Корабли, живущие на полке

— Илья, ну почему так долго? — недовольная мать с порога выхватила у меня из рук пакеты с молоком. В ответ я только промолчал, не зная, что ответить. А она, напоследок оглянувшись, скрылась в дверях кухни. Мужская половина семейства смотрела телевизор в гостиной, равнодушно уставившись в мигающий ящик, где показывали какую-то очередную праздничную программу с пестрыми нарядами и навязчивой музыкой. Оба они имели скучающий вид, и вполглаза читали книгу. Влад листал «Последнего из могикан», книга ему нравилась, но к тому времени он уже прочитал ее дважды, и живого интереса она не вызвала. Брат рассеянно проводил пальцем по строчкам, видимо опасаясь, что, задумавшись, утратит нить повествования. Отец же даже не пытался создать видимость интереса, какое-то потасканное пособие по инженерии лежало у него на коленях скорее по старой привычке. Держа в одной руке сигарету, а другой просто поглаживая корешок, он лениво дремал в кресле, время от времени поправляя съехавшие на переносице очки. Минуты в бездействии тянулись безумно медленно, так что я решил посмотреть подарок Никиты — развернул длинный шерстяной шарф. Внутри оказался сборник Хемингуэя, на обложке которого красовалась яркая картинка, изображавшая африканскую саванну. Книга была красивой, достать такую было большой удачей. В нашей домашней библиотеке редко можно было найти подарочные издания, особенно с ограниченным тиражом, все чаще это были самые известные книги, которые я или Влад брали у соседей на время почитать. Кое-что покупал себе отец, но литература эта носила больше научный, чем художественный характер, поэтому кроме него никто в доме ее не читал. Я бережно раскрыл переплет и из книги выпала записка, написанная на небольшом клочке бумаги, сложенном пополам: «Завтра в час на стройке. Никита». В дополнение к записке на форзаце имелось выведенное тонким почерком посвящение: «Моему лучшему другу Илье Синицыну на 1984-й Новый Год. Желаю тебе удачи и счастья в новом году, веселья, уверенности и… слово перечеркнуто… осуществления всех грез, искренне твой Н. Лермонтов». Посвящение было немного старомодным, но очень, что ли, знакомым. При прочтении сам собой представлялся Никита с витиеватой галантностью произносящий эти слова. Его улыбка, каштановая шевелюра и необычайно глубокий, не по годам взрослый взгляд. — Что это? — брат было протянул руку, но я вовремя выхватил клочок бумаги и положил в карман. Отец, заметив возню, обернулся к нам, недоумевая: — Что происходит, Илья? — Влад, — с нажимом произнес я. — Лезет не в свое дело. — Тебе записку написали, а мне уже и почитать нельзя? — ухмыляясь, возразил он. — Кто тебе вообще всю эту лабудень надарил? Небось, опять Наташка наша подлизывается, — брат весело подмигнул отцу. В душе поднималась неясная злость на Влада, и я, не задумываясь, выпалил: — Никита! — мне сразу же стало стыдно за такую горячность, и я понял, как нелепо сейчас выгляжу. — Лермонтов, что ли? — удивленно переспросил отец. — Не думал, что вы, — он на секунду замялся. — Так близко общаетесь, — быстро натянув обычную маску недалекого человека, закончил он. — Мне в последнее время казалось, что он какой-то странный… — начал, было, Влад, но отец прервал его. — Не выдумывай глупостей, Влад, иди лучше матери помоги на кухне, — и посмотрел на меня каким-то удивительно ясным и грустным взглядом, будто понимал если не все, то самое главное. Прошла секунда и странное впечатление прошло, передо мной снова сидел молчаливый и податливый человек. Самый обычный, немного глуповатый и приземленный мужчина с простыми мечтами и амбициями, верный семьянин, хороший работник и добрый друг. Такой, каким его видели все окружающие на протяжении долгих лет. Лишь иногда мне удавалось разглядеть под этой картинкой настоящего отца, живую и проницательную личность, которая через десятилетия пронесла любовь к простым радостям и невыносимую боль постоянных