Этот мир не ждет гостей

Перед Тессией Шепард делает одну очень простую и очень важную вещь. Она покупает на Цитадели большую голорамку и выставляет на ней найденное в экстранете изображение моря. Рассветного, теплого, тихого, беззащитного моря. А потом ставит рамку на стол, рядом с фотографией Тейна. У неё там вообще целая выставка, этакая памятная стена в миниатюре. Размытое, расплывчатое фото Мордина, где он нетерпеливо отмахивается от фотографа и рог у него ещё цел. Дневник Прессли, найденный на месте крушения первой "Нормандии" - она никогда не перечитывает его, потому что нельзя читать чужие письма. Фото Кайдена времен его обучения - молоденький парнишка смеется, обнимая за плечи девушку - наверное, ту самую, за которую он убил наставника-турианца. От Легиона, конечно, ничего не осталась, но стоит ярко-синий ночник, чем-то напоминающий лампочку гета. А на другой стороне память о живых, но далеких - Рекс и Ева на одном фото, она упросила их, перед тем, как покинуть исцеленную Тучанку. Урднот против своей привычки улыбается, как это умеют только кроганы, глаза Бакары блестят из-под маски. От Гранта лежит старый рисунок - совершенно детский, нелепый, практически замазанный следами рук, от Самары фото из какой-то газеты, где она надменно смотрит на фотографа. Джек тут же, вместе со всем своим курсом, ей ставит рожки один из парней... Все они здесь - счастливые и не очень, так и оставшиеся навсегда молодыми, и когда Шепард становится грустно, она смотрит на них, потому что Мордин был прав, тогда, давно, когда говорил "Трудно сражаться за вселенную. Много планет. Много людей. Думаю о племяннике. Надеюсь победить ради него". Так и она - думает о тех, кого знает лично. Кто сейчас на передовой, насмерть стоит за свой мир. Она, сирота, сбежала с Земли в тринадцать лет. Трудно любить планету, которую помнишь совсем расплывчато, трудно делать что-то только ради неё. Шепард думает иногда - "Я гражданин галактики" - и усмехается, вспоминая слова Джокера - "У вас одна любовь, капитан. Нормандия". Ей не понять, как можно изводиться из-за Земли, но не помнить про ту же Декууну, с которой они вывозили элкоров. Как не помнить про Палавен, Тучанку, Сур`Кеш. Люди - непостижимые существа. И биться надо, чтобы они оставались таковыми и дальше. ...Шепард смотрит на пойманное в вечность фотографии море и улыбается, не задумываясь, почему. Просто так нужно. В последнее время ей кажется, что это объяснение ничуть не хуже других. ***** У Шепард, как и у всякого человека, есть свои привычки. Среди них одна, очень простая - каждый вечер капитан совершает плановый обход корабля, от своей каюты к доку, попутно заглядывая ко всем членам команды - поговорить, узнать, что происходит в их мирах, посмеяться над чем-нибудь вместе. Некоторых она пролетает, почти не заметив этого - не задерживается у Лиары, обменивается всего парой дежурных реплик с Самантой - зато у других засиживается надолго. Спрашивает у Гарруса о семье, с интересом наблюдает за тем, как Вега копается в своих железяках - чистит оружие, модифицирует оружие, любуется оружием и далее по списку - уточняет у Тали, как там геты и не собираются ли квариане опять развязать войну. К Явику она всегда приходит в последнюю очередь. Привычка. Сначала нужны были силы, чтобы общаться с этой язвой более-менее адекватно. Затем находились более важные дела и более важные разговоры. А потом она стала засиживаться у него надолго, а посещать команду ночью - идея абсолютно отвратительная. В вечер перед Тессией Шепард добирается до него довольно поздно. Джокер уже приглушил огни в коридорах, готовясь отойти ко сну, у туалетов прекратилась давка - собственно, из-за того, что очередь до неё дошла чуть ли не через час ожидания, Джейн и задержалась - в лифте включена слабая ночная подсветка, отчего всё тонет в полумраке. Какая-то странная тенденция - всё важное происходит по ночам. Память - это очень, очень горько. Она пробивается урывками, прорастает подобно сорной траве, словно что-то в нем противится, заходится