Спой чего-нибудь....

Три страны сидели у костра и молчали. Россия вообще достал свою любимую фляжку, которая никуда не делась, и пару раз жадно глотнул из неё водки. Ну а что ещё могло быть в походной фляжке Брагинского? Не чай же? Молчание затягивалось. Северные страны, потеряв весь свой задорный пыл, мирно сидели перед Англией. Брагинский с абсолютно пофигистичным видом закопался в свой шарфик и смотрел на огонь. Гитара стояла рядом, обиженно поблескивая лакированным корпусом. Канада сделался полупрозрачным и уткнулся в своего верного медведя, не торопясь что-либо предпринимать. Англия с беспокойством смотрел на внезапно поменявшиеся страны и иногда поглядывал на кусты, в которых продолжали шифроваться остальные страны. Молчание затягивалось. Первым не выдержал Англия. — Чего молчите? — поинтересовался он, пытаясь изобразить приветливую улыбку. Вышло кривовато. — А чего говорить? — пожал плечами русский, вынырнув ради этого из своего шарфика. Канада тоже поднял голову и, улыбаясь, кивнул. Всё типично, но вот только после того, как Артуру «посчастливилось» увидеть этих ребят другими, такими их видеть уже не хотелось. — Ну… можете спеть, — предложил Кёркленд и понял, что спалился. Причем спалился жестко. Россия смотрел со скрытой злостью. Вроде бы та же спрятанная за шарфом улыбка (хотя Англия в этом сомневался), но вот смотря в глаза, можно было понять, что Иван был зол. Англия не мог смотреть в эти глаза и перевел взгляд на Канаду. Тот не улыбался, и лишь недовольно и, даже как-то насуплено, смотрел на Артура. — Э… я что-то не то сказал? — попытался исправить ситуацию Кёркленд, но увы. Не на тех нарвался. — Я так полагаю, там еще и остальные, — даже не спрашивая, а как бы констатируя факт, произнёс Россия. Канада с интересом посмотрел в нужную сторону. — С чего вы взяли? — попробовал возмутиться Великобритания, но ироничный взгляд русского быстро перебил все возражения. Страны-партизаны, сообразив, что их раскрыли, принялись поочередно выбираться из снежного плена к теплому костру. У некоторых — это было искреннее счастье. Последними выползали страны Оси. Всех вновь прибывших Иван оглядел недобрым взглядом. — И кто это был? — как бы невзначай поинтересовался он, когда все расположились на местах. Все озадаченно переглянулись, не поняв сначала, что он имел в виду. — Кто такой добрый решил оставить меня одного? — озвучил Иван полную версию вопроса, внимательно смотря при этом на Америку. — Ну, я! А что? Не нравится? — решился Пруссия взять на себя ответственность. Он понадеялся, что за отсутствием у России любимого краника он переживет сию наглость и будет даже живой… Россия изобразил удивление. — Неужели? — Ну, ты же мой самый лютый враг! Как я мог упустить такую возможность. Это же Великий Я! — продолжал наглеть прусс. Русский хмыкнул. — Враг навсегда остается врагом? — как бы невзначай поинтересовался он со своей обычной улыбкой, зорко глядя на страну. — Да. А что? Захотелось песенку исполнить, а мешаю? — решил поиздеваться Байльшмидт, не понимая, кто его за язык тянет. Брагинский ухмыльнулся ещё шире, чем улыбался. — Это не он. Это — я, — решил прикрыть брата Запад, переводя прицел на себя. — Если хочешь что-то сказать по этому поводу, то говори мне. Россия, не прекращая ухмыляться, поднял стоящую рядом гитару. Ну, вот дернул его кто-то это сделать. А он почему-то не мог уже ничего поделать. Гитара радостно приняла новую мелодию. Как с утра набежали тучи, А теперь светит месяц ясный. Горько плачет краса-Маруся, Только это теперь напрасно. Парень статный, хмельное лето, Да под осень пришла повестка, Сколько песен об этом спето, Нахрена же такая песня? Брагинский, не прерывая свой ухмылки, разом запел, смотря на немцев всё тем же злым взглядом, который постепенно загорался словами песни. Даже само выражение лица Ивана менялось под неё, придавая ему жизни. Вместо тех скованных и размеренных движений пришли спонтанные, совершенно случайные движения плечами, головой. Звёзды светят, девчонка плачет, А парнишке другое снится: Автомат да вагон удачи, Чтобы бой, чтобы ветер в лица, Чтобы он да удар пропустит Не бывало еще ни разу. Завтра встанет, да песню в зубы, Мать обнимет и прыгнет в газик. Иван почти не пел, он будто бы рассказывал. Громко, немного пафосно, с той устрашающей ухмылкой, глядя прямо на Германию с Пруссией, которые непонимающе переглянулись. Им пока непонятно такое поведение русского, и вообще сам русский им был непонятен. А Иван продолжал наигрывать песню, исполняя её вроде бы и немцам, да только как-то на это было не похоже. И другие поэтому тоже недоумевали, кому