Спой чего-нибудь....

От автора: Мне все больше это напоминает не драббл, а мини-фанфик… Иван сам себе удивлялся. Обычно в присутствии других он был более сдержанным, да и петь он не то чтобы не любил, скорее не привык петь для кого-то, кроме себя. По крайней мере, вот так, выставляя эмоции напоказ. Он не понимал, что с ним происходит. То ли замерз, то ли наоборот перегрелся в ярком проявлении людских качеств остальных стран. И это ему не нравилось. Он не хотел показывать свои мысли и эмоции, боясь, что всё это укажет на его слабости, и другие сразу же рискнут этим воспользоваться. Решив немного охладиться и подумать, русский отложил гитару и, поднявшись, пошел в первом попавшемся направлении. Страны, вышедшие из временной культурной изоляции, поступили каждый по-своему. Кто-то вскочил, кто недоуменно переглянулся, а кто-то просто посмотрел. — Ты куда собрался? — грозно спросил Людвиг, неотрывно смотря на Брагинского с подозрением. Тот обернулся и ответил: — Прогуляюсь. — И больше не вернешься? Оставишь нас тут замерзать? — хмыкнул ариец, не отрывая взгляда. — Могу оставить свои вещи, что бы ты был уверен, что я вернусь, — ехидно предложил Иван, глядя со злостью на источник его торможения. — Оставляй, — удовлетворенно произнес Германия. Русский чертыхнулся, произнес явно не литературное слово себе под нос и подошел к лежащей гитаре. Подумав, положил рядом перчатки. Посмотрел на Германию. Увидел заинтересованность и неодобрение. Фыркнул. Снял шарфик, сложил и положил к печаткам. Заметил заинтересованность у других стран и смягчившиеся, но всё ещё суровые и недовольные черты лица Людвига. Еще раз произнеся про себя несколько непечатных выражений, решил, чтобы наверняка то оставлять все… Выложил по порядку телефон допотопной модели с черно-белым экраном, а затем туда же швырнул свою неизменную фляжку. Подумал и, сняв куртку, швырнул к вещам, оставшись в одной рубашке. И, не глядя, развернулся и ушел куда глаза глядят, проигнорировав ошарашенные страны. День продолжался.

* * *

Оставшиеся страны сидели пятнадцать минут. Потом полчаса. Затем час и два. После того, как прошло ещё полчаса, они забеспокоились. — Слушайте, а он случаем не замерз? — поинтересовался у коллектива Франция, поочередно оглядывая «высокое» собрание взглядом. — Да не должен, вроде… — неуверенно произнес Пруссия, озадаченно поглядывая на вещички Брагинского. И тут как назло поднялся ветер и начался снег. Пока не сильный, но уже вполне себе колючий. — Он всё-таки вырос в таких краях, — поддержал идею Хонда, пододвигаясь поближе к костру и радуясь теплым шерстяным носочкам. Страны согласились с таким аргументом, но еще через полтора часа не выдержали и отправились на поиски «чертового русского».

* * *

Венециано как-то незаметно отделился от Германии и теперь бродил непонятно где, чуть ли не хныча на весь лес. В общем-то, дорогу обратно он знал, но возвращаться почему-то не спешил. Всё-таки сидеть у костра одному ещё более скучное занятие, чем таскаться в поисках пропавшего Ивана. И то, что у костра по идее остался Канада ещё ничего не значило. Через некоторое время, когда Италия уже почти выбрался к какой-то заснеженной степи, до него донеслось едва слышимое пение. Голос был хриплый, часть букв заглушалась, как будто человеку было трудно произносить слова. Подобравшись поближе, Венециано с удивлением принялся искать поющего, но не находил его. Когда же он определил, где находится поющий, то сначала онемел. Затем разглядел и с удивлением рассмотрел человека. А после, неуверенно двинулся к нему, прислушиваясь к словам песни и вникая в их смысл. И просто удивлялся этому человеку.