утрат, которой он не мог сопротивляться. Судьба была к нему не благосклонна, растоптав все желания, не дав насладиться юностью и свободой. Карьера ученого не задалась с первых лет учебы в институте. Ссоры с родителями, смерть лучшего друга и, наконец, встреча с моей матерью. Остров покоя — он любил ее именно за это чувство, всепоглощающего спокойствия и уюта, укрытия от бури. Иногда он просто молчал, поддакивая и улыбаясь, как ей того хотелось. А иногда умел задавать слишком личные, слишком цепкие вопросы. Зрел в самый корень проблемы. И сейчас отец задал один из таких вопросов: — Илья, что происходит? Мне кажется, у тебя накопилось много вещей, о которых стоит поговорить, — он снял очки, устало потирая глаза привычным жестом. — Не знаю, — рассеянно ответил я и, не дожидаясь, куда еще может завести эта непонятная и слишком опасная во всех смыслах беседа, забрал подарок и ушел в нашу комнату. Отец только печально вздохнул. В комнате было спокойно и светло, я разлегся на кровати поверх одеяла и вернулся к книге. Открыв ее, я с упоением ощутил запах свежей бумаги, прошелся пальцами по стройным рядам букв, приноровляясь, привыкая к ней, и погрузился в далекий африканский полдень, наполненный криками птиц, рычанием львов и запахом рыжей пыли. Моя комната и предстоящий праздник, непонимание брата и чересчур прозорливый отец — все это сейчас казалось далеким и не настоящим. Воображение рисовало мне огромный диск солнца, повисший высоко в небе, над бескрайним простором, где вдалеке, на горизонте виднеется ни много ни мало заснеженная верхушка Килиманджаро. Увлекшись чтением, я не заметил, как пролетела первая половина дня. В реальность меня вернул дверной звонок. Резкий, надрывный звук вмиг развеял безмятежную истому, казалось, все и сразу пришло в движение, засуетилось. — Илья! Илья! Выходи встречать гостей! — послышался голос матери из прихожей. Я нехотя отложил на время книгу, и пару раз проведя расческой по растрепанным волосам, направился в коридор. Там, в янтарном свете единственной лампы уже собралась небольшая толпа. Наташа в вычурном светло-голубом платье с завитыми волосами и самоуверенной улыбкой игриво теребила браслет. Ее отец — Виктор Константинович — все называли его только по имени отчеству, на другое обращение он страшно обижался — важно поправлял галстук перед высоким зеркалом в полный рост, мать Людмила о чем-то ворковала с моей, а Влад помогал снять пальто своему другу. Мое появление прервало все их по-своему бессмысленные занятия и на меня обратилось полдюжины глаз. Я не нашел ничего остроумней, чем просто сказать «Здравствуйте!». Ужин проходил напряженно, мне все время хотелось уйти и отгородиться от этого скопления радостных людей. Но приходилось послушно соглашаться, стараясь оминуть* неприятные темы, и сохранить вежливое и так необходимое сейчас спокойствие. От приторных запахов духов и одеколона, от спертого воздуха комнаты и бесконечного стрекочущего разговора меня начинало тошнить. Где-то на заднем плане соседка восторженно делилась впечатлениями от поездки в Болгарию. Как бы ненароком она вспомнила странного вожатого, но дальше ее голос утонул в общем гуле. Девушка весело нашептывала что-то двум парням, сидящим на диване по обе стороны от нее. Ее тонкая рука на первый взгляд случайно лягала на ладонь моего брата, у меня по спине заскользили мурашки. От отвращения к ней, а может быть, даже к нему. Весь его возбужденный вид, раскрасневшееся лицо и горящий взгляд. То, как он смотрел на ее грудь, как смахивал с нее несуществующие пылинки и то, как это немо одобрялось окружающими. Я живо представил Никиту, который привычно затягиваясь сигаретой, морщась, говорит: «Какая все-таки мерзость…». Наташа словила мой рассерженный взгляд и, видимо, приняла его за проявление ревности. Игриво наклонила голову на бок и провела ладонью по белым кудрям. Я, только недоумевая, отвернулся. Встал со стула и, ничего не