Заставь меня улыбаться

В этом помещении всегда дурно пахло дурманом и гниющими цветками мака. Такой запах был тошнотворным для любого другого человека, кто не связан с наркотическими веществами, но здешние обитатели или хотя бы завсегдатаи давно не представляют себе жизни без овевающей их плотной завесы цвета молока. Дым от неподвижной опиумной курильницы плавно течет вверх ровной непрерывной струйкой. Хель пытается вспомнить, согласно какому закону дым ведет себя именно так, попутно убеждая себя в том, что никак не связана с чужими зависимостями. Ее изгрызало жадное желание обладать, которое никак не соотносилось с ее реальными возможностями. Ею повелевала глупая иллюзия всемогущества и вседозволенности, которой она тешила себя в последнее время, начиная от встречи с Сиэлем и заканчивая текущим моментом, растекающимся в вечности. Знакомая змееподобная усмешка — единственная реакция, которую Хель получает после рассказа, который никто не слушает, но все с сочувствующим выражением лица делают вид, что им не плевать. Почему-то люди начинают слушать тебя только тогда, когда ты умираешь, а Хель пока что была в добром здравии. Не считая зависимости, что так неожиданно постигла ее в столь юном возрасте. Для Лиу выгоден такой клиент. Пока глупая девчонка изливает душу, поглощенная собственным безволием и обласканная лучшими его чансань, он единственный внимательно слушает несвязный бред, с паучьей ловкости вытягивая из паутины ценных бабочек — фактически доносы на Фантомхайва и Транси. Дурочка ничего не понимает, находясь под сладостным действием опиума, после мало что вспомнит, но это и нужно Тао. Ему лишь нужна зависимость Хель и ее знания. Пока они есть, Лоулайт будет возвращаться к нему снова и снова, повествуя все новые подробности из жизни собачонок королевы. Лиу терпеть не мог нытья, но еще больше он ненавидел англичан. Ради того, чтобы раскрошить этого колосса на глиняных ногах, он был готов на многое, и наблюдение за деградацией малолетней наркоманки — меньшее, что он сделает для этого. К опиуму приходят за мнимым исцелением, и Хель наивно полагала, что ее путаница в жизни — нечто невероятно разрушительное. Подростковый максимализм свел ее с самым простым способом избавиться от одного наваждения, заменив его другим. Глупость, легкий эмоциональный отклик на заботу и придуманное ею самой отчаяние разрушали привязанность к графам, высоко именуемую чувствами, чтобы возвести новую одержимость в этот раз с совершенно неожиданным выбором. Несложно влюбить в себя того, кого ты снабжаешь дозой желанного успокоения. Время от времени Хель несла откровенную чепуху про временные ветки и рамки, про закон литературной симметрии, но Лиу не вникал в это и не хотел. Все, что ему нужно было от девчонки, он получал сполна. Графу она лгала о том, что нашла себе место в закрытом женском образовательном пансионе, в который нельзя было попасть кому-либо постороннему, а тем более мужчинам — алиби ушлый азиат ей также обеспечил, пойдя на сговор с заведующей одного из таких заведений. Расписание было проработано идеально — после употребления Хель день находилась в доме Лиу, переживая последствия отхода, чтобы потом на несколько дней вернуться в поместье Фантомхайв. Когда отсутствие опиума начинало ее ломать, она вновь возвращалась к Тао, и все начиналось сначала. До начала иссыхания организма пройдет еще много времени — год или полтора точно. Этого будет более чем достаточно для того, чтобы построить на добытых сведениях в этот раз уже безупречный план полного разложения сначала компании «Фантом», а потом и деструкции всей экономики Великобритании. Подобные мысли всегда вызывали у Лиу едва ли не ментальный оргазм, чего не скажешь о времяпровождении с распадающейся личностно девчонкой. Ранее судьба Хель принадлежала спасению тех, кого она любит. Теперь Хель принадлежит наркотикам, а они, в свою очередь, тоненькой ниточкой подводят Лиу. И уж он-то лучше кого-либо еще знает, сколько отдаст Лоулайт за полчаса полного расслабления в объятиях рук с паучьими пальцами, что врываются ей под кожу, плотно сжав мертвой хваткой ее память. Самой темной ночь оказывается перед рассветом, но эта тьма, кажется, пока что не имеет пределов. ___ — Похвально, что женщина делает успехи в самообразовании и самосовершенствовании, не так ли, граф? — Финниан, уже прослышавший об успехах Хелены в пансионе, улыбался, глядя на присутствующих. Бард оставил это без комментариев, а Мейлин лишь рассеянно