Карантин

Когда Людвиг проснулся утром, то с удивлением обнаружил рядом с собой мешок, в котором спал Брагинский: тот обнимал окровавленную трубу и хмурился так же сурово, как в последней битве под Сталинградом. Германия аж опешил и резко привстал — сон как рукой сняло. Продрать глаза и увидеть перед собой недовольную русскую рожу — зрелище не особо приятное, даже будоражащее. «Достали его таки…» — заключил немец и осмотрелся. И впрямь поле боя. Англия, Америка и почему-то Франция спали бессознательным сном, судя по огромным шишкам на их головах, по неподвижности тел и явной небрежности в позах: как пали, так и лежали. «Они зверя потревожили…» — усмехнулся Людвиг, поднялся и принялся одеваться, украдкой любуясь картиной «На утро после брани». Солнце своими теплыми лучами касалось лежащих воинов, утешая, но одновременно и обличая во всей красе их сокрушительное поражение. Варгас-младший тоже проснулся — Людвиг ненароком разбудил, когда вылезал из мешка. Соня промычал и потянулся. Не хотелось вставать, понежиться бы, но решил тоже осмотреться. В итальянских глазах всё выглядело не так величественно, как у его немецкого друга: три дебила под окном, всех достали вечерком… Однако недостаток пасты в крови итальянца проявлял совершенно нехарактерную для этого парня раздражительность, но весьма закономерный симптом ломки при любом виде зависимости будь то алкоголь, наркотики, табакокурение или же «пастоедство» и «пиццеедство». Заядлый макаронник сидел на спальнике и смотрел на избитую тройку так недовольно, как кот, которому постоянно наступают на хвост. — Италия! Что с тобой? — немец опешил от хмурого, даже чуть сурового Венециано. — Верни «кавайность»! Немедленно! Да, многолетнее общение с Японией принесло плоды речевого заимствования. — А? — Варгас услышал его, потом виновато улыбнулся и прищурился. — Фух, слава Богу, не делай так больше никогда, оборотень… *** Чуть позже поднялись и остальные. — А меня-то за что?! — заверещал Бонфуа. Осторожно потрогал шишку на голове и взглянул на физиономию в зеркале — ничего так, могло быть и хуже. Но всё равно бурно возмущался, на что ему тут же заткнули рот, указав на спящего и страшно угрюмого Россию, который мог проснуться да набить еще пару тумаков. После француза проснулись и братья-англосаксы: вернее, сначала очнулся Джонс, но, резко потянувшись, уронил тяжелую лапу на Кёркленда. От чего проснулся и последний, нечленораздельно и громко матерясь. Но и его негодование прервали, показывая на Брагинского. *** — Я устал и хочу домой, — жаловался Италия, но никто и ухом не повел, так как утомились все, а чужое нытье только раздражало. — Кажется, уже кто-то умер: смотрите — призрак, — Англия устало указал рукой на полупрозрачного Канаду, чем напугал Альфреда, который сидел за столом справа от британца. Джонс завизжал как маленький поросенок, но тем, кто ещё спал, послышалась тревога антивируса Касперского. Таким образом, сэр Кёркленд неторопливо мстил: Альфреду за то, что из-за него ночью попал под горячую руку Ивана, как он считал, разумеется; и всем спящим просто так, из вредности. Ведь полусонные зомби захотят прибить именно американца, не осознавая истинного подстрекателя. — Это же я — Канада… — обиделся «призрак» и тяжело вздохнул. — Канада умер от сибирской язвы и теперь его дух мечтает о смерти Америки и России, — брит продолжал свою песню. Лениво перемешивал сахар в чае, потирал свою болезненную черепушку и наслаждался истерикой младшего братика, который каждое его слово принимал за чистую монету. «Дебил-переросток…» — Артур радовался и разочаровывался одновременно. Но опять вмешался справедливый немец, чтобы остановить злодеяния старого британского волка, да сберечь от погибели одного американского барана, который постоянно наступал на одни и те же грабли. — Эх, Кислокапустный, потом сам пожалеешь, когда этот Энерджайзер заколебает тебя пустыми никчемными разговорами обо всех и обо всём, — сетовал преспокойный англичанин. Даже зевнул. — Ха-ха! А ты видел эти бешеные глаза русского?! — встрял беспечный Джонс, периодически посасывая из соломинки кока-колу и вертясь на стуле. — Никогда не забуду! — Чему радуешься? Я успел подумать, что это последнее, что я вижу в своей жизни, — пробурчал Арти да не стерпел: отвесил подзатыльник. — Угомонись уже, в конце-то концов! Рябишь перед глазами… — Ай! — Ал припал лицом вниз. Справа от Америки вдруг за стол сел заспанный Брагинский с горячей чашкой кофе в руках. Его волосы были взъерошены, а взгляд смотрел куда-то сквозь предметы. — О-о-о, ваше превосходительство соизволило проснуться, а то, видишь ли, все шепотом разговаривают, кроме меня, — подтрунивал Альфред и премерзко потянул колу из трубочки, добывая последние капли между кубиками льда. Иван же не ответил. Да, он проснулся из-за разговоров людей, но подняться заставил этот противный и визгливый голос Америки. Так и хотелось его приложить лицом к стенке! — С добрым утром, страна хлебов и кранов!!! — громогласно добавил Джонс, чтобы растормошить зомби-соню и обратить на себя его внимание, пусть и таким опасным способом. — Кстати, извиниться не желаешь? — Я? — немного хрипло отозвался Брагинский, а его строгий взгляд сосредоточился на приставале. — Пожалуй, хочу. Как раз об этом и думаю… И перевел взор на Бонфуа, который только-только подсел к ребятам: рядом с Ваней, естественно. Француз как-то сразу оживился и захлопал глазками — он весь во внимании. — Прости меня, Франция, ты ни за что пострадал, — начал Россия. — Я всего лишь хотел достичь идеальной тишины и гармонии. Перестарался, да? — Ясно, для