Soli

Утро первое. – Он сказал приезжать к нему каждый день по утрам, кроме среды и субботы. Шеннон кивает, дожевывая свой сэндвич. Брат очень сонный и помятый: с щеки и рук до сих пор не сошли следы от подушки, а длинные волосы смешно топорщатся в стороны. Раньше он редко позволял мне видеть себя таким. Раньше он вообще меня к себе не подпускал. Мы стараемся не говорить о моем психологе - это запрещенная тема. Мы стараемся не вспоминать случай в бассейне и то, что еще пару месяцев назад в нашем доме были спрятаны все острые предметы. На самом деле, с диалогами у нас все так же плохо. И тишина разрывает меня изнутри. И я снова жалею. Я держу в руках вилку и нож. Зубцы острые, нож заточен. Перевожу взгляд со столовых приборов на запястье и дергаюсь - так уже было. – А сегодня какой день? С утра у Шеннона очень хриплый голос. Будто он долго кричал. С утра Шеннона лучше не злить. – Мать твою, Шеннон, посмотри сам. Я тебе не календарь. Шеннон кидает на меня самый злобный свой взгляд. Смотрит так, будто готов меня убить или еще чего хуже. Но он ничего не делает, даже не двигается с места. Я смотрю на календарь и понимаю, что сегодня среда, и что мой брат может спокойно просидеть весь день на диване, не сдвинувшись с места и не бросив на меня ни единого взгляда. Мне уже привычно о чем-то жалеть. Я всю свою жизнь провожу в сожалениях, мучениях, ожиданиях. Сейчас я жалею о дозировке таблеток и о том, что тогда не отбивался. Как и не отбивался после, как и сегодня ночью. Жалею о том, что привык и привязался. И что теперь жду секундных взглядов, будто это единственный смысл моего существования. Будто бы это не так. - Он мне не помогает. Я сокращаю фразу, которую хотел бы сказать. Мне вообще ничего не помогает, кроме ночей в объятиях брата и горячего секса с ним же. Это больше похоже на зависимость, чем на нормальную жизнь, но я предпочитаю об этом не думать. Шеннон удивленно смотрит на меня, точнее, он пытается сыграть удивление, но получается у него слабо. Настоящего брата я вижу только ночами, до этого он пытается быть кем-то другим, кем-то, совсем на себя не похожим. - Ты не пытаешься убить себя, не это ли результат его помощи? Я криво ухмыляюсь и думаю, что Шеннон вообще ничего не понимает. Он, наверное, слеп или совершенно глуп, раз не может уяснить, что это - не результат помощи психолога. Мне приходится в очередной раз все утаивать: не говорить того, что думаю, а точнее вообще ничего не говорить. Я снова кидаю взгляд на брата: он уже давно закончил свой завтрак и теперь лишь бездумно отбивает какой-то ритм по своей кружке с кофе. Сейчас Шеннон такой, каким был когда-то давно, я его даже не узнаю и не помню таким. И держать себя в руках очень трудно, ведь то единственное, что я сейчас хочу, выходит за границы приличного или хотя бы нормального. Вы знаете, каково это, заводиться от одного взгляда на руки своего брата? Это, если честно, полная пропасть, настолько глубокая, что не выбраться и не спастись. И дальше я отключаю разумную часть себя, поднимаюсь со стула и подхожу к брату, вставая перед ним на колени. Его вторая рука лежит у него на бедре, и я трусь щекой о шершавую кожу. Шеннон поощряет, позволяет и допускает меня к себе близко, даже иногда слишком близко. Все мои взгляды снизу вверх, и я чувствую, что это место - единственное правильное. Я устраиваюсь чуть удобнее и дожидаюсь того момента, когда Шеннон кладет свою руку мне на волосы. Так обычно делают с собаками, одобрительно поглаживают за ухом и кидают в рот еду. Я бы потребовал поцелуй, но мне остается ждать, пока Шеннон сам догадается, чего я хочу. Вы могли бы подумать, что Шеннон Лето способен на подобное? Я не представлял, что мой брат такой, но без сомнений продался ему в рабство, хватаясь за любую возможность быть ближе. И сейчас я нарушаю этой близостью все возможные границы. - Этому тебя психолог научил? Я поднимаю на Шеннона взгляд и хмурюсь, совершенно не рассчитывая сейчас на разговоры. Поэтому мне легче его проигнорировать, переступить через его реплику и в полной тишине коснуться губами его ладони. Это знак, и он его принимает. Если бы мы говорили о гранях, то, наверное, Шеннон бы сразу заявил, что у нас их нет, никогда не будет и единственное, что может ему помешать - мое стоп-слово. Только я сомневаюсь, что буду в состоянии отказаться от действий брата. От такого