Корабли, живущие на полке

Я запер дверь в комнату. Не хотелось ни с кем говорить и, прислонившись лбом к холодной бетонной стенке, я постарался изолироваться ото всех. От постороннего шума и голосов родителей за дверью, от света, от собственной боли. Не знаю, сколько времени прошло, но, кажется, домой вернулся отец; они о чем-то спорили в гостиной, и я слышал, как всхлипывает мать. Потом все ненадолго прекратилось и наступило перемирие, впрочем, почти сразу послышался голос Влада. Что именно говорил брат из своего убежища — разобрать я не смог, но ссора пошла по новому кругу. Мне оставалось только плотнее придвинулся к стене так, что в нее больно врезались мои колени, и зажмурить глаза. Спустя еще какое-то время все наконец-то утихло, и в доме воцарилась звенящая тишина. Только тогда мне удалось пересилить себя и отвернутся от обоев. Я лег на своей кровати и, укрывшись с головой одеялом, погрузился в свои мысли. В голове мелькали картины прожитого дня: улыбающийся Никита, плачущая мать в полутемной прихожей, заходящее солнце, ветер колышет поутру ветви каштана за моим окном, мы танцуем… Затем мысли приняли ужасающий оборот, семья отказывается от меня, обо всем как-то узнали в школе, смеющаяся Наташа, колючая проволока. Я почему-то вспомнил про немецкие концлагеря, и нашивки с перевёрнутыми розовыми треугольниками на одежде. Меня ведь и сейчас могут отправить в тюрьму. Черт подери, сколько людей сгнило за решеткой только потому, что они родились другими? Никто не знал наверняка. Статистика по таким вопросам была строго засекречена. Может быть, ловили одного-двух в год, а, может быть, пару сотен или даже тысяч*. Сон все не шел, мысли с каждым часом становились все более расплывчатыми, почти незаметно, против моей воли, переливались одна в одну, появлялись яркой вспышкой и тут же исчезали. Ко мне в комнату так никто и не пришел. Наверное, Влад остался ночевать в гостиной или ушел к друзьям, подумал я. Хотелось выйти из душной комнаты, но я боялся, что кто-то еще не спит и просто открыл настежь большое окно. На улице было прохладно и свежо, ни облака, и, если хорошенько всмотреться в темно-синее полотнище вверху, можно будет увидеть, как мерехтят** вдалеке звезды. Начинало светать и первые лучи солнца, которое еще не появилось на горизонте, уже освещали собой небо. Серело, на тротуары выползал туман. Я смог забыться недолгим сном только с рассветом. Мне снилось что-то неясное, и иногда я слышал, как кто-то шуршит на кухне. — Илья, — меня разбудил отец. — Я принес тебе завтрак, — он выглядел немного виноватым и пристыженным, когда ставил мне на колени поднос с едой. Кусочек пирога с яблоками и крепкий черный чай. — Спасибо, — я вяло улыбнулся, все еще до конца не проснувшись, и потер лицо руками. — Сынок, — он сел на край кровати рядом со мной и погладил меня по плечу. — Прости, что вчера все так получилось, я должен был раньше поговорить с твоей матерью и с братом, — в его глазах сейчас явственно читалась боль. Я не знал, что и ответить — такая неожиданная реакция отца поразила меня. Даже после всего, сказанного на Новый Год, я не думал, что он будет меня защищать в глазах матери и уж тем более оправдывать перед братом. Я бы понял его. В дверь позвонили, и отец пошел открывать. В то утро к нам приходили родители Никиты. Лермонтов не ночевал дома. По официальной версии следствия Лермонтов Никита Владимирович пропал без вести между восьмью и девятью часами вечера двадцать первого мая одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, одет был в светлые брюки и голубую рубашку, на вид пятнадцать-шестнадцать лет, волосы темные, глаза карие, рост ниже среднего. Отличительная примета — шрам от стекла на сгибе левой руки. Началось расследование, Никиту искали, но не нашли. Ничего, ни трупа, ни живого парня. Свидетелей нет, только какой-то мужчина, водитель автобуса дальнего следования, заявил, что видел в ту ночь молодого человека, подходящего под описание, но когда ему показали фотографию, сказал, что не уверен. Я долго копил в себе боль, но однажды в августе, стоя на одной из площадей Львова, куда я поступил на учебу, упал на колени и закричал. Это был голос отчаяния и поражения, я слышал себя как будто со стороны, и крик, который теснился в горле комом не один месяц, вырвался наружу. Мой новоиспеченный одногруппник Слава только наморщил брови и помог мне подняться. Ни разу за те четыре года, что мы провели вместе, он не спрашивал, что случилось тогда на площади Кропивницкого. С уверенностью могу сказать вам только одно. Я никогда и никого больше так сильно и отчаянно не любил. Мое сердце с тех пор не билось так быстро и внутри меня что-то невидимое перегорело, наверное, уже навсегда.

***

Однажды, спустя почти полтора десятка лет, на экскурсии в солнечной Риге я заметил около цветочного киоска на набережной мужчину с букетом белых пионов. У него были кучерявые каштановые волосы и тонкие плечи. Не секунду я притормозил, пропуская группу с экскурсоводом вперед. Потная женщина со стеклянными бусами бирюзового цвета толкнула меня в плечо. Ее удушливые духи показались мне смутно знакомыми. Я хотел побежать и догнать его, но мужчины к тому времени уже и след простыл. Он ушел, растворился в толпе туристов, и я подумал, что, наверное, мне просто привиделось. Так часто бывает, когда ты очень хочешь что-то найти. Непременно отыскать в чертах незнакомца определенные вещи. Я чертыхнулся и прикурил сигарету. Всего на минуту, пока до меня еще доносился смутно знакомый запах «Лесного ландыша» от грузной незнакомки вместо Дугавы перед моими глазами встал летний Днепр. Его бесконечные заводи и сочно-зеленые ряды камышей, корабли, плывущие в порт еще до рассвета, крики уток, вечером в гуще зарослей и твои слова, произнесенные ужасно взрослым тоном: «все когда-нибудь уходят». * — общее число осуждённых по данной статье точно неизвестно. В исследованиях различных ученных цифры колеблются от 60 000 до 250 000 тысяч человек. Архивы по этим делам до сих пор засекречены. ** — украинский аналог слова «мерцают».