кивнула. Очевидно, она не слишком понимала, как реагировать на подобные слова, будучи женщиной в такое непростое для них время. Сиэль только кивнул в сухом раздражении. Хелена сегодня должна была приехать и даже назначила ориентировочное время, но, как всегда, опаздывала. Мальчишка изнывал от тоски, какая бывает при заверении себя в исключительности кого бы то ни было. После долгого самоанализа юноша пришел к выводу о том, что заверение было порождено тщательно маскируемым чувством одиночества. Когда ты одинок, хочется вцепиться хоть в кого-нибудь, кто ответит тебе тем же без корыстных замыслов. Вряд ли до него дойдет, что эта особа не в состоянии испытывать серьезные чувства — слишком юна, слишком глупа и несостоятельна. — Ваша эпоха чрезвычайно ограничена стереотипами, — задорный голос прервал размышления Фантомхайва. Раньше при долгом отсутствии Хелена встречала его объятиями, но теперь лишь вальяжно пристроилась в кресле напротив Сиэля. Внешне она никак не изменилась — те же мальчишечьи обличье и одежда, тот же шарф в черно-белую полоску и энергичная вихроватость. Внутри, кажется, все то же самое. Да и что могло измениться за несколько дней? Граф только встряхивает головой, отвлекаясь от подобных мыслей, и беззлобная усмешка соскальзывает с его губ. — Ничего не расскажешь? — он пристально смотрит на нее, вызывая на откровенные разговоры. Ничего необычного — их старая договоренность честно говорить обо всем насущном, всем, что тревожит и бередит старые раны подсознания. Хелена лишь пожимает плечами, плавной волной качнувшись, и стаскивает шарф. — Ничего интересного. Банальная школа, только с железной дисциплиной и, увы-увы, необходимостью носить платье с корсетом. Утром молитва. Перед сном молитва. Себастьян, не заваришь ромашку? Демон видит ее насквозь, она знает это. Изгаженная демоническим договором душа наслаивается на разлагающееся тело и павшую моральную ценность. Однако этого он не скажет — не имеет права, пока Хелена находится под опекой другого демона. Она просчитала и это, потому сейчас улыбалась не с ядом, а с мягким пониманием ситуации. Бедняжка. Наверное, беснуется от осознания того, что Хелена с самого начала знала всю историю и теперь бессовестно вертела окружающими в угоду своей цели. Она, как известно, оправдывает средства, а в средствах Лоулайт в последнее время была неразборчива. Казалось, Хелена раскололась с тех пор, как она собственноручно застрелила человека, но истинные причины покоились глубже. Если бы Гробовщик рассказал Сиэлю о так называемых «зеркальных», то он бы понял все сразу. Его грязь ведет за собой грязь второго участника цепи, приумножается и возвращается сполна. Если бы Гробовщик рассказал это Хелене, она бы наверняка отказалась от плана тут же и самоудалилась бы из этой версии Вселенной, чтобы Сиэля, наконец, встретила лучшая жизнь. Однако Гробовщик хранил тайны лучше всех в Лондоне, а Хелена и понятия не имеет, на какое дно утягивает Сиэля. Вместо этого она совершенно ни о чем не думает, чирикая на отвлеченные темы за чашкой ромашкового чая. Фантомхайв окончательно убеждает себя в том, что ничего не изменилось — он все так же убежден в своей к ней привязанности, она все так же беззаботно не думает о своих с ним якобы серьезных отношениях. — Что там у нас в культурной программе, кстати? Есть новости с полей, ради которых можно прихватить тебя в потрясное приключение? — Хелена склоняет голову набок в жесте, выражающем любопытство. Она несколько сбилась с хода событий в последнее время по неочевидным для окружающих причинам и теперь активно восстанавливала ткань повествования в проседающей памяти. — Граф Транси скоро организует бал и потому разослал приглашения, — мрачно заметил Сиэль, потирая пальцами лоб. Его от нервного напряжения в последнее время частенько разбивала головная боль. Алоис был одной из причин этой боли. — О! Здорово, — Хелена неожиданно улыбается вновь, очевидно, воодушевленная подобной идеей, чего о Сиэле не скажешь. И тут же выдает нечто, совершенно неожиданное для нее: — И приготовьте мне что-нибудь нарядное! Пожалуйста! Не надо на меня так смотреть, это все-таки важный прием. Лоулайт ловит на себе «перекрестный огонь» из взглядов и невольно прикрывает глаза. Ее зрачки все еще были незначительно расширены, но о признаках употребления в этом веке пока мало кто знает, и это ее не выдаст. Окружающих больше волновала ее неожиданно проклюнувшаяся покорность правилам викторианской эпохи. Не о том им надо было думать.