговоры — а в доброй сказке были и такие — им она только писала. Рекомендательные письма на виселицы или костры. Об этом короли никогда не говорили вслух, а от малышки Люси первое время просто скрывали эту часть красивой жизни. Это ведь была просто реалистичная деталь игры, они все любили читать страшные истории про Средние Века… разве нет?       …Но почему тогда сейчас ей кажется, что убить эту совсем незнакомую и не знающую её девушку не так трудно? Просто задушить как цыплёнка, на шее шёлковый шарф, за концы которого так удобно схватиться. Она ведь никогда не убивала не понарошку… правда? Никогда не слышала хрипов и не видела глаз, выдавливающихся из орбит и закатывавшихся. Нет, вблизи она видела в своей жизни только девять трупов. В один день. Несколько недель назад. И бессчетное множество издалека — когда была война.       — Нет, Джуди. Я не помню.       — Но ещё недавно помнила!       Тяжёлая кочерга, чтобы ворошить угли в камине, тоже рядом. Слишком близко. Сьюзен кусает губы, не зная, как оборвать причиняющий боль разговор. Нет. Она никогда так не поступит. Она ведь в здравом уме.       — Ох, Сью… — Джуди, не чувствуя опасности, улыбается. — Я знаю, какое лекарство бы сразу тебе помогло. Оно помогает всем, а особенно девушкам. Тебе надо… — небольшая пауза, взмах рукой, — …замуж! И поэтому я вытащу тебя рано или поздно на танцы, вредная девчонка, ты ведь их всегда любила!       — Не сегодня.       Голос снова механический. Пальцы уже выпущены из плена, они, спрятанные за спину, мелко подрагивают. Конечно, ей надо замуж за какого-нибудь лётчика-асса или владельца небольшого книжного магазина. Она ведь всегда об этом мечтала. Чтобы кто-то подарил блестящий ошейник и поводок. И красную помаду. И чулки. И наконец-то этот чёртов счёт в банке, потому что родителям учёбу Люси и Эдмунда в колледже уже не оплатить. Это были все её нехитрые послевоенные мечты, за которыми совсем не видно сказок. Где найти время на то, чтобы оставаться ещё и другом Нарнии и ездить на чаепития к старому ненормальному профессору?       — И вообще, Сьюзен… — оказывается, Джуди всё это время что-то говорила, просто её голос размыл дождь, — все эти твои фантазии про рыцаря песка или как его там это здорово... но они не помогают тебе отвлечься. Потому что, какие бы они ни были, они ненастоящие. Таких людей нет. Понимаешь?       Дождь прекращается так же внезапно, как усилился в минуту появления подруги. Без дождя очень тихо. Трещит каминное пламя, по-прежнему защищая королеву Нарнии, внутри у которой теперь уже точно нечему ломаться. Пальцы смыкаются на рукояти чего-то и резко тянут это что-то на себя. Мгновение — и Джуди взвизгивает, шарахаясь назад, падая и обдирая ладони. В горло ей нацелена длинная двузубая вилка, на которой в детстве Питер и Люси любили поджаривать над камином хлеб с беконом. На вилке остались очень старые следы жира и копоти — ею не пользовались годами.       — Пошла вон. — Это Сьюзен поизносит совсем тихо. Но Джуди понимает. И, видимо, понимает что-то ещё, потому что пытается оправдаться:       — Сью, родная… Я…       — Прочь, — с расстановкой повторяет последняя из Пэвенси и медленно начинает вставать. — Иначе…       У Джуди очень испуганные глаза. Сьюзен знает, что она ещё придёт и не раз, но не знает, откроет ли. Дверь внизу захлопывается уже спустя две минуты. Джуди бежит, не пытаясь миновать лужи, пачкая замшевые башмачки, с трудом оторванные на какой-то распродаже в каком-то полуподвале. Платок слетел с шеи и упал в грязь.       Сьюзен задёргивает занавески и ложится на диван, не гася камина. Ардет Бэй не снится ей уже ровно семь дней.              2.       Сьюзен лежит на неразобранной постели. Ей четырнадцать, а вокруг серо. Значит, она в лондонском мире, но когда бомбы уже не падают. Её бьёт дрожь. Ардет подходит и опускается на край постели. Он очень скучал по ней. Тянет руку, чтобы провести по чёрным распущенным волосам. Он ни разу не делал этого, но знает: они гладкие как шёлк и пахнут дождём.       — Habibati…       Нежное слово, которым не называют несуществующих девушек, срывается с губ само. И остаётся неуслышанным. Она плачет, всё тише, но всё сильнее.       — Эй, Сью, мама…       Питер с курткой под мышкой появляется на пороге и в нерешительности замирает.       — Что с тобой, старушка?       Такое же ласковое обращение, как было у Джонатана к Эвелин. Сьюзен не поднимает головы. Старший брат подходит ближе:       — Сьюзен… Ты опять? Никак не переживёшь?       Девушка поднимает голову. Покрасневшие глаза, белое лицо, спутанные нити волос. Рот перекошен, на нём размазанная помада. Взгляд мокрый, но режет как ножом. Питер не садится на кровать, он делает только ещё один осторожный шаг, будто на постели не сестра, а какое-то не слишком-то приятное ему животное. Медленно и с расстановкой Сьюзен произносит:       — От нас отказались, Питер. Он выбросил нас. Просто выбросил так же, как когда-то затащил туда! И ты думаешь, это можно п_е_р_е_ж_и_т_ь?       Разговор явно не первый. И каждый раз он явно заводит в один и тот же тупик. Потому что Питер раздражается и совсем как Рик, не зная, что ответить, повышает голос:       — А у нас есть выбор? Он знает, что и зачем делает.       Сьюзен устало закрывает глаза:       — А если бы… там у тебя были дети? Или жена? Ты говорил бы то же? Так же? Как мы стали такими? Как?       Он отворачивается. Наверно, будь он младше, он бы просто ушёл.       — Это была злая игра, Питер. Очень злая. И я хочу, чтобы мне ответили, кто её придумал.       Он вскидывается так резко, будто клинок её слов всё же задел его. Встряхивает светлыми волосами и медленно отзывается:       — Многие. Ты одна из них.              Комната плывёт перед глазами и плавится от жара. Это первая его ночь здесь. Первая после победы, которая стоила очень дорого, и он не готов ответить, что заставило его вернуться сюда из Египта. Может, мысль о том, что с того утра, когда они с Карнахеном и ещё несколькими людьми сорвались с места и оставили профессорский дом, Сьюзен Пэвенси больше не приходит во сне?       — Держись, приятель.       По его лбу проводят влажной тряпкой, но он только морщится: сейчас это не приносит облегчения. Больше не приносят облегчения даже мысли о том, что жрец Имхотеп и его наложница снова мертвы. Анубис и Хатор унесли дерзких смертных в своё царство и наглухо закрыли ворота. Талисман царицы Хатшепсут запечатал створки. От всего бесчисленного воинства из оживших мумий осталась лишь часть армии Царя Скорпионов, по какой-то неясной причине не последовавшая за своим господином. Мир лежит в развалинах, но по крайней мере больше не захлёбывается в песке и крови.       Лихорадка — или подобие её — началось вскоре после того, как был намечен путь, и показала себя лёгким кашлем, не более. Ардет не придал этому значения, его мысли были совсем о другом. В Египет, в Дейр эль-Бархи. В сердце, которое билось когда-то для прекрасной и властной женщины-фараона. Своё спасение от многих зол Хатшепсут надёжно спрятала в катакомбах, считавшихся разрушенными. Под храмом Джесер Джесеру — «Святой святых». Обитель Хатор. Дом Анубиса. Сокровищница. Хатшепсут хорошо знала, каких богов привлечь на свою сторону. Лучше, чем многие другие правители.       Это был рискованный путь. Путь почти вслепую. На маленьком чихающем самолёте через бескрайнее море, а потом над далеко простирающейся, опалённой солнцем сушей. Через охраняемый Каир, где в заброшенном особняке покойного профессора Карнахена остались старые-старые исследования Эвелин О’Коннел. Эвелин восхищалась Хатшепсут. И знала о ней больше, чем многие другие.       Здесь их догнали впервые, и здесь они впервые оторвались от погони. К этому моменту Ардет уже чувствовал, что болезнь, возникшая как из ниоткуда, словно кара Аллаха за долгое бездействие, не уйдёт так просто. Перемена климата — солнце и сухой воздух — уже не была достаточным лекарством. Он боялся лишь одного — что сдастся раньше, чем они достигнут цели. Тогда всё будет кончено: один Карнахен не дойдёт.       — И ты ещё удивляешься. Всегда вёл себя как ублюдок которому всё ни по чём. И какого-то чёрта тебя опять понесло под английский дождь в эту развалину! Солнце Фив ведь снова к твоим услугам!       Слова Джонатана тоже плывут. Карнахен сидит над ним и хмурится:       — Эй, ты… может, будешь хотя бы кивать?       И он кивает, а в голове раздаётся звон.       … Древний храм с прекрасными расписными стенами, огромные ворота, письмена на амулете. Скважина чистого сердца — такое заклятье было наложено на врата. Джонатан тогда усмехнулся, прикладывая к ней ладонь — его сердце пропахло виски и лёгкими деньгами, но осталось вполне чистым для древних богов. Ворота распахнулись… Как раз в мгновение, когда тот, кого ждали, вихрем ворвался в катакомбы. Чтобы увидеть два обращённых на него священных лика и упасть на колени. Даже его дерзости было недостаточно, чтобы поднимать руку на богов.        Всё было кончено быстро. Слишком быстро. Смерть Имхотепа и Анксунамун — на этот раз, во имя Анубиса, окончательная — была лёгкой. Слишком лёгкой после всего, что проклятый жрец успел сделать. Ворота закрылись. Джесер Джесеру вновь уснул — вечным сном.       Когда они уходили, Ардет, все внимание которого было сосредоточено на попытках не дать Джонатану что-нибудь украсть, неожиданно увидел на стене надпись. Одну среди множества, но именно за неё он зацепился уже теряющим прежнюю остроту взглядом. Она была слишком знакомой и несла с собой слишком много обещаний, хороших и дурных.       Смерть это только начало.       Он переживал лихорадку на ногах слишком долго. Они подкосились только когда прохладная тень храма сменилась солнцем и песком. А голос Джонатана почти вспарывал слух:       — Ты снова бросишь меня, приятель? Как ты всегда и делаешь? Сейчас из воздуха возникнет конь, ты на него вскочишь и…       Ардет закашлялся, уже привычно прижав ладонь к груди.       — Кажется… нет? — Карнахен нахмурился. — Кажется, Лондон тебя доконал. Ничего, он всех доканывает. Ну зато теперь ты наконец…       … но он захотел вернуться. Сюда, под дождь, уже смывший почти весь песок. В Англии холодно и тихо. Люди Англии больше не боятся и не прячутся в церквях — они добивают шакалоголовых. Никто из них, да и никто в мире, не знает, кого благодарить за бесследное исчезновение древней мумии. Впрочем… герои бывают разные. И некоторых из них вовсе не обязательно знать в лицо, чтобы спать спокойно.       — Ты ведь не умрёшь? Давай отправим тебя в госпиталь.       В один из тех, что лежат в развалинах, большинство ещё нескоро восстановят. Впрочем, он и не хотел бы оказаться там. Он почти уверен, что всё кончится хорошо — если бы не эта тянущая боль по всему телу.       — Мне кое-что мешает, — глухо, сквозь зубы, произносит предводитель маджаев.       — Что?       — Твой голос.       — Между прочим, — англичанин фыркает, — больше тебе некому даже исповедаться. Мы тут одни. Давай я выслушаю про все твои грехи, неверный.       Ардет с кривой усмешкой качает головой и видит, что за всеми словами — настоящее, почти не прикрытое беспокойство. Карнахен не знает, что делать, и поэтому делает единственное, что умеет, — шутит и поит его чаем, а периодически даёт какие-то таблетки, которыми он никогда не лечился — в последний раз болезнь подкашивала его ещё в юности, и тогда хватало отваров, которые готовила жена одного из друзей — теперь уже бывших. Одного из тех, кого втоптала в песок армия Царя Скорпионов.       — Ардет…       — Да?       — Почему мы вернулись? И почему именно сюда?       Он молчит, делая вид, что жар принёс новый приступ слабости.       — Что ты хочешь здесь найти? Ты ведь… ненавидишь Англию. Я знаю.       Да, Карнахен знает и чувствует очень многое. И, пожалуй, теперь, когда война почти окончена, брату Эвелин не будет хуже от правды. А может быть, он поймёт её даже лучше, чем его рациональная сестра, при жизни позволявшая себе безумства только по субботам?       — Её, Джонатан.       И он закрывает глаза. Дверца шкафа за спиной Карнахена негромко скрипит, откуда-то налетает порыв холодного ветра. Ардет чувствует, что Джонатан вздрагивает. Что-то бормочет сквозь зубы. Но ничего не говорит вслух.              Обрывочный сон продолжается. А может, это уже другой сон? Да, другой. Сьюзен та же, но серой комнаты и постели нет. Есть костёр, возле которого лежат рядом две сестры. Люси зевает, она явно очень устала. Сьюзен молча, не щурясь, смотрит в рыжее пламя.       — Но ты ведь рада, что мы здесь, правда?       Старшая королева с усилием переводит взор на небо — тёмно-синее и бесконечно глубокое. Лицо её не выражает ничего. Слова столь же тусклы:       — С_е_й_ч_а_с мы здесь.