Время загадывать желания, господа.

Прощались недолго, Джина и старый цыган давали последние наставления, собака, уткнув нос в колени Тилля, сидела неподвижно, она только прижимала уши, когда он проводил рукой по ее голове. Наступило утро. Рихард, чувствовавший себя, как выжатый лимон, мечтал только об одном – принять горячую ванну и лечь спать. – Не забудьте, – напоследок напутствовал ромалэ, – вам сегодня нужно очень сильно всем напиться, тогда никакие адовы чары уже не смогут вам навредить, и вы придете в норму. Проспитесь, и утром все будет хорошо. А иначе вы зачахнете совсем. – Первый раз слышу, что для того, чтобы снова стать бодрым и здоровым, нужно ужраться в хламину, – бурчал Рихард, устраиваясь на сиденье. Он, зная, что точно вырубится, устроился между Паулем и Оливером, на всякий случай сев подальше от Шнайдера. Флаке, расстегнув пуговицу на ставших резко узкими джинсах, с причитаниями сел на переднее сиденье, Тилль за руль. Они уезжали, смотря, как табор, высыпавший на дорогу, махал им вслед руками. – А они, оказывается, не такие уж и плохие люди, – сказал Флаке. – Просто выживают, как могут, ведут образ жизни, который не всем по душе, колесят по миру, устраивая представления, иногда идут против закона... – Что-то мне это напоминает, – ответил, смеясь, Тилль. – Не знаете, что? Но ему никто не ответил, парни уснули. Тилль глянул на часы – шесть часов утра, сегодня четвертое октября. Значит, можно загадать желание в десять часов четыре минуты. "Не проворонить бы. Нужно будильник завести", – он достал телефон и установил время. "Попробуем". Въехав в город, он увидал афишу, и его как ледяной водой окатило, пятого октября у них вечером должен быть концерт, а они со всей этой историей совсем про него забыли. Мало того, что они совершенно ничего не отрепетировали, так еще сегодня им строго-настрого приказано было напиться. Пьяными они уже выступали, а вот с похмелья – нет. Тем более, с возрастом оно становилось еще хуже и продолжительней. – Парни, подъем, – скомандовал Тилль. – Чего? – послышалось шевеление в машине, ребята стали просыпаться. – Вон, – он указал на афишу, – завтра. – Так, – начал Рихард, – по всей видимости, я должен сейчас толкнуть речь о нашем долге и прочей фигне, но мне, если честно, на все посрать, я не могу завтра выступать, хоть режьте меня. У меня нет сил даже почесаться. – Тилль, как ты машину еще ведешь? – спросил Пауль, который тоже себя совсем неважно чувствовал. – На автомате я ее веду, устал жуть просто, руки и ноги, как свинцом налитые. – Давайте, пока нас совсем не разморило, заедем за алкоголем и нажремся в хлам, как нам и посоветовали цыгане, – сказал Флаке. – Давайте, – согласился Рихард, – и ко мне поехали, я ближе вас всех живу. Только я с вами в магазин не пойду, я просто не поднимусь. – Я схожу, – сказал Тилль и вырулил снова на дорогу. Как это ни странно, но первый глоток водки прямо из горла бутылки привел ребят в чувство. Слабость начала отступать, и появилось желание двигаться. Второй глоток прибавил сил, и они вышли из машины. – Я покурю, – остановился Рихард. – Жесть просто, я как палкой весь избитый. – Ты, понятное дело, общался с демоницей, а мы-то почему такие вялые все? – сказал Оливер. – Даже Пауль молчит и не шкодит. – Видимо, она как-то через него на нас воздействовала или воздействует, – предположил Флаке. – Давайте еще, – Тилль отвинтил пробку у бутылки, – как раз нам сил хватит до квартиры дойти. – А ты много водки купил? – спросил Шнайдер, сделав глоток первым. – Ящик, нажраться всем хватит. У Тилля заиграла музыка на телефоне. – Ой, – он вынул трубку и отключил сигнал, – нам нужно срочно загадать желание, сейчас золотая минута начнется. – Предлагаю загадать, чтобы мы завтра выступили без репетиции, просто вышли и отыграли концерт без помарок, как тогда – в девяносто восьмом LIVE AUS BERLIN. Он, как не крути, был у нас самым качественным, – предложил Пауль. – Давайте, быстрее, хором, – поторопил Тилль. – Мы хотим завтра вечером выступить как на LaB, – получилось очень слажено и громко, мимо проходящий дед покрутил у виска пальцем, недоумевая, почему с утра пораньше шесть взрослых мужиков стоят кружком и орут непонятную хрень. – Сам такой, – крикнул ему в след Пауль и показал фак. – Все, пошли бухать, и о желании не думаем, а то не сбудется, – Тилль