Корабли, живущие на полке

Пришла весна, и деревья потихоньку оживали. Ветер больше не обжигал кожу, а земля сбросила оковы льда и стала мягкой и податливой. На улицах запахло пылью вперемешку с талым снегом, зазвенела капель. Огромные прозрачные сосульки на крышах многоэтажных домов таяли и падали с хрустом на тротуары. Поэтому по утрам, когда ты еще не совсем проснулся, стоило быть особенно осторожным. Закончился март, а за ним и апрель. Прилетели с юга птицы, появились хрупкие листья на кустарниках. Засверкали первые в этом году молнии под устраивающий аккомпанемент грома, наступил май. В тот день мы с Никитой собирались на речку. Он хотел отпустить корабль, который делал еще с зимы. Очередное парусное судно, размером всего, примерно, как рука от кончиков пальцев и до локтя, — тем не менее, оно было очень красивым. И когда Лермонтов гордо вышагивал с парусником наперевес по набережной, к нам то и дело подходили дети и взрослые, желая посмотреть на корабль или потрогать белые хлопковые паруса. Люди расступались перед нами, пропуская Никиту, который не замечал никого вокруг. Его пальцы любовно гладили блестящую, покрытую темным лаком поверхность, он погрузился в какие-то собственные переживания и заботы. На улице было душно, темные тучи над нашими головами сгущались, вот-вот собирался пойти дождь. Никита меня поторапливал: — Ну же, не тормози, Илья, — он перебежал дорогу на красный свет, в то время как я послушно ждал зеленого. Наконец светофор дал добро, и я перешел на другую сторону дороги. — Боже, какой ты все-таки правильный, — почти завыл Лермонтов, на что я только виновато улыбнулся. В конце концов, пройдя вдоль почти весь район, мы нашли укромный участок на заливе. Народу тут издавна не водилось, и нам досталось лучшее место у самой воды. Кругом была только непроглядная череда камышей и темный, сероватый песок под ногами. Впрочем, именно отсюда открывался отличный вид на набережную, и если приглядеться, где-то там мелькали разноцветные пятна прохожих. Словно муравьи они бежали куда-то в своих повседневных хлопотах, появлялись и исчезали из поля зрения. Никита присел на корточки и аккуратно поставил кораблик на воду. Течение здесь было почти незаметным, но ближе к середине залива усиливалось, поэтому стоило парню немного подтолкнуть суденышко, как кораблик, покачиваясь, медленно поплыл по реке. Его паруса расправились, наполняясь ветром, и он набрал скорость. — Как ты его назвал? — спросил я у Лермонтова. — Sumus, в переводе с латыни это буквально означает «мы есть» или «мы существуем», — ответил Никита. — Мне нравится, — я сглотнул ком в горле. Начинался дождь, сначала мелкие капли, затем все больше и больше, пока не пошел самый настоящий ливень. На некоторое время мы просто застыли, глядя, как уплывает корабль все дальше и дальше, терзаемый своим небольшим штормом. Тем временем потоки холодной воды проникали под футболку, заползали под брюки и застилали глаза пеленой, но мне все равно было радостно, светлое чувство свободы не покидало меня. Лермонтов стоял рядом, закрыв глаза, и подставив лицо дождю. Он больше не смотрел на уплывающий корабль, казалось, полностью отдаваясь во власть моменту и разбушевавшийся не на шутку стихии. Липнущая к влажному телу футболка обтягивала его тощие плечи и живот, еще больше подчеркивая их. Когда дождь прекратился, Никита, как-то странно улыбаясь, сел на влажный песок, и не проронил больше не слова. Я расположился рядом. Первое, на что я обратил внимание в новом очистившемся мире, был камыш — его чуть сладковатый, теплый запах витал повсюду. А Никита витал в облаках. Положив подбородок на худые колени, он смотрел куда-то вдаль, туда, где заканчивается горизонт. Его глаза были чуть прикрыты и, если присмотреться, можно было заметить, как легонько дрожат ресницы. Мелкие капли дождя все еще висели на них, и парень, поморщившись, провел тыльной