не отказываются, подобное требуют или же умоляют продолжить. Я не привык умолять, но я поднимаю на Шеннона просящий взгляд, и тот сразу все понимает. Он вплетает пальцы мне в волосы, дергает наверх, и я привстаю. Нависает еще более глухая тишина, чем за минуту до этого. Я чувствую, как рука Шеннона перемещается мне на шею. Он притягивает меня к себе ближе, и я веду мысленный отсчет. Раз. Я заглядываю Шеннону в глаза, вижу, как расширяются его зрачки. Если это плюс в мою сторону, то это большой плюс. Два. Я смотрю на губы Шеннона, на его ухмылку. Три. Я не выдерживаю и приближаюсь к брату вплотную. Мне слишком трудно сдерживать свои эмоции, и я выдыхаю, вновь собираясь с силами, с мыслями, с самим собой. Я, наконец, целую его так, будто не целовал всю ночь напролет. Так, будто у меня больше не будет возможности сделать этого. Модель наших отношений настолько странная, что я жду разрешения брата, прежде чем позволяю себе встать с колен. Раньше я бы, наверное, не потерпел подобного, но теперь Шеннону можно все. Он подсаживает меня на стол и целует вновь так, что я, наконец, понимаю брата. И если еще несколько минут назад я думал, что все это - лишь моя прихоть, мое желание, мой спасательный круг, то теперь все поменялось. Я мешкаюсь, придвигаюсь к краю стола и смотрю на Шеннона, часто моргая. Мне известно, что с недавних пор брат понимает меня практически без слов. И даже если бы я знал, что сказать, то я бы все равно промолчал. У него сильные руки, действительно сильные. И он сжимает мои бедра слишком аккуратно для себя. Я даже успеваю задуматься о том, почему Шеннон действует именно так. Это была бы интересная тема для размышлений, но я быстро отвлекаюсь, когда брат убирает мои волосы, перекладывая их на другое плечо и целуя мою шею. Это что-то новое и неподдельно горячее - такого у нас еще не было и, наверное, вряд ли бы мы вообще вошли в это русло. Но только Шеннон меняется на глазах: он становится совершенно другим и, когда он перестает целовать мою шею и вновь смотрит на меня, я вижу что-то новое. Неосознанное. Неопознанное. - Мы с тобой обязательно попадем в ад. Я ловлю новую эмоцию брата - смятение. Внутри Шеннона борются две силы, два желания, но, похоже, выигрывает то, за что мы попадем в ад. Если я уже не в аду, вечном аду ожидания и порочных желаний, мучительных мечтаний и обезоруживающих порывов, совершенно запрещенных чувств. Слова, сказанные братом несколько секунд назад, разливаются в моей голове раскаленным серебром, и его голос звучит настойчивым звоном так, что я больше ничего не слышу, ничего не вижу. А если и чувствую, то только тепло рук Шеннона. Мои мысли вспыхивают глубоким синим, ярким и обжигающим красным, только я уже не помню, что это значит. Шеннон целует меня снова, и я уже ничего не помню, ничего не знаю и не хочу ничего знать. К горлу подкатывает предательский комок волнения, а с моих губ срывается громкий вздох; такой, будто меня пронзили насквозь. И это точное сравнение. Подо мной обрывается земля, подо мной нет ничего, и я хватаюсь за последнее - обвиваю Шеннона ногами и притягиваю его к себе ближе. - Меня не волнует ад, Шеннон. Для нас с тобой там есть отдельная комната. - Если там мы будем вдвоем, то я с удовольствием умру прямо сейчас. Я стягиваю футболку с Шеннона и провожу ладонями по горячему и сильному телу, вновь запоминая все свои ощущения. И знаете, это, черт возьми, самое прекрасное и самое живое из того, что происходило со мной за последние пять лет. У Шеннона сильные руки, и он без особых усилий приподнимает меня, спуская мои домашние штаны. Он делает это в доли секунды, и у меня внутри все замирает, а позже резко обрывается; я даже перестаю дышать и успеваю выпасть из реальности до момента, когда Шеннон разводит мои ноги. И, похоже, я никогда к этому не привыкну. К горячему дыханию брата на моей шее, к тому, как он двигает пальцами внутри меня, к тому, что он умудряется молчать и при этом говорить все, что происходит у него на душе. И сейчас я понимаю, что он полностью умиротворен и спокоен, что он бы ни за что не променял этот момент на что-либо другое. Я позволяю себе думать, что Шеннон держится за меня так же сильно, как и я за него. Вот только похоже, что это - глобальный самообман. Я не могу перестать думать, меня будто тут и нет, но только Шеннон возвращает меня в реальность, не