полез в багажник и достал ящик водки. Чем больше они выпивали, тем лучше себя чувствовали. Слабость покинула тело Рихарда, и он даже танцевал с Паулем, забравшись на стол. Ребята приготовили еду себе на скорую руку и совсем забыли про переживания о завтрашнем выступлении. День клонился к вечеру, как и головы музыкантов к подушкам. – Шань, устрой мне потрясающий сон сегодня, – попросил Пауль. – Потом ведь ты избавишься от этой способности. – Хорошо, но ничего не обещаю, у меня может и не получится. – Мне баб не нужно, просто возьми меня в свой, я тоже хочу на драконе полетать. – С этим, я думаю, справлюсь, – пообещал Дум. – Ложитесь, куда хотите, – заплетающимся языком сказал Рихард и на карачках пополз к дивану, давалось ему это с трудом, его все время заносило в сторону, и он, не сумев на него залезть, просто уткнувшись мордой в сидение, захрапел. – Я в кресле, – сказал Тилль и откинул голову на подголовник. – Оливер растянулся на ковре, а Флаке устроился рядом с Рихардом. – А я буду спать с тобой, – промямлил Пауль. – Пошли в спальню. – Это прозвучало просто жуть как по-гейски, – захихикал Шнайдер. – Никому больше так не говори. – Пох, пошли, ты обещал... – Пошли, – они взялись за руки и, сшибая все углы, направились в спальню Рихарда. Завалившись, не раздеваясь на кровать, они уставились в потолок, к которому было прикреплено зеркало. – У меня все двоится, – признался Шнайдер, – нас четыре. – А у меня все едет и кружится перед глазами, – застонал Пауль, – меня сейчас вырвет. – Ты одну ногу спусти на пол, вертолеты пропадут – проверено, – сказал Шнайдер, проваливаясь в сон. – Шань, про меня не забудь, – Пауль спустил ногу на пол, и ему сразу полегчало. Как только он закрыл глаза, то сразу оказался в чистом поле ярко разодетый, как попугай. Перед ним копошилась какая-то куча и издавала чавкающие звуки. – Знакомься, это Базя, – сказал подошедший Шнайдер, – мой второй дракон. Это было все, на что был способен пьяный мозг Шнайдера, дальше он отключился и уже ничего контролировать не мог. Куча развернулась, дракон вытаращил на Пауля глазищи и открыл клыкастую пасть. Его крылья разошлись в стороны, демонстрируя мускулатуру под переливающейся чешуей. Пока Пауль смотрел на Базю, сверху на него спикировали Шнайдер и его дракон, ухватив гитариста когтистыми лапами за шкирку, он усадил его на спину к чудо-зверю. – Вверх, – кричал Шнайдер. – Он будет слушать твои команды, не бойся. Базя рванул вверх, едва не сбросив седока, Пауль вцепился в него, как клещ, благо спина зверя была покрыта волосами. Дракон резво начал забирать ввысь, и Пауль с ужасом увидал, что земля находится под ним. Он приказал зверюге выровнять траекторию полета, но, видать, перестарался, и дракон начал выписывать мертвые петли, глядя на которые облез бы от зависти любой владелец лунопарка. Он раскручивал несчастного седока то туда, то сюда. Вертолеты вернулись, и Пауля затошнило с новой силой, но проснуться он уже не мог. Дракон, взлетев под облака, неожиданно резко развернулся и, несясь к земле, вошел в штопор. Под Паулем бешено крутилась земля, заставляя его желудок подниматься к самому горлу, он, справившись с подступившей тошнотой, стал отклоняться назад и потянул дракона на себя. Базя вышел из штопора и уверенно вошел в другой, только в обратную сторону. – Уздечку, придумай ему уздечку, – орал перепуганный Пауль, когда увидел краем глаза промелькнувшего мимо Шнайдера. – Ко мне! – послышалось уже даже непонятно с какой стороны, и Базя, заложив крутой вираж, помчался прямо на Шнайдера, который мирно завис на своей зверюге в воздухе. Столкновения было не избежать, Пауль стиснул в руках появившиеся поводья и потянул на себя, в последнюю минуту Базя взмыл вверх и пулей пронесся над перепуганным другом. – Да как же тебя обуздать? – запаниковал Пауль и обернулся назад. Там с развевающимися волосами гонял по кругу, как на карусели, Дум, лицо его было серо-зеленого цвета, и Ландерс понял, что его сейчас вырвет. Непонятно какими силами он выудил себя из кошмарного сна и, успев только сесть на постели, вытошнил весь ужин на спящего Шнайдера. – Шаня, прости, – он вытер, как смог, его простыней, услыхав в ответ недовольное мычание. Поняв, что спать на этой постели он уже не сможет, Пауль попытался подняться. Его вело, и он снова падал на кровать, но