профилактики пришиб. Пустяки, я ничего и не помню, — франк принял его таким, какой есть. — Спасибо хоть за честность. И… Тут истинный эстет присмотрелся к собеседнику, прищурив один глаз, — что-то смущало. — Позволь, — бросил он и, не дожидаясь ответа, пригладил торчащие рога на голове Ивана, а затем поправил челку. — Так-то лучше. И умилился. Даже залюбовался. Артур с Альфредом переглянулись. Одна общая мысль промелькнула: «О-о-о! Наши враги так милы, что прибить хочется». Сам Ваня чуть удивился такому вниманию со стороны француза. Смягчился и потеплел. Кёркленд губу прикусил — завидовал способностям лягушатника: не бояться и располагать к себе Россию. Да так просто! Буквально одно движение руки, и эта Снегурочка растаяла в одночасье. Наступило молчание. Америка постучал пальцами по столу. Ждал. Но ожидания не оправдывались. — А перед нами? — напомнил он. — Что? — Брагинский сделал вид, что ничего не понимает. — Извиниться, конечно же! — За что? — русский и не смотрел в его сторону. Преспокойно вдыхал пары кофейного напитка, а затем пригубил. Горячо. — За удар краном по голове. Разве не ясно? Америка раздражался, но лишь поёрзал ногами под столом. — Зачем? — Ваня продолжал свою игру. Он искренне надеялся, что его оставят в покое, если отвечать не по существу. — Чтобы помириться с нами! Но Америка смело взялся за роль Капитана Очевидности и настойчиво хотел привести беседу к какому-нибудь общему знаменателю. — Зачем мне с вами мириться? Не скрою: не чувствую вины. Я же честный, не так ли? — Россия немного переиграл. Надоело тянуть резину. Обычно Иванушка любил казаться милым несмотря ни на что, даже когда карает подручными средствами. Но не сейчас, когда хотелось уединиться и отстраниться от гадов разных, а тут… В общем, теперь он понимал, почему Кёркленд такой злой — этот товарищ нуждается в одиночестве гораздо чаще, чем Россия. — Бить по голове бесчеловечно! Лучше быть нечестным, но безвредным, чем таким искренним и зверским! Америка совершенно не видел, что Ивану сейчас для полного счастья нужно лишь одно — спокойное утро. Тогда Брагинский посмотрел на него… как на говно. — А врываться в дом Ирака, объявлять его хозяина террористом, а затем убивать народ под флагом демократии, якобы разыскивая у него ядерное оружие — это человечно? — Ваня приготовился спустить на него всех собак. Америка оторопел: покраснел от ярости и даже резко встал из-за стола. — Немыслимое хамство и клевета! — воскликнул он, но тут же сдулся. — Про ядерное оружие мне Артур сказал… — Что я?! — оживился и Англия. Ага, имя своё услышал. — В последнее время британские шпионы становятся такими же, как и британские ученые, — усмехнулся Россия и отпил кофе. Аромат пьянил обещанной бодростью и хорошим расположением духа. По крайней мере, Иван сильно надеялся на это — ведь если реклама кофе обманет, то он либо заплачет с досады, либо поубивает тут всех к чертям собачьим. Другого не дано. — Молчал бы лучше, твоя система управления по локоть в крови, — теперь и Артур на него бочку катил. — Уровень преступности у меня ниже, чем в Америке, — парировал русский, до сих пор надеясь на чудо-кофе, так как «чайник терпимости» закипал сильнее. — У тебя людей меньше, чем в Америке, ты вымираешь! — Враки всё это, сейчас рождаемость быстро растет, куда ни глянь, везде женщины с колясками. Так что не дождетесь моей кончины. Америка-то ладно — страна эмигрантов. А вот у тебя, Артур, одни арабы да негры плодятся как кролики, и где же твоя голубая кровь? Не удивлюсь, если в ближайшем будущем шариат станет твоей новой формой правления, — Россия сам себе удивлялся, что спокойно отвечает, а не сносит головы. — А у меня сейчас хорошо как никогда, так что идите лесом, только осторожно — там медведи. Слукавил, конечно, про «хорошо как никогда», но захотелось словесно отбиться. Англию затрясло от бешенства, и фарфоровая чашка полетела через голову Америки к Брагинскому. Но тот неторопливо подался вперед, и летящий предмет попал по Франции, добавляя новые шишки. — Арх! Ребята! — возмутился француз и поднялся, встряхивая шевелюрой. — Уйду я от вас, покалечите ещё… Альфред же растерялся и смотрел то на одного, то на второго: Кёркленда задели за живое, а Россия не улыбается и не шутит, как обычно это делает. Иван тоже затрясся в нетерпении и ярости: схватиться ли иль отойти, коль не нападет первым? «Опасно!» — младший серьезно испугался за брата, несмотря на всю его подлую сущность. — Стой! Не трогай его! — подскочил Джонс, готовый защитить того, хотя на деле и не собирался биться с Россией, но очень надеялся, что Иван опешит перед его решительностью и всего-навсего передумает что-либо предпринимать. Остальные же просто шарахнулись от греха подальше. «Альфред?» — прищурился Ваня, и неистовство, которое помрачило его сердце, вдруг отступило. — Зачем мне его трогать? — Россия не шелохнулся со своего места. — Не думаешь ли ты, что я нападу на него из-за какой-то разбитой посуды? Я же не такой дикарь, как он. Брагинский нарочно гневил их. Чувственные наслаждения от горячего кофе не помогли, поэтому и перешел на другое, более холодное блюдо: наслаждался моральным изнасилованием тех, кто ему вчера имел мозг полночи со всех сторон. Да, злодействует! Но не мог остановиться. Нужен кто-то или что-то… Америка сделал шаг вперед к русскому мстителю, но поскользнулся на влажном полу — медики хорошо так вымыли его дезинфицирующим раствором. Полетел, а с испугу глаза выпучил, и даже забыл, что хотел. Россия круто развернулся на стуле и поймал несчастного в объятия. Альфред упал коленями на пол и оказался между ног