* * *

Россия забрался действительно далеко. Сначала он бродил, размышляя о своем поведении, а затем решил, что чтобы больше так глупо не подставляться, надо просто спеть столько песен, пока не устанешь. Да таких, чтобы эмоции выплеснулись наружу и больше не проявлялись при других. И Иван, бродя, пел и пел. Он давно замерз, пальцы едва его слушались, а зимний холод пробирал до костей, но русский упорно шастал по лесу, не горя желанием возвращаться обратно и предпочитая замерзнуть насмерть. Будто Мороз бы ему дал… Почти превратившись в ледышку после нескольких часов такого блуждания, Россия решил передохнуть. Тем более, впереди показалась пустошь, да и снег начал свой неспешный танец, медленно опускаясь на землю. Решив расположиться у края пустоши, Брагинский привычно отыскал дерево поздоровее, сугроб поглубже и привычно расположился под деревом, смотря в снежную даль. И снова запел уже давно охрипшим от мороза голосом с горлом, которое по ощущениям было едва ли не под завязку набито снегом. В таком виде его и нашел Венециано, не спеша приближаясь и смотря на русского. А тот смотрел грустными глазами продолжая петь...

* * *

Немного поговорив и договорившись друг с другом, обе страны пошли обратно. Венециано шел настороженно, но в тоже время он выглядел счастливым. А вот Иван выглядел как обычно равнодушным. Смерзшиеся и покрытые инеем волосы показывали, сколько русский на самом деле бродил, а превратившаяся в «непробивайку» рубашка, скованная ледяным панцирем, показывала, что и русские могут замерзнуть. Возле костра никого не было, кроме Канады, который методично подбрасывал из новой кучки дров полена в костер. Увидав Ивана, Канада надолго застыл в удивлении. Буквально через пять минут собрались и остальные, так как условное время выделенное на поиски подошло к концу. Все были недовольные, замерзшие и постоянно жалующиеся, но, вынырнув к костру и увидев скульптурную композицию с гордым названием «Россия свежезамороженный», тут же затихали, наблюдая сие нерукотворное творчество. Вокруг непоколебимой статуи носился Италия, что-то воспроизводя и что-то творя. Страны подошли к костру, облепив пространство возле него дружным коллективом. Италия, распихав Гилберта с Людвигом, усадил между ними Ивана, несмотря на недовольство первых. Россия не сопротивлялся, послушно усевшись в своей «ледяной» броне куда ему указали. Точнее, куда его просто оттащили за руку. Иней на волосах потихоньку начал таять, заливая лицо Брагинского талой водой. Рубашка тоже потихоньку отогревалась, постепенно доходя до состояния мокрой тряпки. Все сидели молча и наблюдали за Иваном, который никак не реагировал на происходящее и даже не улыбался привычной улыбкой, и Италией, который носился вокруг него, что-то тому рассказывая. Через пару минут в руки русскому ткнулась непонятно откуда взявшаяся тарелка с пастой. Все переглянулись и тут послышалось властное: — Ешь! — все аж вздрагивают от удивления, так как это говорил Италия. Да ещё и кому! Самому России. А что Россия? Взял так же непонятно откуда взявшуюся вилку и принялся есть. В общем, страны тихо офигевали. У них было чувство, что пока они бродили, где-то мир поменял свое состояние на «свихнувшееся». Посидели еще некоторое время. Теперь Брагинский напоминал человека, купавшегося в море, причем в одежде. Только лицо не соответствовало. — Ты хорошо себя чувствуешь? — ласково уточнил Италия у России, но страны уже не удивились, просто следя за развитием событий. Брагинский кивнул, как… просто кивает. — Помнишь, что ты мне обещал? — так же ласково продолжает итальянец, Иван, на пару мгновений задумавшись, кивнул. Радостный Италия подлетел к вещам Брагинского, откопал гитару и преподнес владельцу. Иван, доев, взял инструмент и пару раз провел по струнам, слушая их. Затем кивнул и посмотрел на Венециано. — А сейчас, — обратился Италия к честному собранию, — все так же дружно, как и до этого, молчат. Того, кто будет мешать музыкальному творчеству, я лично закормлю пастой. Диетической, — пригрозил он, пристраиваясь возле Людвига. Иван всё с тем же равнодушным видом принялся играть мелодию и через некоторое время закрыл глаза, а затем и запел не видя никого вокруг. Слетают на плечи обрывки несказанных слов. Банален и вечен, сюжет, к сожаленью, не нов. Так единодушно над этим смеется свет: Ты мне очень нужен, а я тебе вовсе нет. Страны замирают и внимательно слушают этот хриплый голос, который, тем не менее, не потерял своей неотразимости в исполнении. Скорее, даже наоборот, придал песне некого шарма, которого в обычной