упорно не сдавался. С пятой попытки он поднялся и сделал несколько неуверенных шагов вперед. – Нахуй такие развлечения, – он пошел в другую комнату мирно досыпать, надеясь, уже без сновидений. Утро встретило ребят настойчивыми телефонными трелями и ужасной головной болью. Не сразу сообразив, какую трубку поднять, Рихард трясущимися руками потянулся к стационарному. Звонил директор. Узнав, что все нормально и выступление состоится, он отключился. Потом он поговорил с Дженни и, успокоив ее, пошел отвечать на звонок, идущий на телефон Тилля. Закончив со всеми звонившими, он растолкал Оливера и Флаке и направился в душ. – Как мы будем выступать? – причитал Тилль. – У меня башка просто раскалывается, а в горле наждачка. Придя в себя только к обеду, Пауль поехал к Шнаю домой и, выдержав бой с разъяренной женой барабанщика, привез ему чистую одежду. Вечер наступал слишком быстро, ребята боялись сегодняшнего выступления, чувствовали себя они плохо, репетиций у них не было, оставалось надеяться только на чудо. Но хуже всех было Паулю, Ариэль его уже ждала в гримерке, надеясь выяснить отношения. – Я спрячусь, а вы меня не выдавайте, – просил он ребят. – Как ты себе это представляешь? – бесцветным голосом спросил Оливер. – Мы что, скажем, что без тебя выступать будем? – Запремся и не впустим никого, сами себя загримируем. Пожалуйста, я не в состоянии сейчас с ней разбираться. – Я попробую ее успокоить, – предложил Флаке. – Шань, а ты найди мне пока в старом реквизите свои концертные шорты, я в свои не влезу. – Боюсь, ты и в мои уже не влезешь, тебе сейчас Тилля будут впору. – Да нет, Тилля мне пока еще велики. А если что... Риш, – он обратился к гитаристу, – можно я твои штаны отрежу и шорты из них сделаю? – Делай, что хочешь, – ему было наплевать, Рихарда все еще мутило, и всё еще не отпускала головная боль. Трибуны постепенно заполнялись, шум нарастал, вместе с ним нарастала и паника. – Ребята, соберитесь, – ругался директор. – Вы зачем так нажрались вчера? Знали ведь, что сегодня выступать. – Иди, иди отсюда, – Оливер выпер назойливого мужика вон и закрыл дверь на ключ. – Я боюсь, что не просто в ноты сегодня не попаду, а даже по струнам, – охал Рихард, переодеваясь в концертную одежду. – Все будет хорошо, – сказал повеселевший Пауль, как только узнал, что Флаке отправил его жену домой, и ему уже ничего не угрожало, – сейчас опохмелимся и можно начинать. Он выудил из своей сумки бутылку текилы и поставил на стол. – Ну что ж, не будем менять традиций, – улыбнулся Тилль и достал рюмки. – Я тоже уверен, что мы справимся, это будет просто незабываемое представление. Пока выступала разогревающая группа и веселила зрителей, ребята, прикончив бутылку, пришли в себя. Оливер, достав гитару, бренькал по струнам, а Флаке примерял шорты Шнайдера. Они на нем сошлись, но выглядел он в них очень пошло. – Режь мои джинсы, фиг с ними, я еще куплю, – Рихард достал из ящика свои черные штаны. – Эх, жаль, конечно, они мне как память дороги, но что не сделаешь ради друга. Тилль прислушался и стал смеяться. – Что, мыши? – спросил Пауль. – Заговор плетут? – Плетут... – ответил он и посмотрел на рыжего кота, который, забравшись в кофр Риделя, самозабвенно вылизывал себе яйца. – Он только одним своим присутствием сдерживает орду вандалов, мечтающих захватить нашу гримерку. Рыжий защитник, даже не подозревающий, какую великую роль играет в жизни музыкантов, на мгновение прервал свое занятие, посмотрел на Тилля и снова принялся себя вылизывать. Все, пора было выходить на сцену. Тилль спускался с платформы вниз, фанатское море ожило, задвигалось, забурлило, и вдруг резко стало тихо, когда вместо Ich Tu Dir Weh ребята дружно грянули Spiel mit mir. Они сразу обо всем догадались, но было слишком поздно. Руки сами играли на инструментах, не слушаясь хозяев, Тилль, как ни старался, не мог перестать петь, а музыка лилась, слаженная, четко отрепетированная, игра музыкантов успокоила публику, и все решили, что это просто сюрприз. Паулю вдруг резко стало плохо и, когда они заиграли Herzeleid вместо Wollt Ihr Das Bett In Flammen Sehen?, ему захотелось лечь на сцену, потому что у него поднялась температура. – Да мы ведь не то хотели, – он понял, что ему сейчас предстоит вынести, опять стоять и играть в полубессознательном состоянии. – Почему нельзя нормально