Брагинского прижатым к животу и груди — невольно со страху обхватил русского вокруг талии, словно мартышка пальму. Сам Иван в неожиданности задел чашку и пролил злосчастный кофе себе на бедро. Многие дожидались русского исступления, помня его кровавый настрой за миг до этого, даже Ал прижался поплотнее — не осмелился поднять головы. — Прошу… — еле выдавил из себя Джонс, поскольку не знал: как именно просить милосердия? Сказать — успокойся? А вдруг сильнее разгневается? Умолять? Ну, уж нет, как-то унизительно! Хотелось просто по-человечески попросить, но выходило только: «Прошу тебя…» Кёркленд за сердце — прихватило. Только сейчас уяснил, что могло произойти, если бы не Альфред! «Ага, кому что: русскому нестабильная психика, мне же — нестабильная стенокардия из-за болезни первого», — подумалось англичанину. Но… Чайник вдруг остыл. Взгляд Ивана смягчился, а рука легла на голову неуклюжего Альфреда. — Ты как? — спросил Россия, и в голосе даже послышались нотки беспокойства. «Никак…» — Арти за себя думал. Да пошел к дежурным медикам попросить накапать чего-нибудь успокоительного и сердечного, и чем больше, тем лучше. Америка же задрал голову — заглянул Ивану в глаза: в них больше не было раздражения, надменности и желания убить всё живое, напротив, теперь они выражали теплоту и еле уловимое смущение. «Слава Богу…» — обрадовался Джонс и продолжал пялиться, пока Брагинский не отвел взгляд. «Почему русские не смотрят подолгу в глаза? — Америка это давно заметил. — Не доверяет? Или просто робеет? Хотя с чего бы это? Ха! Какой же он все-таки интересный и хорошенький, когда добрый! Только я так и не понял, почему он сменил гнев на милость? Неужели я так крут?!» — Гладь меня, — вдруг рассмеялся Альфред и нагло потерся щекой об Ивана, как домашняя кошечка. — Мур-мур-мур… — Видимо, Англия тобою мало занимался в детстве, раз ты такой раздолбай, — улыбнулся Россия, взъерошив ему волосы. — Да что ты знаешь?! Знаешь, как тяжело заниматься воспитанием?! — мигом оскорбился Артур. Видимо капли не помогли. — Почему не знаю? У меня две сестры, а также было множество других стран, за которыми я присматривал. — Пока они все не разбежались, хе-хе, — позлорадствовал Англия. — Я позволил им уйти относительно мирно, а Америке пришлось воевать за независимость. Да и все, кто был с тобой, тоже ушли. Мы можем спорить с тобой целую вечность, не так ли? Продолжим? — Ладно. Закрыли тему до поры до времени, — вздохнул Кёркленд и ревниво посмотрел на брата, обнимавшего русского. «Этот дурак со своим хозяином хотят примириться с Россией, — подумал он да вздохнул. — Не без корысти, конечно, но раздражает. И что же я вижу? Брагинский не верит им. Видимо, так привык к противостоянию с Америкой, что любая близость с ним кажется чем-то странным, противоестественным. Мой дорогой братец не сдается, идет напролом. Ну и флаг ему в руки, — Англия склонил голову на бок и нахмурился, рассматривая русского. — А Иван? Жуткие нравы у этого парня, но признаю — харизма у него особенная, не такая яркая и тупая, как у Альфреда, конечно, но имеется. Она другого качества, всё равно что сравнивать цвет и вкус. Американская — термоядерная, наглая, слепящая, вызывающая. Русская же — глубокая, загадочная, игривая и порой, не побоюсь этого слова, соблазнительная, если иметь в виду, как Брагинский одним взглядом сразил наповал такого стойкого в любовных делах Францию. Но это же извращенец-француз…» Кёркленд хмыкнул: «Меня же сражает другая черта в русском, но что это — непонятно. Ладно, я потом с этим разберусь, сейчас важно другое — отношения России и Америки. Так что же делает Брагинский в ответ? Соблюдает определенную дистанцию, наблюдает, порой позволяет лишнее, после чего сразу отпрыгивает назад. Альфред же очень уперт и постоянно переходит дозволенную красную черту, хочет поймать: заманивает в ловушки, зажимает в углах. А Россия, так или иначе, ускользает, дразнит. Но что у него в голове одному Богу известно». — Америка, отвали, — Иван не особо удачно отпихивал наглеца, который злоупотреблял его расположением и вниманием. — Встань! — Так?! — Джонс подчинился наполовину: поднялся, но теперь прижал Брагинского крепко-крепко. — Альфре-е-ед! — возмутился тот, даже заверещал от негодования. — Что? — Ал даже не намеревался отпускать жертву, которая так просто попала в его обнимашечки. Как Англия и предполагал — русский дал слишком близко подойти врагу. — Ничего… — Россия вдруг только сейчас заметил, что со вчерашнего дня называет того просто по имени, и еще восстает, мол, чего этот америкашка так бесстрашно лезет с телячьими нежностями. Сам виноват. — Ой, я так рад, что мы наконец-то помирились! — Америка раскатал губу. Взаправду полагал, что раз Ваня позволяет себя трогать и обнимать, значит, он пересмотрел все свои взгляды и готов дружить! — Ты наивный… хм… зачукотский мальчик… — русский попробовал спустить его с небес на землю. — Но ведь мы помирились? Ты согласен? Америка чуть отстранился, чтобы загипнотизировать пленника пречестными ангельскими глазками. По крайней мере, даже если Иван и не верит в то, что вообразил себе Джонс, то тот ему внушит. Но… — О-о-о, Russia, ты покраснел! — Альфред тут же забыл о коварных замыслах, так как сам попал под более сильное и естественное очарование этого иногда кроткого «негодяя». — Да ты же… — аж запыхался и чуть ли не запел. — Ты же лю-ю-юбишь меня-я-я!!! Последнее он сказал с такой уверенностью, что даже Брагинскому на миг показалось, что это воистину так. Но всё не так. Наверное… Нет, это недоразумение! Россия смутился от нелепости происходящего, отчего, разумеется, потерял