ситуации было бы добиться сложно. Даже сейчас этот голос мог выделять слова, создавать атмосферу и просто представлять песню в выгодном свете. Искусство притворства с досады постиг я давно Ведь это так просто — смеяться, когда не смешно, И вместо проклятий придумать приветствий вязь, При виде объятий осколками слез давясь. Не таясь, не притворяясь, не обманывая. Горечь в словах была настолько явной, что кто-то даже вздрогнул. Сейчас каждое слово выводило своего исполнителя на чистую воду, срывая все слои масок, обнажая чистые эмоции, закованные в слова и музыку, которые нещадно стремились вперед. Сердце бьется, словно в клетке мышь, Лезет в уши тишина. Полночь рвется, рядом ты стоишь, Словно призрак из плохого сна. Затихший Венециано с упоением слушает мелодию вместе со словами, вспоминая ту часть, что уже слышал там, у пустоши, когда только обнаружил замершего, но все ещё поющего эту песню Ивана, который едва ли не плакал. Он уже не мог плакать… Вот спрятаться мне бы и сердце закрыть на засов. Уставилось небо глазами испуганных сов. И времени кости я в злобе иду ломать. Я жду тебя в гости, а ты не придешь опять. Сначала тихо слова доносились до итальянца, но с каждой секундой, с каждым шагом через снег они становились всё разборчивее. Мелодию так сразу не угадать, не разобрать, и лишь напев ветра создает какой-то ритм для странной песни. Поворот — и впереди виднеется дерево и невзрачный силуэт на его фоне. Италия нерешительно направился в ту сторону, с каждым шагом черты становились все чётче, и Феличиано различил Ивана, сидящего и поющего странную песню. Я так лицемерен, рецепт очевидно-простой — С той девочкой нервной, кого я считаю сестрой, Улыбки как листья растут на моих губах, Но все ж от убийства меня отделяет шаг. Он ещё не видел приближающегося парнишку, да и не важно Брагинскому это сейчас. Забыв обо всем, он пел для того, чтобы выговориться, чтобы выплеснуть эмоции и снова залезть в ледяную броню отстраненности и безразличия. Почти в ту же, что сковала его одежду и тело. Красным светом что-то бьет в глаза, Небо ядом пролилось. Под рассветом крови полоса… Слава Богу, просто не сбылось. Он поднял глаза и едва смог различить движущуюся к нему фигуру. Глаза слезились, но они давно уже высохли от ветра, бьющего в лицо, а если и было что-то ещё в этих глазах, то оно превращалось не в мокрые дорожки слез, а в смерзшиеся кусочки льда и инея. Италия подошёл ближе и с тихим ужасом принялся рассматривать застывшую одежду и побелевшие волосы. И только то, что Брагинский — это страна, помогало Ивану жить. Но как бы ни хотел Италия что-нибудь сказать, ужаснуться, он просто не мог ничего вымолвить, потому что, несмотря на свое состояние, Брагинский продолжал петь, всё также приглушая часть букв, хрипя, но напевая, ведь иначе было бы еще хуже… Продолжу, прощаясь, беспочвенный наш разговор — Не водится счастье в колючках скандалов и ссор. В болотах истерик оно не живет совсем, Ты можешь не верить, но это известно всем. Они смотрят друг на друга. Совершенно разные, непонятные друг для друга, они пытались понять, почему так вышло. И не находили ответа. Может, просто так сложилось? И кажется, что последняя фраза специально адресована Италии, ведь именно на этих словах Брагинский пытался улыбнуться, но только слегка кривит губы в едва заметном порыве. Заледеневшие губы и мышцы не желают слушаться своего хозяина и выполнять вроде бы простые движения. Италия в непонимании мотнул головой, пытаясь понять… Но у него это не получается. Он просто не привык так глубоко задумываться. А Иван, поняв, что его не поймут, продолжил петь без музыки, которая будет звучать позже, у костра, под эту же самую песню… И пускай дальнейшие строчки пробуждают лишь его воспоминания, но он не собирается их утаивать, ведь каждый видит свое «кино». Талантом провидца мне грустное счастье дано: Читая по лицам, я вижу дурное кино. Истерзанна визгом и ревностью бита в кровь, Издохнет как крыса, придуманная любовь. Даже не улыбка, оскал появился на лице русского, который снова перестал обращать внимание на слушателя, смотря в небо и вспоминая всё, что приносила для него эта последняя строчка. Столь близкая, привычная и совершенно правдивая. Сердце бьется, словно в клетке мышь, Хлещет варево из слез. Полночь рвется, рядом ты стоишь… Подождать немного — не вопрос.* И снова как для него слова. Италия слушает затихающий голос, медленно к нему приходит осознание и понимание, и он решается. Решает убедить Брагинского петь почаще, чтобы начать понимать загадочную русскую душу…