говоря, пошел на балкон. Там было сыро и холодно, но воздух оставался свежим и гул голосов стал заметно тише. Немного расслабившись, я сел на табурет стоящий в углу и стал разглядывать переливы граненого бокала, который я захватил с собой. Хрусталь приятно скрипел под пальцами, звенел от легких постукиваний. А при повороте мерцал, отражая свет люстры. Немного придя в себя, я собирался возвратиться к столу, когда дверь распахнулась и передо мной предстала недовольная Наташа. — Ты сегодня не в настроении, Илья, — она не спрашивала, а констатировала факт, делая шаг в мою сторону. — Праздник, знаешь, а ты такой грустный, — девушка приблизилась еще на шаг, остановившись вплотную ко мне. — Не думаю, что ты должна об этом волноваться, — равнодушно ответил я. — Возвращайся к другим, тебе же весело, — с еле заметной желчью в словах. — А я хочу побыть с тобой, Илюша, — мое имя она произнесла особенно сладким голосом. Меня передернуло, и я шипя от злости произнес: — Отстань от меня. Ты мне не нравишься! — А кто нравится? — хищно сверкнув глазами, спросила блондинка. Ее лицо вмиг преобразилось от улыбчивой, мягкой маски к ее настоящим резким чертам. — Дай угадаю! — смеясь, предложила девушка. — Имя такое на букву «Н» и фамилия у него известная, — смех становился все громче. Не осознавая себя от ярости, я схватил ее за шею и с силой прижал к окну, вдавливая в стекло, что есть силы. Послышался звук столкновения кости с прозрачной поверхностью. Ее лицо побелело, Наташа испуганно вскрикнула и зажмурилась. — Еще раз что-нибудь такое выкинешь, и я тебя зарою, — прошептал я ей прямо в ухо. Грубый мужской голос показался мне чужим. Слова, произнесенные им, тоже казались мне незнакомыми. Испугавшись собственного исступления, я выпустил ее из цепкой хватки. Откашлявшись, девушка уставилась на меня неверящим взглядом. И я, пристыженный, рассеянный и злой, вихрем пролетел гостиную, натянул куртку, шапку и ботинки, и под изумленные взгляды присутствующих выбежал на улицу. Уже у подъезда я услышал дружные крики «Ура!» из чужих квартир, бой курантов, доносящийся из телевизоров и многочисленный звон бокалов. Полночь. Час я бродил по пустынным улицам, стараясь прийти в себя. Вернуть былую уверенность в собственных словах и поступках. Руки мерзли, куртку продувало насквозь и мне приходилось все время ежиться, стараясь укрыться от пронизывающего насквозь холода. Незаметно даже для себя я подошел к месту встречи с Никитой. Это был недостроенный жилой дом, к лету в него уже должны были заселиться люди, но сейчас тут были только голые стены, да потолки. В окне второго этажа что-то зашевелилось, и я поспешил зайти внутрь. В здании было темно, хоть глаз выколи. Ветер завывал в пустых дверных проемах, и я не сразу заметил, что вверху надо мной кто-то есть. Я шел по темной лестнице на второй этаж, а за бетонной плитой гудели голоса. Слов отсюда было не разобрать и я, поднимаясь, ступал как можно тише, просчитывал следующий шаг, чтобы ненароком на что-нибудь не наступить и не выдать себя. Как назло, любое мое движение казалось мне ни много ни мало раскатом грома, мелкий щебень, занесенный сюда рабочими на подошвах, громко хрустел под ботинками. И после каждого нового шага мне приходилось останавливаться, прислушиваясь. В комнате послышалась возня, и я замер, прислонившись спиной к холодной серой стене — ждал, что же за этим последует. Сердце в груди бешено застучало, приказывая бежать, но что-то меня остановило. Ноги словно сковало льдом, и я не мог сдвинуться ни на йоту. Прошло несколько минут, прежде чем я снова смог различать голоса под звуками собственного пульса. Говорили двое мужчин. Один из них, обладатель хриплого баритона кричал на второго. Ответов было почти не разобрать, отвечали тихо. — Ждешь, значит, своего голубка, — ехидный смех. — А знаешь, что вам папаня твой сделает, если узнает?! Хотя, тебе уверен, понравится, ты же любишь, когда тебе в жопу