стороной ладони по глазам. Дождь преобразил не только Лермонтова. Заросли камыша тоже покрылись влагой и стали как будто ярче, теперь особенно напоминая стебли бамбука из учебника по ботанике. Я задумался, интересно, как пахнет бамбук? Возможно, он совсем не пахнет, но мне казалось, что у него должен быть слегка терпкий аромат. Может быть, даже горьковатый. — Почему ты молчишь? — Никита обернулся ко мне и от его пристального взгляда не укрылась моя рассеянность. — Просто, задумался, — не зная что ответить, сказал я. Не буду же я рассказывать ему всю ту ерунду, о бамбуке. Стало как-то неловко. — Ты обычно много разговариваешь, вот я и подумал, что что-то случилось, — заметил он. — На самом деле, я хотел спросить у тебя одну вещь, — сердце забилось быстрее. — Спрашивай, — он благосклонно кивнул головой. — Разве тебе не жалко этот корабль? Ты так много времени потратил на то, чтобы его сделать, а теперь так просто отпускаешь… Неужели тебе его ничуть не жаль? — Какой смысл в кораблях если они стоят на полке? — возразил он. — Всё когда-нибудь заканчивается, все когда-нибудь уходят, — Никита мягко улыбнулся и потрепал меня по волосам. — Так устроен этот мир. — Ну вот, — нахмурился я. — Ты снова говоришь слишком взрослые вещи. — Так и знал, что ты это скажешь, — парень набрал в ладонь пригоршню воды и брызнул мне прямо в лицо, а когда я разозлился, добавил: — Ну вот, кто из нас еще зануда, — и весело засмеялся. — Пойдем лучше домой, — я притянул его к себе за талию, мягко целуя, и провел по щеке пальцем. На белой коже остался темный след от земли. — Эй, ты меня вымазал! — Лермонтов сердито посмотрел на меня исподлобья. — Ну вот, и кто из нас еще зануда, — передразнивая его, я встал на ноги и засмеялся. Прошло несколько секунд, и Никита подхватил мой смех, он не мог остановиться и елозил руками по мягкой грязи, сотрясаясь всем телом. Его руки стали черными, а на футболке осталось огромное пятно, но он все продолжал смеяться. Когда мы пришли домой, в квартире никого не было. Свежий, весенний воздух с запахом азота уже заполнил комнаты, и в груди у меня мигом потеплело. Никита возился в ванной, а я, стоя за дверью и прислонившись к ней спиной, слушал, как горячая вода омывает его тело. Постепенно фантазия обретала все более и более конкретные формы, и вот я уже стою рядом с ним под потоками воды и целую, прикасаясь к его коже руками, скольжу пальцами по его бедру и слышу такой знакомый глухой стон. — Где у тебя полотенце? — требовательный голос Лермонтова вывел меня из пустых мечтаний. Я зашел в комнату и увидел его, всего в пене. Мыльные пузыри не позволяли Никите открыть глаза, и он, как слепой котенок, елозил рукой по бортику ванной и кривился. Такой красивый, с молочно-белой кожей и темными волосами он, казалось, попал сюда по ошибке. — Черт, кажется, мыло попало в глаза, — он наклонился под струю воды и начал смывать пену. — Больно, — Лермонтов в очередной раз зашипел, и я протянул ему чистое полотенце для лица. Когда парень наконец-то смог меня увидеть, он нагло усмехнулся. И окинул меня откровенно насмешливым взглядом, под которым я немного смутился. — Тебе ведь нравится смотреть на меня? — он подошел к краю ванны, и обнял меня мокрыми руками за шею. По спине потекли теплые капли. — Ну, признавайся, Илья, — Лермонтов закусил губу, чтобы не захохотать и, придвинувшись ближе, поцеловал меня в нос. Краска разлилась по моему лицу и я отвел взгляд. — Иногда ты такой милый, — его губы были так близко, что я чувствовал на своей коже чужое дыхание. Еще секунда и Никита мягко меня поцеловал, его язык обвел контур моей нижней губы, плавно очерчивая ее и поддразнивая, и он отстранился. Иногда такая перемена в его настроении пугала меня. В одну минуту он мог быть задумчивым и растерянный, а в другую безбашенным, нежным или даже сердитым. Не было такого дня, чтобы он с утра и до вечера пребывал с