исполнять желания? Ему становилось все хуже и хуже. Еще и Тилль начал махать совершенно не в тему своими пиротехническими перчатками, обдавая и без того горячего гитариста жаром. Недоумение в зале возрастало, но пока ничего страшного не происходило. Люди подпевали выученные за столько лет песни и были, в общем-то, довольны. А вот у устроителей началась паника, весь реквизит музыкантов был настроен под другие песни, а если они решили вот так, никого не предупредив, сменить сет-лист, то будет полный кавардак. Вместо Keine Lust бодро заиграли Bestrafe mich, и Тиллю под вырывающиеся из сцены клубы горячего пара ничего не осталось, как отшлепать себя ладонью по заднице. Скандал назревал жуткий, позор им был обеспечен, и Рихард постарался уйти со сцены, но не тут-то было, его ноги сами заворачивали музыканта обратно, и он только и смог, что пройти пару раз по кругу. – Придется играть так, – крикнул он Тиллю, тот покачал головой в знак согласия и показал на Пауля, а он стоял весь мокрый и чуть пошатывался. – Ох, ты ё-маё! – только и выдал Рихард, вспоминая, как мучился тогда ритмач. Под Weißes Fleisch Пауль еще держался и даже подпевал вокалисту, но ему становилось все хуже. Шнайдер, сидя за своими барабанами, готов был со стыда провалиться сквозь землю, он поглядывал то на Оливера, то на Флаке, которые обменивались с ним такими же ничего не понимающими взглядами. Но перестать играть они не могли, тела их совершенно не слушались. И тут Флаке сорвался с места и бросился танцевать, Рихард старался не смотреть на толстенького клавишника, который выписывал по сцене непотребные кренделя. Ему было жутко стыдно. Лишние пятнадцать кило, которые прилипли к ни в чем неповинному музыканту, делали его танец просто развратным, но публике это пришлось по вкусу. И тут Рихарда как током ударило: "А что будет на Bück dich?", штаны на Флаке без прорези, и их придется снять вообще, а у него сейчас такой попец... Пиротехника для Feuer Frei охренительно вписалась под Asche zu Asche, и в зале начался просто истерический хохот. Все было приготовлено для песни Mein Teil, но парни исполнили Wilder Wein. Флаке не полез в котел, и грустный Тилль пел, периодически поглядывая на стоящий рядом с ним чан, понимая, что это просто полный провал. Им было впору надеть на себя тростниковые сомбреро и не снимать их до конца жизни. Но вместо сомбреро Тилль стоял в поварском колпаке рядом с пустым котлом, а в руках держал огнемет. То, что песня Du riechst so gut совпала и в том и этом сет-листе, ребятам просто не слыхано повезло, и устроители решили, что все наладилось. Расстраивал только ритмач, который улегся на сцену и смотрел стеклянными глазами в потолок. Дальше снова началась чехарда, и под Du hast парням вывезли бензиновую колонку, зал увидав это, просто взорвался от смеха. А парни были на сцене чуть живы, приближался злосчастный Bück dich. – Я не пойду, не пойду, – упирался Лоренц, когда к нему с поводком подошел Тилль, – не пойду! – Я ничего не могу поделать, мое тело само руководит процессом, – чуть не плакал вокалист, пристегивая клавишника на цепь. – Я разверну тебя от фанатов, и они не увидят твою толстую задницу. Кое-как, сгорая от стыда, они исполнили самый эпатажный номер, и Флаке вернулся на свое место. Когда вывезли на сцену пианино, Тилль исполнил Seemann. Во время перерыва они получали полный разгон от кого только было можно, и сами кляли себя, на чем свет стоит. Пауль выпил таблетки, но это его не спасло, дело было не в простуде совершенно. Под конец им повезло, выйдя на бис, как и положено было в сет-листе, они сыграли Sonne и Pussy, правда совершенно не слажено и вразнобой. Но что было, то было. Концерт был закончен, они поклонились и, не поднимая на зрителей взглядов, ретировались со сцены. Паулю было совсем плохо, он стал плакать и звать маму. Его под руки держал Оливер, не давая упасть, и вел в гримерку. Рихард, распихивая взбешенный персонал, орал на них в ответ, ничего не объясняя. Не оставшись на встречу с фанатами, как они делали обычно, парни похватали вещи и дали деру со стадиона. Загрузившись снова все в одну машину, они ударили по газам, скрываясь от самых назойливых поклонников. Паулю начало становиться лучше, температура спадала. – Ландерса больше к желаниям не допускать, – сказал Тилль, и все с ним согласились.