и дар речи. Хотя больше поразился другим: отныне Америка может посоревноваться в раздутом самомнении с самим Великим и Страшным Гилбертом! Ванечка бы даже поспорил, сказал бы этот прусс другому человеку: «Да ты же любишь меня!!!» так, словно уверен в этом на все сто процентов. Почему-то Брагинский больше склонялся к тому, что Гил сгорит со стыда раньше, чем повернется язык, особенно в отношении соперника. Например, Венгрии… Англия аж коленкой об стол ударился и теперь терялся в догадках, о какой именно любви твердит Джонс. Вечной? Голубой? А может о дружбе? А любовь ли? А существует ли она вообще: дружба и любовь? Сэр Кёркленд глубокомысленно уставился на эту парочку, да так «намедитировал», что целая Вселенная предстала перед ним, и теперь можно размышлять о смысле бытия… «Чушь! — Арти уже давно для себя решил, что смысла в жизни нет, поэтому вернулся к своим предыдущим насущным мыслям. — Америка слишком глуп! А Брагинский чересчур сложный, даже для меня. Альфред замучает его, а Russia, хотя пока и терпит, устанет от него. Никакого перемирия не будет! Когда их хозяева сменятся, всё встанет на свои места. Особенно если вернется Путин. Хотя он тот еще серый кардинал». — Ты до сих пор красный и молчишь! А молчание — знак согласия! — умилялся Ал и выдал следующий перл, — значит: Love and Peace! Ха-ха-ха! Love and Peace! Россия не знал, что и делать: умыться в крови этого миротворца или же самому сгореть под лучами его пафоса. — О, да! Love and Peace! — присоединился к Джонсу и развеселившийся Франция. Тот долго размышлял, чью сторону принять, но иногда хотелось и над Россиюшкой подшутить. Америка настоящую любовь и мир имел в виду, но когда открывал рот Бонфуа, казалось, что тот призывал из пепла Содом и Гоморру. Англию затошнило от этого балагана о любви и, тем более, мире, отчего невольно посочувствовал России, который пребывал в самом его центре. Но британец отдал ему должное за удивительное терпение — он бы уже подрался. Что касалось самого Ивана, то у того голова кругом. Не хотелось с Америкой ни любви, ни мира. А в таком количестве и подавно. Англию снова поразила контрастная двойственность Ивана: его ответ на раздражение варьируется от беспощадного рукоприкладства по любому даже малейшему поводу до безропотной выдержки там, где нужно было бы хорошенько навалять по самое не хочу. И эта противоречивость делала его непредсказуемым вдвойне. Такие колебания явно пугали британца. Сейчас, несмотря на молчаливое снисхождение Брагинского, невыразимая мука таки отразилась на лице. — Всё! Всё! Пошли вон! — неожиданно Кёркленд заступился за русского, распихивая в стороны прилипал любвеобильного характера. — Кыш-кыш! Брагинский не такой как вы, он из негодяев! — Как ты, что ли? — Франциск расхохотался. — Нет, мы совершенно разные, конечно, но я вижу его тьму, — парировал тот и чуть растерялся. От Ивана не отошёл, знает он их! Отступив от южного соседа, Артур случайно уперся спиной в Россию. Как ошпарило! Мигом развернулся и только сейчас отодвинулся, да таким взглядом одарил, словно это Ваня на него наступил. — Да ну! Это если смотреть в одной плоскости, а ты обойди и глянь со всех сторон, — не согласился с ним франк, указывая на «предмет» осмотра. — Он очень мил и застенчив. Россия готов был сквозь землю провалиться — теперь не Америка, а Франция вгонял его в краску. Альфред — тупостью и наглостью, Франциск — захвалил. Не знал куда деться. — Отстань! Тебе все милыми кажутся, извращенец. Твоё восприятие от дядюшки Фрейда. У кого на что болит, как говорится… — Англия продолжил спорить, но на русского таки посмотрел. Оценивал, но не по Фрейду, а, как сказал бы Япония, по шкале «кавайности». Хотя Англия и без француза знал степень «ути-пучести» Ивана. Каким бы Арти не казался хамом и злодеем, но в душе тепло относился к детям и животным, а иначе бы у него не было таких хорошеньких воображаемых друзей. Может случиться и такое — Англия умиляется гораздо чаще, чем кто-либо другой, но сдерживается. А это уже его особая двойственность! Если Россия из образа «утя-путя» мгновенно превращается в «пипец-трындец», то Кёркленд может так глубоко умильнуться, что и ухом не поведет. И ещё наподдаст «кавайному элементу» так, что костей не соберёшь. Не будет он восхищаться кем-то прилюдно, тем более если не доверяет, а Брагинским в особенности. Он на особом счету — в черном списке. Ваня вдруг оживился и улыбнулся столь странному защитнику-клеветнику — приятно удивился. Радость русского теплом пронзила неподготовленного к этому британца. Горячо. Артур понятия не имел, как он очутился на стороне России, пусть и временно. Всегда стоял там, где можно помешать Франции, даже если придется сотрудничать с Россией. Но на этот раз не конфронтация виновница, и тем паче не умиление, а другое — что-то несравнимо мощное. Но что — неясно. Не уследил за собственными помыслами. — Вот как! Раз тебе все кажутся злыми или тупыми, значит, ты сам круглый дурак со злобным характером! — Бонфуа вдруг осерчал, но тут же заискивающе посмотрел на соперника. — Хотя готов поспорить, что ты — tsundere detected! Страны развеселились — наконец-то Артуру сказали правду-матку! Никто не решался, даже француз обзывался всяко разно, но жалел несчастного. - Ха-ха! Цундере! Цундере! — подхватил и Романо, прячась за немцем. Ребята покосились и на старшего итальянца. Но промолчали. Зачем расстраивать? — Придушу! — Давай-давай! Руки отсохнут! — Бонфуа провоцировал. — Да ну! — Артур засучил рукава. Драка неминуема. Людвиг подсел к ноутбуку: — Скажите, что я пропустил в своей жизни? — клац-клац