же пел Россия? И вместо прощанья махнув из окна загорелой рукой Рванется туда, где в дыму и слезах начинается бой, Где звезды горят вместе с небом, от дыма не видно ни зги, Где за лесом речка, за речкою фронт, а за фронтом враги. Ухмылка становится шире, а глаза братьев расширяются. До них медленно, но верно доходит смысл песни. Точнее, её основная идея. По крайней мере, так они думали. До следующих слов, которые пояснили ситуацию сразу всем. Враг навсегда остаётся врагом, Не дели с ним хлеб, не зови его в дом. Даже если пока воздух миром запах, Он, хотя и спокойный, но все-таки враг. Если он, как и ты, не пропил свою честь, Враг не может быть бывшим, он будет и есть. Будь же верен прицел, и не дрогни рука, Ты погибнешь, когда пожалеешь врага. Русский ухмылялся, смотря, на окружающие его потрясённые лица стран. Уже предвкушая дальнейшее их поведение, он играл не прерываясь, как всегда любил. Как его учили. А Людвиг с Гилбертом, понимали, что поет он про них, да не им. Автомат, да вагон удачи, Только парень опять не весел… Письма ходят, девчонка плачет, Добавляя куплеты в песню. Уже год идет наступленье, И пылают чужие хаты, Враг бежит, но что интересно, Что похожи вы с ним как братья. Все понимают, о какой войне поет Иван, и вспоминают те события, воскрешая в памяти образы прошлого. А Брагинский меняет на последней строчке выражение лица, заменяя ехидную улыбку на грустную. Но тут же она становится мечтательно-радостной, а Россия, кажется, перестал видеть своих врагов. Как и ты дрался с пацанами Со двора, руки разбивая, Провожали его ребята, И девчонка его, рыдая, И обидно, что случай дался б, Он бы бил бы тебя с лихвою — Коль однажды врагом назвался, Будь хотя бы врагом-героем. Короткая пауза, в которую, однако, уместилось столько мыслей, что не перечесть. И разные, совершенно разные по направлению и характеру, они заполнили голову, заставив задуматься, анализировать и просто видеть. И вместо проклятий ему посвящая живые стихи, Смеешься о том, что не смерть бы, а водку из этой руки. Дрожит в амбразуре закат, и ухмылка ползет по щекам, Как славно бы выпить сейчас по сто грамм таким лютым врагам… Людвиг, успевший уже передумать кучу всего, смотрит на Брагинского. А тот улыбается весело, широко, но с затаенной горечью. Ведь может он сейчас «рассказывал» ту самую правду, да только кто бы его сейчас понял? Враг навсегда остаётся врагом, Не дели с ним хлеб, не зови его в дом, Даже если пока воздух миром запах, Он, хотя и спокойный, но все-таки враг. Если он, как и ты, не пропил свою честь, Враг не может быть бывшим, он будет и есть. Будь же верен прицел, и не дрогни рука, Ты погибнешь, когда пожалеешь врага. А рядом с братом выныривая из собственных мыслей «очнулся» прусс. И, смотря на снова поменявшуюся улыбку Брагинского, да в купе со словами, хотел уже возмутиться и даже открыл рот. Но ставшее вмиг серьезным выражение лица Брагинского и новые слова, заставили его оставить собственное мнение при себе. Это присказка, а не сказка, На войне горе воет волком. Слово «лирика» здесь опасно, Тот, кто ноет, живет недолго. Казалось, остальные тоже вернулись в этот мир и продолжали наблюдать то ли за словами, то ли за Иваном. Дан приказ — он оборонялся, В темноту по тебе стреляя, По горам ты за ним гонялся, По себе его вычисляя: Снова ехидная усмешка со стороны исполнителя и возмущенное сопение со стороны врага. Те же жесты, одни привычки, Боже, может и вправду братья? Не убить — самому не выжить, Ох, придти, расспросить бы батю… Брагинский с интересом наблюдает за странами, особое внимание, уделяя «обвиняемым». Которые, несмотря на привычную отстраненность, сейчас показывали свои чувства. А в прицеле дрожало небо, Слез не пряча. И бой был долгим. Жаль, что он тебе другом не был. Ты сильнее. И, слава Богу. И снова улыбка. Привычная, затаённая, которая вписывается в запутавшуюся паузу мелодии, которая через мгновение заполнила её вместе с важными словами. И ни гордости, ни похвальбы, обычная констатация факта. И вместо молитв к небесам посылаешь последний патрон — На память о том, кто был честен и смел, но назвался врагом. Ну, вот и закончилась песня, и, в общем, закончился бой. Ну что же ты грустен, приятель? Теперь твоя, правда, с тобой… Враг навсегда остается врагом, Не дели с ним хлеб, не зови его в дом, Даже если пока воздух миром запах, Он, хотя и спокойный, но все-таки враг. Если он, как и ты, не пропил свою честь, Враг не может быть бывшим, он будет и есть. Будь же верен прицел, и не дрогни рука, Ты погибнешь, когда пожалеешь врага.* А страны, наконец, поняли, для кого пел русский.