Soli

Утро второе. — Может, не поедешь сегодня никуда? У Шеннона бодрый голос и абсолютно довольное выражение лица. Я не совру, если скажу, что очень давно не видел брата таким. Таким спокойным, открытым. Каким он был всю нашу сознательную жизнь, до последних нескольких лет. — Не боишься, что я пропущу сеанс и вскрою себе вены? Я спрашиваю не потому, что хочу позлить или задеть Шеннона. Я спрашиваю, потому что жду разрешения. Жду, что брат позволит мне избавиться от груза терапий. Что он сможет сам излечить меня и заставит выбраться из той ямы, в которую я сам себя загнал. Или, наоборот, убьет меня и утопит глубже. Глубже в те чувства, которые я испытываю только с ним, которые делают меня собой. И я был бы совсем не против погибнуть от метода Шеннона: отдать ему всего себя и даже больше. Он не отвечает, и я веду мысленный отсчет, хороню все то, что заставляло меня жить после бассейна. Если бы я хоть раз досчитал до ста, то, возможно, мне все стало бы понятно. Возможно, у меня не было бы этих проблем и гнетущих мыслей. Но я всегда сбиваюсь. Сбиваюсь, когда Шеннон целует меня, сбиваюсь, когда его руки касаются меня совершенно везде. Я сбиваюсь, потому что не хочу доводить счет до конца, будто это - чертова бомба замедленного действия. И я не хочу заставлять ее взрываться. Только моих желаний никто и никогда не спрашивает, потому что бомбы взрываются каждую ночь, каждую чертову ночь между мной и братом взрываются сотни боевых зарядов, и тут уже не помогает счет. Я передаю эстафету. Я перестаю считать. — Не боюсь, — Шеннон переходит на шипение, и все, что я чувствовал раньше, превращается в огромнее желание повиноваться, — я не позволю тебе даже думать об этом. Я никогда ни о чем не прошу. Я оставляю все свои просьбы и желания при себе, не позволяя своему сознания перейти границу. Но в это утро все иначе. В это утро брат услышит просьбу. Единственную. И он должен будет согласиться на это, иначе все начнется снова, и в этот раз я, наконец, встречусь и с ангелами, и с чертями. И мне не придется ждать. Мне достаточно трудно сформулировать то, что я хочу попросить. А я, видят боги, отлично владею словом, но, когда это касается Шеннона, я понятия не имею, что мне говорить. Я бы даже молчал, но у меня нет уверенности в том, что брат может так, как раньше - знать и понимать меня без лишних слов. Меня переполняет эгоистичное желание не отпускать от себя брата. Привязать его к себе всеми возможными и невозможными способами, заставить его отдать мне остатки своей жизни в обмен на то, что я больше не допущу мысли о суициде. Что я больше никогда не захочу уйти от него. И мне нужно, пожалуй, слишком многое, мне нужно то, что глупо требовать от Шеннона, но я настолько не готов отказываться от своей мечты обладать им, что я все же попрошу. Это будет лишь просьба, не ультиматум и не требование. Лишь скромное прошение, но я знаю, что для Шеннона это может быть слишком. — Ты можешь мне пообещать кое-что? У меня немного дрожит голос, так, будто я отыграл несколько концертов подряд или кричал долго и без повода. Но нет, на самом деле меня пугает сам факт того, что я сейчас скорее всего услышу отказ. Шеннон кивает и единственное что я могу - закрыть глаза. И начать считать. Это, черт возьми, самая дерьмовая привычка из всех тех, которые у меня есть. И, пока я считаю, все, что происходит у меня в голове обостряется до ярких истеричных вспышек, до паники, до испуга и желания разбить голову об угол стола. И я понятия не имею, как мне успокоить себя, свои мысли, свою истерику. Я лишь срываюсь сильнее, и перед глазами все плывет. Я не вижу ровным счетом ничего. Ничего, кроме глаз Шеннона и его странной, довольной ухмылки. Это обрыв, пропасть, конец всех дней, любое сравнение, какое вам угодно. И я не знаю, что мне делать дальше. Такого чувства я не испытывал даже перед шагом в бассейн, даже после того, как открыл глаза в больнице. Такого я не испытывал даже перед первым выступлением. И знаете, что это значит? Это шаг к катастрофе, шаг к полному самоуничтожению, в случае, если Шеннон все же скажет однозначное "нет". — Обещай не прекращать. Я знаю, что Шеннон поймет, о чем я. Он точно поймет, потому что у него нет выхода, нет выбора, нет шанса. Потому что либо так, либо нам придется снять пленку с бассейна. — Прошу. Я знаю, что все смыслы, которые я вкладывал в эту фразу, не скроются от Шеннона. И он поймет, что я прошу обращать на себя внимание, что я прошу ни на минуту не переставать любить меня. Да, именно это слово. Да, оно, возможно, не подходит по смыслу, но брат обязан понять и ни на секунду не отпускать меня от себя. Обязан прожить со мной еще десять, двадцать, тридцать лет, спасая меня от... от меня. Шеннон произносит заветное слово "обещаю" одними губами. И я не знаю, привиделось мне или нет, но я уверен, что больше не одинок. Что мне больше не придется считать.