Поединок

      Подождав, пока все вышли, командующий повернулся к адмиралу.       - Мы не первый год знакомы и давай поговорим начистоту. Ты можешь мне объяснить, что ты творишь, а? Почему делаешь вид, будто только что родился?       - Марк, я тебя не понимаю.       Эйлер был ростом пониже Кримсона, но гораздо худее, отчего зрительно казался выше. Это впечатление ещё больше усиливалось его манерой гладко зачёсывать тёмные волосы ото лба назад и двумя полосами седины, поднимавшимися при этом над висками. Однако в эту минуту, стоя рядом, командующий нависал над ним, как серая скала. Тем не менее, Эйлер держался прямо и уверенно, а его светло-голубые глаза мутно-непроницаемым выражением напоминали нильского крокодила, что в сочетании с сухим размеренным голосом обычно заставляло холодок пробегать по телу его собеседника.       - Да всё ты понимаешь, или я не Марк Кримсон! Кто, как не ты и Роберт при поддержке Алессандро шесть лет назад в один голос твердили о том, что открытый процесс погубит флот. От кого я сто раз слышал что-то вроде: нельзя допустить огласки, нельзя дать Харрисону возможность говорить публично! А теперь, когда всё вышло по вашему, Харрисон промолчал, ты же упорно тащишь его дело обратно на поверхность. Это я тебя не понимаю, Виктор!       - Я не припоминаю, чтобы ты был против такого варианта.       - Так разве я это отрицаю?       - А раз не отрицаешь, то почему всё сваливаешь на меня одного?       - Да что я на тебя сваливаю, что? – командующий повысил было голос, но тут же взял себя в руки. - Я говорю о том, с чем мы сейчас имеем дело. Нам предстоит принять решение – будем мы брать Хана-Харрисона вместе с его информацией или пошлем его ... – сразу не найдя литературного эквивалента, Кримсон просто махнул рукой, - … обратно в космос и останемся без неё, а у тебя мысли, похоже, сосредоточены только на том, как бы его поймать, и на поиске оснований опять засунуть в какую-нибудь тюрьму. Ты же пытаешься заставить нас вернуться к решению вопроса, который мы уже решили, плохо ли, хорошо ли, но решили! Надо принять последствия этого решения, коли уж оно есть, и думать, что дальше делать. Капитан Кирк моложе тебя на 25 лет, но мне начинает казаться, что он мудрее.       Эйлер прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, снял очки и, устало потёрев переносицу, бросил их на стол.       - Наверное, следовало просто их всех уничтожить ещё тогда, и никаких последствий не было бы.       Кримсон, несмотря на всё своё самообладание, ощутимо передёрнулся.       - Господи, Виктор, ты стал мыслить не как офицер, а как палач какой-то. Покойный Александр Маркус пожал бы тебе руку от всей его чёрной души.       - Не оскорбляй мёртвых, Марк.       - А какого цвета у него была душа, по твоему? Ум, рассчётливость, искушённость в интригах, амбиции, предвидение, умение манипулировать людьми – перед всем этим я снял бы сейчас фуражку.       - Это правильно.       - Так же правильно и то, что благодаря ему мы по сию пору вынуждены разгребать всю эту кучу вселенского … - на этот раз искать эквивалент главком не стал, - … дерьма! Рейд Энтерпрайза на Кронос аукается нам вот уже пять лет и неизвестно, когда конец. Адмирал так скомпрометировал флот, что, что бы мы тогда не говорили, как бы не предупреждали о возможной войне, нас никто даже слушать не хотел. Я чувствовал себя какой-то Кассандрой, а ты нет?       - Насчёт Кассандры сравнение точное, - хмыкнул Эйлер. - В этом ты прав.       - Также буду прав я и в том, что тебе напомню о потере материалов и людей 31 секции.       - Так в этом Харрисон и виноват, он же там теракт устроил.       - Теракт – да, ну а после него? Из-за того, что вскрылись все милые дела Маркуса, у которого душа была белее снега на вершине Килиманджаро, нам просто не дали её восстановить. У Роберта, принявшего дела 31-ой, кулаки сжимались от бессильной ярости.       Командующий в свою очередь сделал несколько шагов по залу, размышляя, остановился и опёрся руками о спинку своего кресла.       - И теперь смотри, что вышло. Клингонская империя вооружается, стягивает ресурсы, строит какие-то тяжёлые крейсеры, о которых мы ничего не знаем, поскольку разведка у нас фактически пропала, устраивает бои с Федерацией там, где их кораблей и быть-то не должно. И сведения обо всём этом нам приносит беглый преступник, которого мы же осудили на пожизненный сон. С политической точки зрения это просто ужасно! А у нас что, Виктор? Мы вынуждены посылать в патруль и на задания класс Конституция, рискуя при такой ситуации в любой момент получить новый Энтерпрайз. И мы бы его получили в системе ДОТ-41, если б не Харрисон! Я, также как и ты, понимаю, что уж кого-кого, а этого в человеколюбии не заподозришь, он своего союзника спасал, но факт налицо! И ты не хуже меня знаешь, что мы не выдержим атаки флотилии клингонов. Да если они ещё и с ромуланцами объединятся или хотя бы заключат негласный пакт, они смогут использовать против нас абсолютно все свои силы, не отвлекаясь на Ромул. Этим-то всё равно, с кого начинать – с нас или с клингонов.       - Марк, я вижу, ты ведёшь дело к тому, что Харрисона следует простить.       - Прощение – это моральная категория, и, будучи таковой, к строительству кораблей отношения не имеет. Это личное дело каждого, что прощать и кому. Стоит вопрос о возможной совместной работе, об использовании интеллекта и способностей его людей. Ты сам видел, что он может делать, и кстати попроси у Картрайта пару-тройку его стратегий. Он их писал ещё в бытность в 31-ой, шесть-семь лет назад, и там ничего не устарело, это мы топтались на месте.       - Но это же аморально, в конце то концов! – Эйлер опять не выдержал. - Харрисон поубивал тысячи людей этим своим Возмездием, а теперь приходит и с милой улыбкой предлагает Немезиде ничью??!       Командующий прищурился и его руки чуть сильнее сжали спинку кресла.       - Ты путаешь Немезиду с Фемидой и месть с правосудием. Про правосудие тебе уже Джеффрис весь расклад сделал, что мы можем, а что нет, и с какими последствиями, - серые глаза командующего из-под темных бровей сканерами прощупывали Эйлера. - А не вспомнишь ли ты часом одно обстоятельство, бывшее не последним в ряду аргументов не предавать дело огласке?       - Их там много было, ты какое имеешь в виду?       - Я имею в виду возможное выдвижение обвинения против коммандера Спока в том, что именно он дистанционно взорвал торпеды на Возмездии и тем самым не только уничтожил его, но и был виновен в падении неисправного корабля на Землю и причинении тех самых смертей, о которых ты только что напомнил. Неужто не помнишь, Харрисон обозначил это тогда очень ясно, он не взрывал Возмездие, он сверхчеловек, но не самоубийца. Это обвинение поссорило бы и поссорит нас с Новым Вулканом, а в наших отношениях и без того не всегда всё гладко. И возможное обвинение капитана Кирка в государственной измене потому, что он ушёл на Кронос без официального приказа, чему свидетелей и сегодня хватает. Ты хочешь опять отдать Харрисона или Хана под суд? – Кримсон всё-таки повысил голос. - Да ты вообще представляешь размер скандала, который тогда разгорится? Капитан Кирк – не фальшивый Джон Харрисон, его не удалось бы тогда и не удастся сейчас судить тайно! Он одна из самых популярных во флоте и обожаемых в обществе фигур, можно сказать, лицо флота! Тем более теперь, после успешной миссии.       - Но можно же решать это как-то по другому! - Эйлер тоже вышел из себя и рубанул воздух ребром ладони. - Отдай Харрисона клингонам, пусть с него спрашивают за бойню на этом чёртовом Кроносе, и мне абсолютно плевать, сколько он там у них продержится, десять минут, или они растянут это развлечение на десять лет! Или привлеки команду Харрисона, а потом прихлопни. Вот только ты теперь не делай удивлённые глаза, Марк, я тебе всё равно не поверю, что ты не думал о подобных вещах!       - Думал, как не думать. И пришёл к выводу, что делать подобные вещи надо было раньше! Это шесть лет назад мы могли выдать Харрисона клингонам и попытаться закрыть вопрос, а сейчас они так разогнались, понастроили баз и прочего, что выдадим мы им Харрисона, не выдадим, они от своих планов уже не откажутся, а мы потеряем информацию и проекты вооружения. А привлечь потом прихлопнуть … ты можешь гарантировать, что одновременно мы прихлопнем всех? Не надо недооценивать оппонента, как сказал Джеффрис, ты их дела почитай сперва! Эти люди разгребали такие авгиевы конюшни, и то, что при этом творили … - Кримсон качнул головой. – Они полностью уничтожали одну сторону конфликта, если считали это нужным, физически уничтожали, Виктор. Они стирали с политической карты мира целые государства! И они уже почти три года на свободе, а, судя по этому кораблю с поэтичным названием, знакомы с нашими технологиями лучше нас самих. Если хоть один уйдёт, а при их сверхспособностях это вполне вероятно, будем иметь ещё какой-нибудь рухнувший звездолёт или диверсию в энергетике или ещё что, потому что именно в этом они мастера! Ты настрой Джеффриса видел?       Неожиданная смена темы заставила собеседников выдохнуть и несколько успокоиться.       - Он очень зол на что-то, я хотел даже спросить, на что.       - Вернее, на кого-то, и я тебе скажу, на кого. Джеффрис тогда кое на что глаза прикрыл, и мало того, еще и гражданские власти несколько ... дезинформировал, чтобы Харрисона нам отдали. И сделал это ради флота и только потому, что я и Роберт его уверили - с Харрисоном, Маркусом и прочими вопрос будет закрыт с учётом всех обстоятельств, тихо и без огласки. Теперь же его положение может оказаться незавидным, в случае повторного процесса его просто сдадут вместе с нами, и ты на его месте тоже не был бы в восторге от подобной перспективы. Я могу тебе гарантировать, что если еще будет теракт, второй раз он с нами сотрудничать не будет, он себя спасать начнет в первую голову! - командующий подумал и добавил. - И я действительно не понимаю, ради чего объявлять на них всепланетную охоту.       - Ты что, совсем их не боишься? – медленно проговорил Эйлер, но увидев, как резко выпрямился Кримсон, поправился. – Я не в личном смысле. Ты не боишься того, что они могут натворить, если опять пустить их на Землю? Сам же говоришь …       - Да понял я тебя, - командующий поморщился и тяжело вздохнул. – Когда мы рассматриваем вопрос, принимать ли кого-то в Федерацию, мы тоже рискуем в известном смысле. Вулканцы в три раза сильнее и во столько же раз умнее нас, дельтанцы и бетазоиды – телепаты, да и прочие есть … со своими преимуществами. И эти расы учатся у нас в Академии, работают в нашем штабе или служат на наших кораблях, и кто знает, какие планы роятся в их головах или чем там они думают.       - Но мы же не принимаем в состав Федерации расы, с которыми воевали, Марк.       - Может, такой союз дело будущего, следующий шаг, в истории Земли это бывало. Знаешь, если хоть половина того, что есть в их делах и характеристиках, правда, то они очень опасное оружие, но у нас нет иного выхода, как учиться с ним правильно обращаться. Пока мы признаём свои ошибки и исправляем их, у нас есть будущее, Виктор. Другие могут об этих ошибках не знать, но мы-то знаем, и хоть голову расшиби, а от себя не уйдем.       Кримсон смотрел на Эйлера, но у того было такое чувство, что сейчас командующий обращается не к нему, а к кому-то, кто как-будто стоит сзади. Адмирал даже машинально оглянулся, главком заметил это движение и вернулся в реальность.       - Вот Маркус применил, скажем так, один способ обращения, и результат оказался фатален для многих, для него в первую очередь. А если вместо насилия пойти по предлагаемому ими же пути? Им нужна задача, такая, которая им по амбициям и силам. Хотят работать – пусть работают, тем более, что работать-то они на нас будут, стало быть, мы их и под наблюдением сможем держать.       - Да разве этих сверхлюдей удержишь?       - Если мы решим эту задачу, считай, это оружие нам подвластно.       Командующий на секунду замолчал, а потом многозначительно проговорил.       - Нам, понимаешь? А не нашим врагам.       Собеседники совершенно одинаково присели на главкомовский стол совещаний, скрестив руки на груди и размышляя каждый о своём. Боевой настрой обоих спадал, и они чувствовали себя вымотанными до предела.       - А как в обществе посмотрят на то, что мы скрываем виновных в массовых убийствах, Марк? – тихо проговорил Эйлер.       - Так же, как посмотрели на то, что мы их уже скрыли – никак, - пожав плечами, также тихо ответил командующий. - Мы сказали обществу про 72 капсулы? Нет. Мы сказали обществу про истинные мотивы действий и личность этого виновного в массовых убийствах? Ответ опять же нет. Если ты хочешь просветить общество на этот счёт, подумай хорошенько, прежде чем действовать. Хочешь покаяться – покайся, но скажи-ка мне вот что…       Командующий, повернув голову, внимательно вглядывался в Эйлера, о чём-то раздумывая, и, наконец, сказал.       - Я ведь знаю тебя около 20 лет или даже чуть больше, Виктор Эйлер, но не припомню, чтобы тебя заботили вопросы правосудия в моральном аспекте этого понятия. Ты вполне трезвомыслящий человек, профессионал, аппаратчик с многолетним стажем, а не рефлексирующий нытик. Ты прекрасно понимал все эти годы, что на нашем уровне решения принимаются головой и никак иначе, мы просто не имеем права на другое. И я вынужден спросить тебя прямо. Может быть, я чего-то не знаю, может быть, в конфликте с Харрисоном пострадал кто-то тебе близкий. Я бы понял тогда, почему ты настроен именно так, и отстранил бы от принятия решений по нелегким для тебя вопросам. Я прав?       - В чём? – глухо спросил адмирал.       - В том, что пострадал кто-то, кто был тебе не безразличен, или кому был не безразличен ты.       Эйлеру показалось на миг, что под ногами у него вместо пола зияет пропасть. Во всём мире не было ни одного человека, который был бы не безразличен адмиралу, или кому был бы не безразличен он.       Он был абсолютно и совершенно одинок. ***       Одиночество бывает разным.       Одиночество капитана Кирка живёт … минуты две, ну пять, после чего капитан машет на него рукой или смотрит на первого помощника, и оно куда-то исчезает.       Одиночество Спока наполнено размышлениями, медитацией, звуками и образами. Его почти никогда не бывает слишком много, разве только, когда Джим один бродит по какой-нибудь планете с непонятными свойствами. Вот тогда споково одиночество потихоньку грызёт его сердце беспокойством, но пропадает сразу по поднятию на борт капитана, в каком бы он ни был состоянии.       Скотти, пока он на Энтерпрайзе, вообще не поймёт, о чём речь.       Маккой одиночества не любит, конечно, ведь вместе с ним даёт о себе знать аэрофобия, которую он лечит неумеренными дозами алкоголя. А потом приходит сожаление о том, что он давно не видел Джоанну и не уверен, что она его узнает. С другой стороны, за эти пять лет у доктора, благодаря неуёмной энергии капитана, не так уж много было случаев пострадать от этих мыслей. Можно сказать, что одиночество доктора терпимо, тем более, у него есть Джим, Спок и почти что бессмертный триббл.       Одиночество Ухуры … да ради Бога, вот уж у кого его нет, учитывая полкорабля друзей и поклонников, причём последние двое периодически меняются местами. Несмотря на свой лидерский характер, чаще всего одиночество Ухуру вполне устраивает. У неё всегда есть музыка, книги и стихи, которые ей переводит серо-красная диадема.       Павел Чехов и Хикару Сулу всегда есть друг у друга, когда они того хотят, поэтому вопрос одиночества здесь не актуален.       Одиночество Хана прежде было тотальным, наполненным глухим гневом и чем-то вроде страха. Страха себя выдать, страха за своих. Но вот уже больше двух лет оно его не посещало и вернулось месяц назад. Пришло с Меридии, связало нервы в узел и злорадно ухмыльнулось в лицо. Что, думал - больше не увидимся? И Хан понимает, что, может быть, он уже никогда от него не избавится, оно будет бессменным членом его экипажа.       Одиночество адмирала Эйлера было особым. Его пытались прогнать, а оно возвращалось. Ему задавали вопрос – что тебе от меня надо, чего ты не уходишь, а оно говорило – было, есть и буду. Адмирал искренне не понимал, чем он так провинился, почему оно от него не отстаёт.       