мышкой. — Ищи японские архетипы героев, - подсказал Венециано, подкравшись сзади. — Сказать цундере, что он цундере, не так страшно, как в случае с янгире, - Кику оторвался от сценария и ручкой указал в сторону Ивана. — А это что за зверь такой? — Ваня вернул способность к речи. И не сведущ был в архетипах, знал только противных цундере, да и то больше из-за того, что Украина все уши прожужжала. Страны переглянулись. В страхе отступили. — Сейчас прочитаем, — Германия сосредоточился на тексте, не имея представления об опасности. Ему махали — нет-нет, не делай этого! Но Людвиг не видел. — А-а-а-а! Интернет отключили! — Венециано комбинацией клавиш закрыл браузер и вырвал шнур с «мясом». — С ума сошел, что ли?! — опешил Германия и побежал за проказником. — На! Получи! Отхлестал проводом по спине, как розгой. — Инициатива наказуема, — Романо принял обиженного в объятья. — Говорил не связываться с ним! И пилил. Настраивал против Германии. — Опять двадцать пять… — возмутился Альфред, наблюдая за привычной сценой драки Англии и Франции. — А как же любовь, мир и демократия? — Для меня подобный лозунг звучит как сказки Андерсена: красиво и волшебно, но всегда с трагическим концом, — нарисовался эталонный янгире. Улыбался. Он совсем не ожидал, что Кёркленд вмешается и заступится за него. Но такой ненадежный союзник в любую минуту обратится врагом. Печаль. Америка раскрепостился: Джонс всегда знал, что за ним наблюдают зеленые очи брата, а тот вдруг отвлёкся. — На минутку… — Ал мигом поймал Ивана за запястье и смело потащил в другой конец зала. В то время как все переключились на развернувшуюся драку великих соперников, можно и посекретничать. — Что нужно? — недоумевал Россия, притормаживая по пути. Ещё бы! Тоже хотелось посмотреть на мордобой. — Ты мне нужен, — без всякой задней мысли ответил. — По поводу? — И без повода… — а тут Америка подшутил да заулыбался. «Как последний пидарас…» — русский не оценил юмора. — Прекрати! Не питай иллюзий, твои потуги понравиться мне бесполезны. Ты просто выполняешь приказ своего хозяина: найти ко мне подход. По-настоящему ты всё также презираешь меня, — вдруг оборвал Брагинский и вырвал руку. Тот чуть опешил: «Что? Что такое?» — Ну-у… да, было такое наставление от хозяина, но откуда тебе знать, что чувствую я? — смекнул Ал и прищурился. Разговор перешел в откровение. Даже ладошки вспотели, а сердце заколотилось сильнее. Жаждал ответа России. — Если бы ты взаправду хотел подружиться со мной, то… — Брагинский задумался, а у самого дух перехватило. Он всегда искал друзей по всему миру, но желающих не было. А тут бери — не хочу. — То что? — торопил его Джонс. — …То я бы все равно не поверил тебе. — Что?! Но почему? Или ты всего-навсего не хочешь? — Да, ты прав: ты последняя страна в мире, с которой я бы хотел дружить, — хладнокровно заверил Брагинский, чем сильно полоснул по сердцу самовлюбленного Альфреда. Джонса аж затрясло от жестокости слов. Как так? Ведь он, Америка, такой клёвый и хороший. Лучший! А тут — последний с кем… Ярость заклокотала — готов был схватить Ивана за грудки и бросить: «Ты пожалеешь! Много теряешь!» Но леденящий душу холод России штыками вонзался и сковывал. — Почему? — напрягся Ал, а взгляд потух. — Не забивай голову, не знаю, как объяснить, чтобы до тебя дошло. — Попытайся, а я послушаю, — Ал упрямо не отставал. — Правда-правда! — Даже не хочу, — русский отмахнулся. — Пожалуйста, даже если не пойму сейчас, вдруг потом дойдет! — Джонс чуть ли не умолял и улыбнулся. Тепло-тепло! Брагинский замолк. Внимательно смотрел на назойливого парня. А тот искренне хотел знать помыслы русского. — Я же тебе рассказал свой секрет вчера вечером, так теперь поговори со мной, — надулся Америка и давил на жалость. — Расскажи. Объясни, а я попытаюсь осмыслить твои слова… — Если я свяжусь с тобой в дружеском союзе, то я либо испорчусь, либо… — тут он снова прищурился, — либо в конце концов поссорюсь и будет только тяжелее. — Что? Неужели нет третьего: друзья навеки, например? — Джонс изумился тому, что Россия даже не рассматривает такого варианта событий. — Есть, конечно, но… — Брагинский отвернулся и пошел к остальным, — …тогда должно произойти чудо из чудес. — Почему?! Но ведь возможность есть! — Джонс привык рассматривать все версии, хоть сто, хоть триста. Надо — значит надо. А тут — забудь, это невозможно. Россия остановился. Заколебался в решении. Побоялся открываться даже на чуть-чуть. — Посмотри на нашу историю, — начал осторожно. — А что не так? Всё круто же! — М-да, я надеялся, что у тебя с ней несколько лучше, чем с географией… — Иванушка даже разочаровался и вздохнул. — У меня она не такая большая, как у тебя! — Да, но твоя большая география ничуть не повлияла на твое знание о ней, так? — подтрунивал Брагинский. Замечательно! Беседа свернула в другое русло. — На что намекаешь? — Джонс завелся и забыл о допросе. — Намекаю? Прямым текстом говорю. — Считаешь себя умнее всех? — Нет, только некоторых штатских, — усмехнулся Иванушка. Дразнил. — Слушай! Ты меня недооцениваешь! Я тоже могу обхитрить, если что! — Америка готов поспорить с ним. — На-при-мер? — протянул Ваня. — Например, тебя! Это я поцеловал тебя вчера, чтобы подставить Арти, и ты повелся! Ха-ха! — во всеуслышание возвестил Америка, указывая на него пальцем и гордясь тем, что провел наивного русского. Сам Россия лишь удивился, а не рассердился — кусочки вчерашних событий слились в единую картину. — Я слышу истину! — восторжествовал Кёркленд. Он только минуту назад прекратил драться с французом и приводил себя в порядок. И тут вдруг — правда! Даже передумал гадить Америке за тот должок — списал. Но только ему. — Брагинский, я требую извинений за несправедливый мордобой! — нашелся брит. — Или же исключу тебя из многих моих клубов. А вот вчерашний удар в челюсть от Брагинского не прощался. — Тебе нужно только моё унижение, так что закрой варежку и не пищи, — очень резко ответил Иван. — Я извиняюсь только перед теми, кого люблю. — Ха! Интересно же, и кого ты любишь кроме себя? — Сестрёнок, — промяукал Россиюшка да зарумянился, вспоминая своих милых девчат. — Ясно, но ты извинялся перед Францией, значит, врал ему? — Англия хотел уловить того и нарочно передергивал словами из контекста. — Нет, Франция — исключение, его я просто так люблю, поэтому извинился, — легкое откровение от Ивана восхитило рядом стоящего Франциска. — Ах, и я люблю тебя, Россия! Готов простить и сам просить прощенья! — Бонфуа растаял и повис у того на шее. Приступ тошноты заставил Англию отступить в этом неравном бою с пылким и красноречивым парнем. Сегодня Франция особенно остро не переваривался. Альфред наблюдал за ними и вдруг заулыбался да не так, как обычно, скорее, загадочно. По крайней мере, русскому так показалось. Подозрительно! — Чему радуешься? — все же поинтересовался Ваня, когда смог отвлечь Бонфуа на кого-то другого. Ал аж вздрогнул, как правило, так Англия вопрошает. — Да так, секре-е-ет, — не признавался блондинчик. — Вот как? Россия задумал его допытать, но тот сам заговорил: — Ты врешь мне, Брагинский. — В чем конкретно? А то я много где слукавил тебе, уж не припомню, — признался и русский. — Ты не так холоден ко мне, как хочешь казаться. — О, сэр Кёркленд бы сказал, что ты пытаешься залезть в ледяную душу России и найти там что-нибудь теплое, сердце, например, — иронизировал Ваня. — Да, и я его нашел, — Америка же победно положил свою ладонь тому на грудь и резко приблизился чуть ли не вплотную. — Ты сказал, что извиняешься только перед любимыми. А кто вчера вытаскивал меня из темноты, просил прощения? Джонс припоминал ту ночь и теплые, даже нежные слова России. — А потом утешал и стерег! Его серьезные слова градом посыпались на Ивана. Брагинский отпрянул в замешательстве, но Альфред прочувствовал, как сердце этого упрямца волнительно ответило частыми ударами на его слова. Джонс нашел в нём место и для себя. Русский затрясся — сам не ведал, что имел в душе, а тут взяли и обнажили. И хуже того: бесцеремонно ворвались, как к себе домой! — Франция, этот маньяк ко мне пристает! — Иванушка поспешно отступил. — Ах, какой негодяй! — Бонфуа подыграл, спасал несчастного скромнягу. — Иди ко мне, я сам к тебе попристаю. — Только несильно, — Россия на самом деле мог очень долго терпеть беспечность француза. Из всего западного мира только Франция может бесстрашно обнять Ивана, а иногда даже и расцеловать. Но подобные порывы были мимолетными и редкими, а большую часть времени Бонфуа просто мило беседовал, делился впечатлениями, что-то показывал и рассказывал. Россия же слушал его и, время от времени, вставлял короткие фразы. Франция — очень старый знакомый, причем старший, поэтому Ваня весьма тепло к нему относился. Джонс же не стал преследовать Брагинского. Был доволен тем, что узнал. Теперь захотелось глубже укорениться в сердце русского, а после, может, Иван пересмотрит свои взгляды на отношения. Мечтал изменить Россию: сделать более предсказуемым, покладистым, сговорчивым, белым и пушистым, чтобы тот создал у себя вменяемую демократию! Только тогда — любовь до гроба. *** — Давайте поиграем в карты? — внезапно предложил Франция, вытаскивая из кармана колоду. — Убьем время. — Или тебя. Я не против, — Артур был на всё согласен и сел за стол в ожидании. — Давайте! — обрадовался Венециано, ведь он умирал от заточения в четырех стенах. И чуть не перевернул стул, когда запрыгнул на него. — А на что? — в Америке проснулся азарт. — На деньги! — встрял Романо. — На раздевание! — перебил его коварный француз, словно именно для этого и предложил игру. — Не интересно, мы же все мужики, — Керкленд пихнул развратника в плечо, после задумчиво постучал пальцем по поверхности дубовой мебели. — На твою волосатую задницу я даже под страхом смерти смотреть не буду. — А может на что-нибудь ценное? — вот и Кику нарисовался рядышком. Незаметно присел. — Ценное? — Англия внимательно посмотрел на Россию, как немец на сало. — Так деньги же! — не унимался Варгас-старший. — Деньги — слишком банально, — протянул Кёркленд и заулыбался, потерев подбородок. — Хм… Если Russia проиграет — шарф мой. Правильно, а вдруг это смерть его! — Я не играю, — сразу отказался Брагинский и отошел. — А не ты ли был против раздевания? Он так хорошо беседовал с Францией и с чего тому вдруг приспичило? — Боишься проиграть? — Кёркленд не желал отпускать Россию, даже поймал того… за шарф! Да-да, он осмелился на столь безумный поступок, хотя бы потому, что претендовал на него. Но не тянул, просто удерживал и надеялся, что прилюдно Брагинский не вмажет. — Не надо брать на слабо… Россия не рассердился. Скорее не ожидал — британец очень-очень редко к нему прикасался. Практически никогда, если не считать того случая, когда Америка с Японией разыграли его на Хэллоуин: усадили Ваньку на ресепшен принимать гостей, и Англия принялся трогать того за лицо — не поверил своим глазам. Крику-то было, когда осознал, что перед ним тот самый страшный Брагинский, а не манекен. Пусть это и железная хватка вымогателя, но Иван вдруг обрадовался его вниманию. Захотелось узнать, насколько Англия готов сократить дистанцию. «Тяни меня полностью! Ха-ха!» — весело подумалось