Спой чего-нибудь....

Я все-таки решилась на эту часть… (хотя долго ходила и ржала над самим сюжетом сама представляя картину)…) Иван закончил песню, ухмыляясь и смотря за Гилбертом, который как-то панически оглядывается вокруг и шумно выдыхает. — Ну, как песенка? Понравилась? — снова переключился на беззаботное поддразнивание Брагинский, обнимая гитару в наступившей тишине. А ведь страны вполне успешно смогли подавить в себе прорывающиеся попытки заржать в голос. — О-отличная песня, — слегка дрожащим и хрипловатым голосом ответил прусс, довольно небрежно похлопав русского по плечу. — Я рад, что смог выполнить твою просьбу, — улыбнулся Иван, переводя взгляд на сидящего рядом с Гилбертом Франциска. — Ммм… mon cher, а мою просьбу выполнишь? — заинтересовано вопрошает француз, ловя заинтересованный взгляд Ивана. — Какую? — осторожно уточняет Россия, не рискуя сразу давать ни положительный, ни отрицательный ответ. — Сможешь вспомнить что-нибудь такое, что ассоциируется у тебя со мной? Только именно песню, — внезапно выдает Бонфуа, смутно желающий удостовериться в своей догадке относительно повышенной голословности Ивана. Иван надолго задумался перебирая в голове все песни… Вроде бы даже отыскивались нужные, но тут некстати вспомнились все неординарные ситуации с Франциском, а так же их причины. Тут же в голове России возникла ассоциация, затем песня с таким названием, а затем слова… На этом пункты Иван призвал всю свою выдержку, что бы не покраснеть так как в данном случае, эта песня была бы… Несколько экстремальной. Но вот закон подлости в действии! Теперь все песни кроме этой вылетели из головы, помахав белым флагом, отдалённо напоминавшим итальянский. — Ну, так как? — нетерпеливо переспросил француз. — Ну… я конечно припоминаю одну… — неуверенно начал Брагинский, отказываясь представлять что будет, если он все-таки споет эту песню, причем под такой заказ как «ассоциация с Бонфуа». Тут уж никакая русская суровость не поможет. Но раздавшиеся крики «Просим!» и «Спой!» решили исход дела. Все были страшно заинтересованы новой песенкой. — Наверняка что-нибудь пошлое, — авторитетно заявил Англия, недовольно фыркнув при этом. Иван даже не возмутился, только покрасневшие кончики ушей выдавали его. Но их к счастью никто не видел. Нерешительно взглянув на француза и получив одобрительный кивок, Брагинский уперся лбом в гитару и настраивался на эмоциональное выступление. Всё-таки предполагаемая песня никого не должна была оставить равнодушным. Пальцы послушно заняли привычное положение, а страны привычно приготовились слушать. Иван оторвал голову от гитары, готовый держать свое смущение и по возможности не краснеть как можно дольше. Закрой глаза, коснись меня, Ты пахнешь соблазном и мёдом. Исчезнет грязь осколков дня, Ударит в гонг природа. Очень эмоционально и прочувственно начал Россия, гордо выдержав первые четыре строки текста. А вот остальные не обладавшие такой выдержкой и морально не готовые к такому захватывающему началу явно подавились воздухом. Брови Артура поползли кверху, грозя затеряться в блондинистых волосах полностью. Где-то рядом хрюкнул Китай, предвкушая интересный сюжет. Крадётся ночь, как чёрный зверь, Вибрирует в лунном свечении. Скребётся в дверь, стучит в окно, Ей холодно одной, холодно одной. Италия не выдержал и расплылся в улыбке. Гилберт, отходивший от своей песни, заново включился в игру: «Продли жизнь, не заржав вслух». Явный намек на поведение Франции тут присутствует, и многие это заметили, знакомые с нравом любвеобильного француза. Который и скрестись будет, будучи прикрытый одной лишь розой на стратегически важном месте. А Иван усиленно пытается махать ушами, дабы хоть немного охладить красные от постепенно нарастающего смущения слуховые органы. Ведь дальше сюжет песни разворачивается в припеве настолько ярко… Лаская ночь, коснись меня, Имя тебе — искушение! Дай мне Больше, чем просто любовь, Дай мне больше, чем страсть, Что