что-нибудь засовывают… — Отвали! — отвечавший оказался Никитой. В горле замер ком, кто это с ним? И что вообще происходит? Черт, нужно срочно что-то сделать. В голове роились беспрерывные мысли, но я не придумал ничего лучше, чем взять, лежащий на полу камень, и ждать. Тем временем ссора продолжалась: — Давай договоримся, а? — напирал хриплый голос. — Что ты хочешь? — неуверенно спрашивал Лермонтов. — Я тебя выебу разок, и мы обо всем забудем. Уверен, это не будет для тебя проблемой, в твоей заднице уже многие побывали, не так ли? — парень шипел. Было слышно, как между ними завязалась потасовка. Злость внутри меня закипала, в теплом пуховике мгновенно стало невыносимо жарко, руки в перчатках вспотели и я снял их, чтобы крепче держать камень. Его шероховатая поверхность дарила уверенность, силу. Но я выжидал, нужно было найти лучший момент для нападения. В очередной раз заскрипел гравий под ногами дерущихся, и я вышел из своего укрытия. Никита стоял, прижатый к стене силой чужого тела. Он первым заметил меня, в то время, как нападавший еще несколько секунд, как ни в чем ни бывало, продолжал: — Мой член будет у тебя во рту, а потом… Я оборвал его звонким «Эй! Урод!». Звук моего голоса быстро разлетелся в пустом здании, и в продолжающемся молчании вернулись далеким эхом «Эй! Эй! Эй!». — А ты еще кто? — на меня смотрел черноволосый незнакомец с острыми чертами лица, искаженными в злой ухмылке. Я ничего не ответил ему, и сразу бросился на амбразуру. Соперник был сильнее и выше меня, его удары были поставленными, техничными. Несколько раз я отстраненно замечал, что он, наверное, занимался боевыми искусствами. Ребро, ушибленное в самом начале драки, ужасно болело, и в голове начал появляться туман. Я понимал, что долго не продержусь, когда последний размашистый удар в челюсть осадил меня наземь. Мне оставалось только закрыть лицо руками, защищаясь, когда рядом послышался странный звук — падение чужого тела. Я, все еще опасаясь, открыл глаза и увидел Никиту, стоящего с камнем в руке. Мой противник лежал без сознания, а на бетонном полу рядом с его головой красовалась темная полоска крови. Только тогда, приглядевшись, я понял, что незнакомец не дышит. — Я убил его, — в пустой комнате слова Лермонтова звучали как приговор. Его лицо вмиг изменилось, превратившись в маску. Черные глаза лихорадочно блестели, а щеки покрылись румянцем. Лермонтова затрясло, и камень выпал из его рук, с глухим звуком ударившись о бетонные плиты. Я неосознанно заметил, что такой вид ему очень идет. В этот момент я ощутил солоноватый привкус на губах и вытер рукавом кровь, теплой струйкой стекающую из носа. На рукаве куртки остался темно-багровый след. Мысли упрямо не хотели собираться вместе и дыхание, сбитое и неглубокое после драки, не позволяло мне опомниться. Казалось, что все это происходит не со мной, все это фикция, иллюзия и обман, всего-навсего неудавшийся сон. На шатающихся ногах я дошел до середины комнаты, и почему-то осторожно обнял Никиту, словно боясь, что если я протяну руку раньше положенного времени, она пройдет сквозь него. Парень с запозданием обнял меня в ответ, уткнувшись куда-то в шею. Его снова затрясло, словно в припадке эпилепсии. Крупная дрожь проходила по нервам, как по проводам, и оставалась на подушечках длинных пальцев, которыми Никита сжимал ворот моей куртки до побелевших от напряжения костяшек. В его глазах застыли подступающие слезы, и уже через минуту он рыдал, прижавшись ко мне всем телом. На нем был только толстый свитер бутылочного цвета и брюки. Край ткани немного задрался, обнажив в темноте белый, как мел, живот. Я медленно провел ладонью вдоль его бедра вверх к пояснице и ощутил, насколько он был горячим, почти обжигающим. Никита под моей рукой невольно дернулся, наверное, испугавшись, и в упор посмотрел на меня темным безумным взглядом. Из-за расширившихся зрачков радужку было почти не увидать, и его глаза стали