русскому. — Боишься! Боишься проиграть! Кёркленд прочувствовал его игривость и, если честно, не рассчитывал на это. На этот раз не страх, а азарт его захватил — потянул за шарф уверенней. — Ой, боюсь-боюсь-боюсь! — Россия рассчитывал, что Иванушка-дурачок спасет от страшной ставки. «Он… он заигрывает со мной! — Артур никогда не делал этого с Брагинским и теперь не знал, как поступить. — Так-так, вызов принят: кто кого «переманипулирует». — Куда это ты от нас? — потянул сильнее и заулыбался. Ему понравилось. Да, Брагинский может мигом обратиться в демона, но сейчас он вел себя очень даже мило. Или коварно? — Подальше, конечно, — Ваня по-прежнему шутливо сопротивлялся. Решал для себя остаться или нет? Всё зависело от того, проявит ли настойчивость Кёркленд. — Мать моя женщина, Россия! Давай уже! — не выдержал британец и сильно рванул русского к себе. Тот резко развернулся к нему лицом и поймал в ловушку: уперся руками о стол и достаточно уверенно прижал Кёркленда к нему и к себе. — Ладно, разочек можно, — как же соблазнительно Россия улыбнулся ему, словно не на игру согласился, а на что-то крайне интимное. У Англии дух вышел из тела и, минуя время и пространство, спрятался дома под кроватью, причитая: «Страсти-мордасти! Страсти-мордасти!». А еще он там нашел потерянный шерстяной носок. И пуговицы от чего-то. — Эй, вернись из астрала! — Брагинский уложил Артура на стол, затем потряс обмякшее тело за плечи и присмотрелся к лицу. Нависал над ним. — Россия, зачем так жестоко? Не пугай его! — Америка помнил о страхе брата, но не это заставило вмешаться. Его глаза пылали ревностью. — Отойди от него, — добавил Ал, а сам подошел, чтобы забрать горе-родственничка. Но тот вдруг проснулся и, заметив неприкрытую ревность брата, заулыбался. Страх к России временно отступил, так как теперь с помощью Ивана можно манипулировать Америкой. — Отстань, Альфред. Мне уже лучше… намного лучше… — для убедительности Керкленд вдруг скользнул руками по широким плечам русского и обнял того за шею. — Помоги встать. Всего лишь просьба. Брагинский не до конца понимал, зачем Артур гневит брата, как, собственно, не смыслил и в причинах ярости Альфреда. Просто видел нарастающие страсти, но что откуда растет — неясно. Поставил Англию на пол. А у того коленки дрожат. Россия близок как никогда. Внезапно — такой теплый и… приятный? Да, пожалуй, его тепло отличалось мягкостью и всеобъемлемостью. Артур осознал одно — подобная многоохватная мягкость должна окружать только в одном случае, когда проникаешь в «зону доверия» другого человека. Но обычно такое бывает с совершенно близкими людьми, от которых не ждешь подвоха, например, с малышом Альфредом. Когда Америка был мал и мог спокойно спать на коленях брата — Артур тонул в ореоле доверия. С чужими иначе: либо никак, либо слабое тепло, одностороннее. А иногда люди и вовсе становились колючими и холодными. Россия совершенно случайно, может, по простоте своей, впустил его, врага, в свою «область доверия», обволакивая теплой защитой, которой он покрывает своих сестер. А возможно, что и Франции везло проникать под его лучи тепла, иначе бы тогда не говорил, что Россия не такой, каким его обычно описывает Англия. Даже голова кругом — словно оказался под крыльями и не хочется вырываться, а надо. — Россия негодяй! Англию обнимает, а меня нет, а ведь я лучше! — Америка прямо жаловался на вопиющую несправедливость. — Неправда! Кто с тобой полночи пролежал? — Ваня отпустил Англию, и тот мигом остыл. Воспользовался случаем, чтобы отползти. — Да хоть всю ночь, но не делай этого с ним! — Джонс ткнул пальцем в сторону брата. — Не беси меня. — О, тогда я нарочно это буду делать, хе-хе, — заулыбался Брагинский. Вернулся к британцу. — Да кто тебе даст? — Кёркленд стремительно отступал. — А кто тебя спросит? — Чего? Не поймаешь, — Артур не думал, что зайдет с ним так далеко. — Земля круглая, — нашелся Иван и сел на стул, облокотился на спинку. — Спрячусь. — Из-под земли достану. — Вот пристал! — Арти тоже присел и вздохнул. — Второй Франция, и куда вас столько на меня одного? — Ха-ха! — оживился и тот, кого упомянули. — Представь себе, как я с Россией к тебе, а ты — от нас. А мы — с цветами и любовью! — Ага, с розой в жопе и волосатыми ногами. Лучше застрелите. — Забавно, тема для всемирного флешмоба, тогда бы и я пошел, — вдруг пошутил и Германия, устраиваясь средь них. — Ага, и избавим мир от Англии раз и навсегда, — поддержал идею Брагинский. — Мечтайте-мечтайте! И не такое терпел! — Кёркленду не привыкать к всеобщей ненависти. — Может, начнем игру? — Канада напомнил о себе и об игре тоже. — Да, кстати, продолжим делать ставки. У кого там что есть? — Арти как ни в чем не бывало вернулся к главному. — Венециано отрезает свою завитушку и не ест пасту с пиццей на протяжении всего карантина, — предложил Джонс. — Как жестоко, он же станет фригидным и мертвым, — подал голос Германия. — Я постараюсь! — итальянец же принял ставку. — А Америка забывает про гамбургеры и газировку до конца карантина, — немец мстил за своего друга. — Я тоже постараюсь! Герои не проигрывают! — С Англии полкоролевства и волшебная палочка! — теперь и Брагинский претендовал на британское имущество. Да еще какое! — Эй! Я не притязал на твою территориальную целостность! — возмутился тот. Забыл, что тот своей медвежьей лапой гребет сразу и много. — А я притязаю, — усмехнулся Россия и хрустнул суставами пальцев. — Так, а что с Японии возьмем? — задумался Америка, внимательно рассматривая Кику, чем сильно смутил последнего. — Острова-а-а, — подсказывал Иван. — Брагинский!!! — рявкнули