Спой чего-нибудь....

Страны сидели и переваривали услышанное. Иван же сидел и обняв гитару смотрел безразличным взглядом на компанию напротив. Рядом послышалась возня и некоторые заторможено перевели взгляд на Италию, усиленно тычущего Германию в бок. — Чего тебе? — спросил Людвиг, обращая взор выражающих укор глаз на Венециано. — Попроси его ещё спеть! Только обязательно уточни, что именно! — зловещим шепотом сообщил Италия, подобравшись к самому уху Людвига, дабы никто больше не услышал сей секретной информации. — Э? — абсолютно культурно поинтересовался Германия, потихоньку краснея. Он-то моментально представил, как бы выглядела сия картинка со стороны. Но размышлять долго ему не дали — настойчивые тычки от Италии сподвигали арийца действовать, а не размышлять. Правда не совсем так, как того желал Италия. — А про что я могу его попросить спеть? Может, лучше ты? — наивно решил Людвиг, стараясь перехватить острую конечность в полете. Перехват не получился, но сам локоть всё-таки прекратил движение. — Я не могу! Ну, пожа-а-а-а-алуйста, Дойцу! — тем же шепотом взвыл Италия, не меняя дислокацию. То есть прямо в ухо немцу. — Иван, а спой про меня! — лишь бы уже отвязаться от приставучего итальянца громко сказал Германия. При этом не ожидавшие такого страны попадали, так как не хило подскочили. Больше всех удивлялся Иван, на которого едва ли не залезал Людвиг в попытках отбиться от Варгаса. Хотя после того, как он посмотрел в чем причина необычного поведения Людвига, то в его глазах начиналось явственно читаться желание перехватить гитару поудобнее и ка-а-а-а-к огреть итальянца по голове! Но нет, сдержался. — Уверен? — решил немного поменять правила игры Брагинский, но увы ему. — Если он на этом успокоится, то да! — согласился практически на всё Германия, еле удерживая вертящегося и тычущего во все стороны Венециано. Россия и Италия, замерев, переглянулись. Италия улыбался самой ослепительной улыбкой, да ещё и с таким радостным видом, что Иван, лишь тяжело вздохнув, покосился на Германию. — Про тебя, про тебя… можно подумать я прямо таки экстрасенс… — заворчал Иван, но гитару послушно взял правильно и понеслось… Эй, оглянитесь, дождитесь отставших! Повод прицелиться в спину — не дело. Фельдшер уставший, а место вчерашних Снова займет хоровод неумелых. Многие недоумевали каким боком начало относится к Германии. Да и сам Брагинский не улавливал, почему именно эта песня. Вероятно просто вспомнилось название песни, которая так удачно совпадала с ассоциацией при виде Германии. Странный народ, но фронта свои держит, Кругом пускает сомнения чашу. Ты уже понял, что там не удержат, Ты уже выбросил память на марше. А вот теперь удивленный вид Брагинского немного поменялся. Он начал анализировать слова и своё отношение к Германии и находил, что часть слов действительно соответствует его мнению. Да и сам Людвиг, сидевший с затихшим Венециано в своих объятиях с интересом прислушивался к мнению русского о нем. В костер летит картавый стих, В ушах звучит команда «Фас». И дни по памяти считаются На первый и второй. Чтобы не быть одним из них, Ты хочешь стать одним из нас. Все, кто вращает этот мир, Однажды встанут в этот строй. Ритм поменялся, заставляя страны улыбаться. Причем всех без исключения. А учитывая, что сейчас они сидели у костра, да и иностранная речь все-таки кажется не самой напевной… Эй, наплевать на усмешки и взгляды! Цель впереди, для движенья довольно. Та, что могла бы держать тебя рядом, — Видимо, сказка, да-да, это больно. Брагинский с сочувствием косится на Людвига, а другие как один оглядываются на Венециано. Последний, не понимая намека, продолжает радостно улыбаться, а вот русский с немцем переглядываются и последний едва заметно кивает. Снег на ресницах мешает прицелу. В выстрел вложить всё, что душу достало. Сам ошалеешь — сколько ж ты сделал! Сам понимаешь, что этого мало. Они продолжают смотреть друг на друга, понимая, что песня подобрана более чем удачно. Сразу вспоминается Вторая мировая, когда немецкие войска зашли так далеко, что казалось бы все, победа. Но этого оказалось мало. И выстрелы, когда просто нет сил уже ни на что кроме того, чтобы выстрелить, вложив в каждый выстрел «всё что душу достало». Ты был достойным героем. Твоё имя на века Вращает славы колесо И гонит прочь ночную тьму, Его отлично помнят дети, И на разных берегах Одни пугаются его, Другие молятся ему. Уважение. Действительное уважение проскальзывает в интонации. Показывают, что это не просто слова, а реальный факт. Что все помнят, и все относятся по-разному. Но вот слава навсегда останется, освещая резные дороги по-разному. Эй, расступитесь! Мать у могилы. Залп. Караул из ещё не ушедших. Жертва сражений за подступы к Силе, Метр на два — всем достанется место. Они оба понимают, к чему ведет сила. А остальные только смотрят на эти переглядывания и недоумевают. А песня продолжается легко и непринуждённо, как будто на добровольных началах, а не по принудительной просьбе итальянца. Жизнь бунтарей, распиздяев, отребья, Шелест газетный плывет мимо темы, Тот проиграл, кто улегся под дверью, Правда, что хаос рождает систему? Совершенно бессмысленный вопрос, риторический. Но что поделать, если так просто слова, в давно придуманной песне, уже не поменять? Да и не так уж они безнадёжны, если вдуматься, но разве кто-нибудь сейчас об этом подумает? …Ты был не лучше и не хуже, Все стоят в одном строю, И ветер времени стирает Выраженья с наших лиц. И если мы глядим оттуда, Нас уже не узнают, А наше дело сохраняется В скрещениях страниц.* Чтобы ни было, их история записана. Пусть в основном и победителями, но она никуда не денется. Пока это их жизнь — они бессмертны. И если они умрут, то история поведает о них со старинных страниц…