одном настроении. Все время катание на качелях, волны, рябь на поверхности громадного горного озера. А из этой ряби появится чудовище или выкатится на берег детский разноцветный мяч с забавной картинкой — никогда не угадаешь. — Давай потанцуем, — Никита уже переоделся в мои сухие вещи и теперь рылся в коробке с бобинами*. Немного засомневавшись, он все-таки достал оттуда одну с бумажкой на пластиковой коробке, которая гласила: ВИА Секрет «Ты и я». — Красивое название, — он подошел к магнитофону и заправил ленту. Заиграла первая песня. Задорный голос какого-то парня пел: «Она как метеор — мелькнет и пропадает, Даже рок-н-ролл за ней не поспевает. Сердце как мотор — стучит, не умолкает — Лечу во весь опор, но снова исчезает. Она не понимает, что этим убивает меня!»** Никита засмеялся, запрокидывая голову, и стал похож на какого-то американского киноактера из смутно знакомого черно-белого фильма. Его манера держать себя, цепкий взгляд, который не отпускает ни на минуту и поразительная легкость движений придавали парню особый шарм. Лермонтов потащил меня на середину комнаты и начал танцевать то ли твист, то ли рок-н-ролл. Пьянящая улыбка не сходила с его лица, щеки покраснели, и в танце он подходил ко мне так близко, что у меня перехватывало дыхание. Я не замечал слов песен, и слабо соображал. Только в коротких, секундных перерывах между мелодиями, наполненных тишиной и шипением магнитофонной пленки, я ненадолго вспоминал кто я, и где нахожусь. Заиграла последняя песня, и мое сердце болезненно сжалось в каком-то странном предчувствии. Я обнял Никиту что есть силы и закрыл глаза; мы просто медленно переступали с ноги на ногу, в неуклюжей попытке изобразить вальс. Я чувствовал, как его пальцы сцепились в замок за моей спиной, и он положил голову мне на плечо. Было так хорошо, что счастье граничило с болью, когда я услышал короткий взвизг за мой спиной. Моя мать стояла в коридоре и не в силах что-нибудь сказать, сжимала в руках бутылку молока. По ее щекам медленно катились слезы, она обо всем давно знала, и ей ничего не стоило сложить дважды два. Ту мою записку, которую она недавно нашла, все, что произошло за последние пол года. Просто ей не нравилось признаваться в этом самой себе. Меня снова захлестнуло с головой чувство моей неправильности, и только сейчас я заметил Влада за ее спиной. Брат побледнел и насупив брови, уставился на меня. Мне казалось, что он подойдет ко мне и ударит, но он только молча стоял, и это было еще хуже. Никита в один миг переменился. Больше не было ни улыбки, ни даже неизменного блеска в карих глазах. Он тихо прошептал «пока» и не поднимая головы ушел. Когда парень проходил мимо Влада, тот отшатнулся от него, как от чумного, и внутри меня появилась злость. Все вдруг в очередной раз поменялось. Мир рухнул и восстал заново, превратившись в огромную каменную стену. Стену, которую я возненавидел, я больше никого не жалел. И даже мать, сидящая в коридоре в обнимку с братом, не вызывала обжигающего чувства вины. Только тупая и бесконечная злость наполняла меня, я ударил кулаком стеллаж с книгами и огромное стекло с громким звоном разлетелось на осколки. Мать подняла на меня испуганные глаза и застыла. — Я не буду просить у тебя прощения, — холодно ответил я. — Даже не надейся. Когда ты больше всего была нужна мне, больше всех на свете, — я сорвался на истошный крик. — Тебя не было рядом! Никого из вас не было рядом, черт побери! Ни единой души, никто не помог мне, — меня душили слезы горькой обиды. И я зло потер глаза, чтобы не заплакать. Плотина рухнула, и все, что было живо внутри меня, утонуло в бурлящей злости. * — катушка, на которую наматывается магнитная лента с записью звука. Предшественница аудиокассет. Для того, чтобы прослушать такую запись нужен был специальный катушечный (бобинный) магнитофон. ** — цитата из песни группы секрет «Она не понимает» (1984).