на него всей Восьмёркой. — Хорошо-хорошо, давайте тогда кролика и собачку, — тот сразу понизил планку запроса. — Эх… — прослезился Кику. — А что с немцем делать? — Франция подпер подбородок ладонью и изучал своего немецкого соседа. — Давайте снова разделим Берлин! — вновь предложил Россия, чем вызвал хохот Артура и Романо. «О, этот парень! Как же он порой дьявольски непосредственен!» — сам себе не признавая, восхищался им британец. — Брагинский!!! Хватит все делить и отбирать, что это у тебя за увлечение такое? — возмутился Германия, но невольно в памяти всплыл вечно четвертуемый Россией Польша. — А давайте он отдастся победителю, — как бы между прочим предложил Франция. — Или мне. — Ещё чего! Размечтался! — немец чуть по роже ему не заехал, да тот увернулся. — Ладно-ладно, тогда откровенный фотосет для моей коллекции, хе-хе, — предложил Бонфуа и щелкнул Людвига с телефона. — Только это всё на зеркалку будет, естественно. — С привидения — медвежонок, — Кику же присмотрел себе альтернативу в случае проигрыша. — Это же мой друг! — Канада не хотел расставаться со своим единственным другом. — А что с Франции возьмём? — Англия вдруг вспомнил про своего «любимейшего». — Ой, да что с меня взять? — замялся тот, так как испугался их посягательств. — Давайте, мы его кастрируем на время карантина, — сразу же отозвался Германия, чем развеселил Кёркленда подобным предложением. — Нет! Не согласен! — испугался Бонфуа. — Почему? Все отдают что-то ценное, — усмехнулся Артур. — Сам же предложил игру. — Яйца жизненно необходимы! Нельзя! — Жизненно? Почему? Котов же кастрируют и те не умирают, напротив, спокойными становятся, покладистыми и голосочек такой то-о-оненький, — издевался британец. — Изверги! Меня окружают изверги! — Да ладно, это мы на время карантина, потом пришьем обратно. — А-а-а! После уговоров и побоев, Франции пришлось согласиться на игру. Романо на кон поставил Испанию. Правда, тот об этом не знал. Но Варгас-старший обещался, что всё путём. После первых нескольких минут напряженной игры первым проиграл Германия. Теперь молился, чтобы и Франция продул. Но нет, следующим вылетел Венециано. На его счастье завитушка умеет заново отрастать, однако тот всё равно без сознания. А палачом-отрезающим-завитушки был назначен не кто иной, как… нет, не Англия, а Брагинский. Веня успел грохнуться в обморок уже на первом этапе, когда Иван только-только подошел к нему с ножницами. Как Россия совершал грязное дело, итальянец уже не помнил, но после чувствовал себя «глубоко изнасилованным». — Только попробуй меня потерять! В Японии слишком жарко! — злился медвежонок, но Канада продул. — Я должен выиграть, я просто не могу, простите, так глупо просрать яйца, — Франции было хуже всех, по крайней мере, ему так казалось, но держался. — Мои животинки… — расстроился побежденный Япония. — Не-е-ет! — бился головой об стол Англия. — Я не хочу Брагинского в оккупантах! А-а-а! Америка уже недовольно пил чай с крекером и наблюдал за игрой оставшихся Франции и России. — Нет… нет… я не могу проиграть… я в полуфинале… — трепетал француз, лихорадочно глядя то на карты, то на противника. — Ха-ха! У меня теперь полкоролевства, — Ваня предвкушал победу. — А-а, мои яйца, мои золотые яйца… — Франция ни жив ни мертв после его торжествующих слов. Россия оторвался от своих карт и осмотрелся. Покрасневший Германия показывал ему табличку с надписью: «Победи! Отомсти за честь немца! И за всех остальных блядей тоже!». Брагинский расхохотался в голос от такой откровенной группы поддержки. Затем посмотрел на своего европейского друга — Францию. Тот готов был залезть в петлю. — Хм-м… — Ваня задумался над следующим ходом. — Брагинский, давай уже, убивай его! — над душой стоял Англия, прислонившись к стулу русского, и зорко следил за картами. Победа за Иваном! Зачем тянет? Россия улыбнулся. — Ой, — да уронил козырного туза из рук. — Ага! Что упало — то пропало! — удачу подхватил Франция: забрал туза и победил следующим ходом. — Ура! Сосите все! Хотели смерти моей? Не дождетесь! Тра-ля-ля! Ля-ля-ля!!! Меня любят небеса! Ля-ля-ля! Расцелую москаля! Казалось, что победитель просто лопнет от счастья. Потянулся к Иванушке. — Неуклюжий Рашка, будь ты проклят! — пришел в ярость британец и как бы между прочим оттолкнул помеху в виде француза. — Руки из жопы растут! Тогда отдавай свой шарф! Странно, что Артур просто протянул свою руку, а не стянул предмет гардероба прямо с шеи. Россия взялся за шарф под горлом, потянул, но остановился. Крепко сжал его, словно и впрямь отдает дорогое. И тут Франция обо всём догадался. «Бог мой! — даже устыдился за то, что предложил эту дурацкую игру. — Прости, Россия…» — Чего тянешь? Отдавай! — настаивал Англия и пошатал стул, на котором сидел Брагинский. «Артур, засранец!» — разгневался Бонфуа и поджал губы. Руки чесались набить морду. — Ты забыл — я вернусь к тебе… — пригрозил Россия, отдавая шарф, и прищурился. — За ним… — Уговор дороже денег, ты не должен его нарушать, — напомнил британец, уже аккуратно складывая свой трофей. — Зато у меня полкоролевства! — вдруг обрадовался Россия, всплеснул руками, но тотчас же вернул угрожающую серьезность. — Волшебную палочку гони. — Какой-то не равноценный обмен получился, надо было потребовать, чтобы ты перестал пить водку. — Что ты! Раз теперь мы соседи, то вместе бухать будем, — порадовал его Иванушка. Англия представил себе сиё. — Только ты и я… наедине… — Россия знал, где нажать. Мстил беспощадно! Британский дух снова вышел, трусливо бросив тело, и трепетал где-то в Поднебесье, пока другие силы его не выгнали оттуда.