сильно кусая мою шею, одновременно с этим разводя пальцы внутри меня. Я предательски вздрагиваю, но умудряюсь сдержать рвущийся наружу стон. Шеннон сильнее сжимает мое бедро и шипит, призывая сидеть смирно, когда я уже собираюсь податься ему на встречу в недвусмысленной просьбе. Он тянет время. И я срываюсь на стон, когда он добавляет в меня третий палец. Чувствую, как Шеннон довольно ухмыляется, а позже начинает двигать пальцами быстро и резко, как и обычно. Я сжимаю его плечо со всей силы, второй рукой цепляюсь за край стола, пытаясь сохранить равновесие и особо не дергаться. Я прибегаю к своему методу: считаю до ста. Быстро сбиваюсь, но начинаю снова. А потом Шеннон спускает с себя штаны и улыбается, смотря на меня. Я забываю про счет и свои методы, я забываю даже думать. Брат обезоруживает меня одной лишь улыбкой. - Раздвинь ноги сильнее. Он шепчет мне в самое ухо, используя свой самый сексуальный голос. И это, черт возьми, последняя капля - на большее, меня не хватает. Я перехожу в режим практически полного подчинения, поэтому развожу ноги максимально сильно, закрываю глаза и слегка запрокидываю голову. Так я могу концентрироваться лишь на действиях брата и следующее, что я чувствую - Шеннон упирается в меня головкой своего члена, но даже не собирается толкаться внутрь. Я глубоко вздыхаю и жду, но брат не действует. - Я не буду просить тебя, Шеннон. Я слышу, как он ухмыляется и следующее, что я чувствую - сильный толчок, когда Шеннон входит в меня почти полностью. За это время мы успели притереться и привыкнуть к друг другу, поэтому Шеннону не составляет труда двигаться так, что я практически сразу начинаю стонать. Он держит меня за бедра достаточно сильно, и я понимаю, что, наконец, дождался: на мне будут следы брата. Почему это вообще происходит? Почему я позволяю себе стонать, а Шеннон позволяет себе делать то, что делает? У меня нет времени на мысли - Шеннон постоянно целует меня и двигается так, что я мгновенно понимаю: у меня больше ни на что нет времени. Я готов провести в таком положении много суток, я готов не отрываться от губ брата и делать все, что он попросит. Я стараюсь прижаться к нему всем телом лишь потому, что мне остро необходима эта близость. Мне нужно получить от этого момента все, нужно запомнить каждый рваный вздох, каждый тихий стон и надрывный рык Шеннона. И я запоминаю. Крепче обнимаю его руками и обхватываю ногами, понимая, что ближе уже некуда. Шеннон кусает меня за шею, видимо, чтобы не стонать. Это больно, но мне нравится. Мне нравится все то, что нравится Шеннону, и если я болен, то я готов одеть смирительную рубашку самостоятельно. Все мои чувства балансируют на грани приятного и очень приятного. На грани возможного и совсем невозможного. Доступного и того, о чем лучше не говорить. Но я знаю лишь одно: каким бы резким не был Шеннон, он всегда заставляет меня стонать. Сбиваться со счета, с дыхания, выбиваться из этого мира и совершенно пропадать. Он принуждает меня забывать о том, как я падаю в бассейн, и о том, как просыпаюсь в больничной палате. И я не знаю, почему думаю об этих вещах сейчас. Не знаю, почему мне легче не слышать то, что говорит мне брат. Но я точно знаю, что он шепчет что-то очень важное. И, видят все боги, мне не дано сейчас его услышать и понять. Он резкий, он быстрый, он все делает так, что я выпадаю из реальности на долгие секунды. На вечные секунды. Меня нет. Нет ровно до того момента, пока Шеннон резко не дергает меня за волосы и одновременно с этим со всей силы шлепает по бедру. И я срываюсь на самый громкий, самый отчаянный стон удовольствия, который вообще возможен. И ему это нравится. - Повтори. У Шеннона горячий шепот, обжигающее дыхание, совершенно дурманящий запах, и от всего этого внутри меня взрывается сотня самых яркий фейерверков. И я продолжаю стонать так, как просит Шеннон, наблюдая за тем, как он теряет реальность и связь с этим миром. Вот только Шеннон не останавливается. Он заставляет меня прогибать спину, стонать и толкаться ему на встречу. Он заставляет меня кончить и сорвать голос. Он кончает сам. Я не могу прийти в себя. Усаживаюсь голой задницей на пол и смотрю на Шеннона снизу вверх. Но я не встречаю привычного взгляда. И следующее, что я понимаю - Шеннон сидит напротив меня и едва ощутимо касается своими губами моих. Мой апокалипсис выглядит именно так.