В Мидгарде все спокойно

Каждый раз, еще до того как открыть глаза, я прислушиваюсь: дышит он или нет.

Я не знаю, что буду делать, если я проснусь, а он нет.

«Родственнички»

— Нам обязательно там присутствовать? — черный цвет Тору определенно не идет: загорелая кожа и выбеленные солнцем волосы совсем не смотрятся с темным строгим костюмом, но как раз он уже одет и требует от брата поторопиться: похороны через час. Локи натягивает черную водолазку — единственную темную вещь, которую можно считать строгой. Пусть он и выбрал Австралию, к местной жаре все равно так и не привык, поэтому, переступив через собственную страсть к многослойным и сложным одеяниям, перелез в просторные футболки и джинсы, из-за чего стал выглядеть как подросток-бунтарь, а не взрослый и состоявшийся мужчина, в прошлом бог. — Тор, иди сам. Я не привык к мидгардским церемониям и совсем не знал этого человека, так зачем мне там находиться? — Локи откровенно не хочется тащиться на чьи-то похороны и делать вид, что ему не все равно. — Отсидим прощание, а на сами похороны можешь не идти, я схожу один, — предлагает как компромисс Тор, и Локи соглашается. Духота в зале прощаний выматывает его, чужие слезы раздражают, пафосные, как ему кажется, речи близких и друзей, вызывают настойчивое желание прервать этот фарс и покинуть помещение. Только выражение лица брата, усталое и отрешенное, заставляет сидеть на месте молча, обливаясь потом и не шевелясь. Когда к микрофону подходит совсем еще ребенок, которому, чтобы достать до трибуны, оказывается необходим стул, Локи отрывается от своих мыслей. Не связанный никак с семьей погибшего, он чувствует неимоверную скуку всю церемонию прощания, но появление ребенка кажется ему — пусть это и кощунственно — уже не таким скучным. Когда мальчик начинает говорить, теряя слова от переизбытка эмоций, но честно, от всего сердца и не позволяя себе расплакаться, Локи даже вытягивает шею, чтобы получше видеть, как тот сжимает кулачки, пытаясь держать себя в руках, как тонкий голос срывается с дрожащих губ, запинаясь на словах, смысл которых еще слишком сложен для ребенка, но со смертью отца враз стал понятным и доступным. Плохой подарок. Локи сбегает, так и не дослушав речь мальчика до конца и не объясняя причин брату, и Тор провожает его недовольным взглядом, как будто Локи снова вернулся к прежнему себе же и в очередной раз испортил важное мероприятие глупой шуткой. Поэтому когда Тор возвращается поздно вечером и застает Локи спящим в той же одежде, в которой тот был на церемонии, он от неожиданности даже передумывает отчитывать брата. А потом, замечая, что в руках Локи сжимает его собственный пиджак, и вовсе теряет любое желание обсуждать произошедшее, интуитивно догадываясь, что причины побега Локи были куда более вескими, чем он посчитал. — Эй, проснись, — он легонько пихает Локи в бок, пытаясь разбудить, и тот нехотя приоткрывает глаза, неприятно красные в искусственном освещении настенных ламп. — Ты что, плакал? — опешив на секунду, он внимательнее вглядывается в лицо брата, а потом переводит взгляд на пиджак, сжимаемый чужими руками, и паззл в голове окончательно собирается воедино. — Я просто задумался, что мы теперь… — начинает пояснять Локи хриплым голосом, и Тору чудятся подступающие рыдания. — И если ты вдруг первым… Я всегда злился, что ты старше, и поэтому все достается только тебе. А теперь… И Тору нечего ему ответить, потому что прежние «Я никогда тебя не оставлю», когда ты в ответе за свои слова и за действительно возможное «никогда», в смертных телах звучат лживо и хрупко. Поэтому он молча обнимает брата, чувствуя, как тот окончательно теряет над собой контроль, утыкаясь мокрым от пролившихся все же слез лицом ему в грудь. И первые мгновения Тору кажется все это дико странным, ведь последний раз Локи плакал, когда был ребенком. Теперь, когда Локи убедился, что все действительно изменилось, а смерть довлеет над ними и может забрать брата в любое время, ему стало по-настоящему страшно. О своей собственной смерти он не беспокоится, нет, она его не пугает. Потерять Тора — вот, что кажется ему самым ужасным на свете. Он не хочет произносить прилюдно пустых, ничего для остальных не значащих слов, не хочет утыкаться, рыдая от бессилия, в ткань чужой одежды в попытке уловить родной запах после того, как родное — уже мертвое — тело отправится гнить в земле. Не хочет. Но самое страшное, что поделать он тоже ничего не может. И все, что им остается, — жить, зная, что любой день может оказаться последним. И ценить каждую проведенную вместе минуту, не забывая об этом.