абсолютно черными, пустыми и только с самого края, вверху, белело маленькое пятно — отражение тусклого света одного из уличных фонарей, который падал сюда сквозь незастекленную раму. Никитино пальто большим серым пятном валялось где-то в дальнем углу. Я поднял его и отряхнул от пыли, набрасывая ему на плечи, стараясь развеять такую неловкую сейчас тишину. — Я… я… страшно… не хотел, — постоянно захлебываясь собственными слезами, начал повторять он. — Мне было так страшно… — Все в порядке, — сказал я, стараясь придать охрипшему от волнения голосу уверенность, но выходило у меня это, откровенно говоря, неважно. — В любом случае нужно уходить. Никита неуверенно кивнул. Дорога обратно прошла в гробовом молчании. Никто из нас не знал, что нужно делать. И только скрип снега под ногами, словно часы, отмерял время в пути. Где-то неподалеку крикнул встревоженный нами ворон, хрустнула тонкая ветка. Ощущение страха немного отпускало и на смену ему приходило немое, обреченное смирение человека, идущего на расстрел. Боль почти исчезла, уступая местно усталости и дремоте. Все произошедшее снова показалось мне дурным сном. Уже стоя у подъезда, я задал ему несколько важных вопросов: — Ключи от квартиры у тебя? — Нет, но были у него, — он немного удивился такому внезапному допросу. — Кто он тебе? — почти скрипя зубами, спросил я. — Сосед, отец оставил ему ключи на всякий случай, — ситуация начинала проясняться. — Как ты вышел? — Вылез в окно, — Никита посмотрел мне прямо в глаза и я сразу понял, что просто притворится, что ничего не произошло, у нас не выйдет. — Можешь обратно залезть? — дрогнувшим голосом уточнил я. — Могу, — он послушно кивнул. — Тебя кто-то видел? — я внимательно огляделся по сторонам, был третий час ночи, окна в доме погасли, от сердца немного отлегло. — Нет, — Лермонтов уверенно замотал головой и, подумав, добавил: — Не думаю, нет. — Сделаем вид, что ничего особенного не случилось. — Ты не..! — выкрикнул Никита, но я вовремя заткнул ему рот ладонью. — Делай, как я сказал и без глупостей, — прошептал я ему в самое ухо, заламывая руки за спину. — Этот уебок должен был умереть, ты ни в чем не виноват, ты меня понял? — я дождался его кивка и только тогда продолжил. — Завтра скажешь всем, что не знаешь, куда он ушел, — я с усилием сглотнул комок в горле. — Скажешь, что он должен был кому-то деньги и зашел к тебе узнать, нет ли взаймы у тебя. У тебя денег не было, ясно? — я дождался еще одного кивка. — Он забыл закрыть дверь, и ты вышел на улицу, нашел меня, мы договорились встретиться. И пошли гулять в парк, понятно? — Никита в последний раз кивнул, и я отпустил его. — Я скажу, что все так и было, у тебя будет алиби. — Откуда ты знаешь, что он играл в карты на деньги? — удивился Лермонтов, разминая затекшие кисти, и меча на меня молнии исподлобья. — Я не знаю, — неожиданно сухо ответил я. — Иди спать, Никита, — тяжелый вздох. Он развернулся и собирался уже уходить, когда я порывисто схватил его за плечо и, обойдя, чтобы стать лицом к лицу, невесомо поцеловал в раскрасневшиеся на морозе губы. Мой язык плавно прошелся сначала по их обветрившейся поверхности, а затем, углубив поцелуй, встретился с теплым и шершавым языком Никиты. Скользнул по самому его кончику, поддразнивая, и, наконец, привычно уступил инициативу ему. Что-то внутри меня приятно заныло, скручиваясь в тягучий ком. Это было мое немое извинение за недавнюю грубость. Лермонтов разорвал поцелуй и закрыл глаза, застывая в миллиметрах от меня, упираясь своим носом в мой, его ресницы еле заметно прикоснулись к моим щекам. Бледные веки, покрытые сетью синих сосудов, дрожали. Парень схватил меня за руку, его ладонь оказалась ужасно горячей. Слишком горячей для первого дня января. Мои извинения, по всей видимости, были приняты. Шел третий час ночи и окна домов, зияющие темнотой прямоугольных ртов, зашлись беззвучным криком. Город спал. *- в переводе с украинского «обойти».