Спой чего-нибудь....

А в настоящем песня также закончилась и наступила пауза, в которой можно было услышать лишь дыхание стран, потрескивание костра да легкий напев холодящего ветра. Более-менее отогревшиеся пальцы перехватили гриф, сжимая струны в привычных аккордах с такой силой, что казалось ещё немного — и струны сами запоют собственную песню. Русский не открывал глаз, его лицо не выражало эмоций, ему неважно, что сейчас происходит. Он пообещал Италии, что когда они вернутся и отогреются, он сыграет не менее двух подобных песен, которые покажут его чувства и смогут рассказать о нём. Помимо этого уговора было еще несколько тайных пунктов, но мы в корыстных целях не будем их озвучивать сейчас. Сейчас в перерыве Иван давал пальцам небольшой отдых, мысленно перестраиваясь на новую песню и стараясь не замечать текущую за шиворот воду и совершенно мокрую рубашку. Пауза казалась совершенно уместной и как бы возвещающей о конце песни, да и «музыкального» творчества в целом. Но Италия, обведя заинтересованным взглядом страны, остановился на России, сменив выражение лица на удивленное. — Ива-а-а-а-ан… — протянуло чудо, понимая, что с закрытыми глазами, его мордочки не увидеть. И протянул-то так жалобно и просяще, что все как один обратили взгляд на «слепого» Брагинского. Тот, приподняв голову, начал играть новую мелодию. Немного отогревшееся горло уже воспроизводило постоянные звуки, которые не пропадали. Да и хрипота понемногу пропадала. Сам Россия чувствовал все эти изменения, но не обращал на них внимания. Раз обещал — значит сделает! Если выпит сомнений сок, По рукам пробегает ток, На губах, в вопросе открытых, Ядовитый пророс цветок! Начинается песня тихо, но в и так стоящей тишине достаточно громко, чтобы каждый услышал и снова принялся с интересом наблюдать за уникальным процессом раскрытия страны в обществе. В час, когда границы размыты, Дух и плоть легки на подъем. Если дом тебе не защита — Выйди ночью, встань под дождем! Напоминание происходящего, только вместо дома — поляна, а вместо дождя и ночи — снег и сумеречный лес. Как и предыдущая песня — эта песня совершенно ничего не утаивала, и все слова казались честными, искренними настолько, что ты верил им просто потому, что они звучат. Посмотри в ночь глазами чужими, Назови, назови лишь одно имя, Отражая тоску и сушь В зеркалах придорожных луж… Не выдерживая, исполнитель открыл глаза, смотря в который раз в небо, через несколько секунд перевёл взгляд на страны и, не выдержав, снова скрыл глаза за веками. Слишком сложно видеть перед собой то ли врагов, то ли друзей, вместо всплывающих видений дома, родных улиц, лиц, по которым неизменно тоскуешь, оставшись один… Коль дорога твоя длинна, Сердце вскрыла ножом весна, Выбрось все, что прежде ты помнил, На границу яви и сна! А сердце так и торопилось доказать, что ждет той самой весны, отбивая безумный ритм в груди России, стремясь предъявить себя и заставляя забывать обо всем реальном и поверить в «здесь и сейчас», где нет никого и ничего кроме того, что ты сам хочешь видеть. И голос невесомо, но ощутимо скатился от минора к мажору, не меняя основного направления, и получившаяся «счастливая» грусть вкупе с мелодией и словами создавала образую историю, которую очень сложно было не слушать… Если сердце плачет, как дышит, От ночной отравы черно, Твой святой молитву не слышит — Хлопни дверью, выйди в окно! И сразу кто-то вспомнил аналогичный метод России покидать помещение, особенно в присутствии Беларуси. Это подсказывало, что и остальные слова правдивы настолько, что могли рассказать о загадочной России и о тайнах самого Ивана. Ты иди, всё иди в танце по крышам, Позови, позови, чтобы услышал! Пусть играют сердцем в груди LaCroix, Cemetierre a Samedy… Франция, услышав последние слова, удивился, так как эти слова казались ему чрезвычайно знакомыми. Знакомыми настолько, что заставили его внимательнее присматриваться к поведению русского, когда тот пел. Бонфуа не желал верить этим словам, верить, что Иван знал, что значили слова на самом деле. Но всё поведение русского выдает обратное. Уверенные движения чередовались со случайными, и только при единении с песней выглядели настолько естественно, что завораживали. Струн натянутых тонкий звон, И безумье проникло в сон, Так ступай на зыбкие тропы, Где не властен людской закон! Грусть из голоса исчезла без следа, сменившись уверенностью. А пальцы лишь крепче зажимали струны, не позволяя лишним звукам зазвучать в полной откровений песне. Только вот дальше сидеть с закрытыми глазами Иван не мог, так как рисуемые подсознанием картины оживляли слова, и безумие, которое страны приписывали Ивану, как привычное состояние, бликами мелькало на его лице. Однако и на небо не было сил смотреть. Снег покрывал Россию редкими белыми пятнами, не внушая радостных мыслей. И Иван тогда смотрит вперед. Даже не столько вперед, сколько чуть в сторону, на взволнованного Франциска, который напряженно продолжал наблюдение. А улыбка на долю секунды тенью легла на губы русского, чтобы через секунду смениться новыми словами: Где в лесу свистит каипора, А в зрачках пляшет лунный луч… Если Бог тебе не опора — Хлопни дверью, выброси ключ! Не было сомнений, что так и будет. Уверенность в словах, вот и всё, что можно сказать. Что это не маска, не обман или какой-нибудь фокус. Слишком все случайно и… реально. И зови, вновь зови, что остается? Горсть земли, след в пыли, камень в колодце… Тихо в воздух скажи: «Прощай!» — Сделай шаг и Его встречай… Казалось, что если бы было можно, если бы была ситуация как в песне, Брагинский без колебаний и раскачивания сделал бы шаг вперед с единственным словом на устах, встречая загадочного Его. И зови, вновь зови, что остается? Горсть земли, след в пыли, камень в колодце… Тихо в воздух скажи: «Прощай!» — Сделай шаг и Его встречай…