Строго говоря, одиночество в смысле отсутствия семьи было общей проблемой тех, кто работал в космосе.       Кто-то, как Джим, Дэвид Теннант или Павел, да и многие другие, грезили этим космосом, упорно шли к цели, пили его большими глотками и никак не могли напиться. В их сердцах не оставалось места для других долговременных привязанностей – звёзды забирали всё. И, посвятив им полжизни, они возвращались на Землю с привычками старых холостяков, которым к тому же безмерная глубина неба над головами заменяет манящую глубину женских глаз. Названия звёзд и планет они знали гораздо лучше имен тех, с кем периодически оказывались в одной постели. Даже если какие-то отношения, кроме постельных, и завязывались, они приходили к своему логическому концу прежде, чем заканчивались приготовления к свадьбе – нужно было бы иметь слишком много терпения, чтобы соперничать со всей Вселенной.       Кто-то, как Александр Маркус, в молодости пытался создать семью, но быстро убеждался, что работа в космосе и семья совместимы плохо, и прекращал этот фарс сам.       У кого-то вроде бы всё складывалось лучше. Встретить свою судьбу можно даже в космосе, и Звёздный флот старался не разделять супругов, вот только этот опасный и непредсказуемый космос мог враз забрать одного из них, как забрал Джорджа Кирка, или даже обоих.       Особняком стояли такие, как Альфред Каплан – жена, две дочери и трое внуков в достаточной степени свидетельствовали о том, что чем меньше зацикливаешься на этих сверкающих, как глаза волшебницы Кирки, звёздах, тем меньше грозит тебе одиночество.       Но если и не было жён и детей, то были родители, братья, сёстры, друзья, любовницы или любовники, приятели и просто знакомые, с которыми хотелось поделиться мнениями и эмоциями. Почувствовать так нужное тепло обычных человеческих отношений, без которых люди, как бы далеко от Земли не ушли, обходиться не научились.       Адмирал Виктор Эйлер, умный и образованный человек, обладатель отличной памяти и непревзойдённой логики, хорошо знал, что такое мнения и был иногда прекрасным собеседником, но абсолютно не понимал, что такое чувства, как и зачем ими обмениваться. На этом месте его существа было большое тёмное пятно. Хуже всего было то, что он видел, что чувства обходят его стороной, что он лишён того тепла и счастья, которое они просто и легко дают другим, и ему было больно от этого. Когда-то давно было больно, потом чаще было больно другим, чтобы не было больно ему.       Ах, так? Нет чувств у меня, значит, их нет ни у кого.       Любовь? Да нет никакой любви, секс есть, а любовь не более, чем зачем-то придуманная людьми сказка и нытьё.       Самопожертвование? Вот тоже глупость какая. Нет, ну если вы хотите так бесполезно закончить своё существование, то я могу только руками развести.       Нежность, ласка, сочувствие? Тьфу, противно. Вы офицеры или дети в песочнице?       Вера? Я думал, вы выросли из возраста, когда верят в любовь, благородство и прочее.       И так далее.       Он считал себя вполне защищённым этим своим цинизмом, не замечая, что он уже давно вмешивается в принятие решений. Бывало это нечасто, но когда он сталкивался с эмоциями и страстями, отрицание чувств, переплавившееся по законам психологии в ненависть к ним, огнедышащим драконом внутри него вставало на дыбы.       Если бы он сейчас попробовал честно ответить на вопрос командующего, он был бы вынужден сказать нечто вроде: «Я смертельно ненавижу Харрисона, ненавижу за то, что у него есть те, ради кого он порвёт всем глотки. А у меня нет, никто ради меня никого рвать на части, рискуя собой, не хотел! Никогда». Но Эйлер, отрицая само её существование, не пытался никогда разобраться в природе этой ненависти, поэтому ответил совершенную правду.       - Нет, Марк, такого не было. Никто близкий мне не пострадал от Харрисона.       - Раз ты так говоришь, я тебе верю, - Кримсон подумал немного. – Вот что, на неделю берём тайм-аут, я поразмыслю ещё и ты поразмысли. То, что ты сказал об обществе, тоже верно. Пока никаких действий предпринимать не будем, это приказ.