проходит, словно боль. Даже не столько слова, сколько прочувственная интонация заставили краснеть и кататься от сдерживаемого смеха Америку. Рядом пока держался Англия, упорно стремившийся не смотреть на невинно-обиженное выражение лица Франции и смущенно-красное лицо России. Кику, тоже красный от смущения, пока вёл себя тихо и сдержанно. Рядом, уткнувшись ему в плечо, рыдал от смеха Китай. Брагинский же упорно игнорировал всех и вся, пытаясь смотреть только на землю у костра и ни в коем случае на Францию. А то степень покраснения грозила увеличиться в несколько раз. Но, тем не менее, она увеличилась автоматически, так как живое русское воображение активизировалось всегда в самые неподходящие моменты. Я сгорю в огне, сгорю в тебе, пускай, Я могу стать пеплом, но… Рядом все-таки падает в снег Пруссия, теперь торча из-за бревна ногами кверху, которые дрыгались в такт едва заглушаемому смеху. С другой стороны от Ивана краснеет Людвиг, старательно смотря на несчастного Китая, готового сползти с братского плеча на землю. Ты знаешь всё, что надо знать, Я знаю чуть больше, чем надо. За мной иди в тот древний край, Что был Библейским Садом. Самая спокойная строчка дает моральную передышку исполнителю, подопытному и странам даже временно затихшим в немом изумлении. Казалось, приличных строчек тут не намечается, а тут такая мирная и совсем даже спокойная строчка, но… Забудь о тех, кто говорит, Что путь твой — разврат и паденье. Пускай твой смех в ночи звучит, И спелый плод горит, дьявольски горит. Лаская ночь, коснись меня, Имя тебе — искушение. …страны не выдержали уже на следующих и по примеру Пруссии оказались на земле. Больше всех «истерил» Альфред, катаясь по земле и держась за живот от неконтролируемого смеха. Где-то совсем рядом лежал неподвижный Кёркленд, так же сжимающий живот. Он, уткнувшись головой в бревно, тихо всхлипывал от смеха. Китай все-таки сполз до земли и молотил её кулаком. Из глаз его лились слезы. Тут же практически в обмороке валялся Япония, у которого по непонятным причинам из носа шла кровь… Почти так же задорно как и Америка смеялся Венециано, прижимаясь, к ржущему практически в ухо Брагинскому Людвигу, который тоже не удержался, видя и другие страны, и Францию с Россией. Прусс так и не вылез из своего убежища, только вот движения торчащих ног уже больше напоминали предсмертные конвульсии, чем что-то объяснимое. А что Франция? А Франция всё так же сидел с обиженным выражением лица. Правая бровь и веко его неконтролируемо дергались, губы, желавшие скривиться в обиженной усмешке, выдавали нечто среднее между улыбкой паралитика и мимикой после удара тока. Ну как не улыбаться, наблюдая за картиной валяющихся стран. И только Брагинский сохранял гордую мину просто потому, что смотрел не по сторонам, а в костер. А его уши и щеки, казалось, так пылали, что костер рядом с ними казался таким же бесполезным, как обогреватель в сорокаградусную жару. Дай мне Больше, чем просто любовь, Дай мне, больше чем страсть, Что проходит, словно боль. Я сгорю в огне, сгорю в тебе, пускай, Я хочу стать пеплом, лишь познав твой рай. Конец песни, Иван рискнул посмотреть на других… и очень пожалел, что это сделал. Общий вид неизменно впечатлял. Ему казалось, что степень смущения грозила увеличиться ещё в несколько раз, окончательно прописав адское пекло на его щеках и ушах. Невероятным усилием воли он сдержался, желая закончить песню. Дай мне Больше, чем просто любовь, Дай мне, больше чем страсть, Что проходит, словно боль. Я сгорю в огне, сгорю в тебе, пускай, Я хочу стать пеплом, лишь познав твой рай.* И не выдержав завершает мелодию тут же утыкаясь в гитару как в начале и неконтролируемо всхлипывая от сокрушающего его тела беззвучного ржача, который гораздо хуже явного. А позабытый всеми Канада, который с самого начала сидел, уткнувшись лицом в колени, ржал над странами, так как эту песню Иван ему уже исполнял в тот знаменательный день с хоккейным матчем…