криком - "Не нужно вспоминать, не нужно мучить себя, нужно забыть!". Память ускользает, проходит сквозь пальцы, подобно воде, и насколько легко выудить из неё то, какой была Империя до падения, настолько же тяжело выбить что-то о жизни. Детство, юность, зрелость... Словно ничего и не было, только иногда вспыхивает прозрением - "И у меня так было". Когда Шепард сомнамбулически покачивалась из стороны в сторону над обломками машины. Когда команда, смеясь, смыкалась вокруг неё, поздравляя с победой на Раннохе. Когда хаски шли сплошной волной и вокруг были только оскаленные рты и жадные руки... Всё это было, это, или что-то подобное, но память не заставить говорить. Но иногда ему всё-таки хочется вспомнить, как бы страшно не было. Кристалл памяти покачивается в луче света. Явик смотрит на него остановившимся взглядом, почти не моргая, и не может решиться, потому что если его так оберегает его собственный организм, значит, тому есть причина. Много что могло случиться на безнадежной войне. Такое, из-за чего не захочется жить здесь и сейчас, такое, из-за чего останется только умереть. И когда дверь расходится, пропуская Шепард, - она вечно приходит почти ночью, каждый раз улыбается, извиняясь - протеанин смотрит на неё с чем-то, подобным надежде. Вопрос о памяти мучает его уже много дней, сейчас, когда что-то страшное внутри всё чаще бьется, пытаясь пробиться к сознанию, мучает, как никогда. И ответа Явик не знает, впервые трусит, не решаясь коснуться неведомого. Он не боится Жнецов, не боится смерти, но собственное прошлое, притаившееся в глубине кристалла, немного пугает его. Как пугает все неизвестное. Ему нужен совет, толчок, тот камешек, который начинает камнепад, и кого ещё спрашивать, если не Шепард? Не маленькую же азари, в самом деле... А она склоняет голову на бок, спрашивает обеспокоенно: -Что-то случилось? И Явик решается ответить "Да". Потому что сил уже нет колебаться. -Представь, - говорит он, сцепляя пальцы абсолютно нехарактерным для себя жестом. - Ты не можешь вспомнить лица матери и лиц друзей. Не можешь вспомнить, какого цвета было небо твоего мира. Ты не можешь вспомнить ничего. Но у тебя есть один способ. Заново прочувствовать всё это. Заново прожить свою жизнь за несколько мгновений. Но всю, от начала до конца, не выкинув ни одной смерти. И понимая, что всех их уже нет. Что бы ты выбрала, капитан? Забвение или память такой ценой? Шепард молчит. Кристалл под её взглядом медленно вращается. И Явик видит - у неё нет ответа. Нет и не может быть. На что он вообще надеялся? А Джейн, глядя на ленивое вращение кристалла, думает, что сама не колебалась бы ни минуты. Потому что хуже, чем забвение, она не может придумать ничего. Никогда не знать Мордина. Никогда не любить Тейна. Никогда не слышать вечное "Шепард-коммандер" Легиона. Не жить на Земле, не путешествовать на галактических товарняках, и не испытывать боли из-за всех ран и смертей. Для неё это стало бы предательством, адом, абсолютно неприемлемой вещью. Но для Явика это может быть наилучшим выходом. Он и так страдает по сгинувшей Империи, и весь мир его, заключенный в кристалле, умер давным-давно и уже никогда не воскреснет. Это может быть слишком больно. Это может сломать его, лишить тех крох понимания истин этого цикла, которые у него есть. А ей хочется видеть его счастливым. Как хочется видеть счастливыми вообще всех, живущих в этой галактике. Но он не помнит ничего. "На "Нормандии" так всегда, - сетует она про себя - Шла поболтать, оказалась перед моральной дилеммой, которая готова взорвать мне мозг. За что?" -Я не знаю, - говорит Шепард вслух почти виновато, потому что она в кое-то веки чего-то не знает, в чем-то не уверена. - Я не знаю ответа, Явик. Но я бы, наверное, попробовала. Потому что иначе мне было бы не за что сражаться. И это уже ответ. Потому что сейчас хватит намека, предположения, одного слова. И протеанин встает, с трудом расцепляет пальцы - несвойственная ему робость, нервное напряжение сковали их почти до боли - и резким движением перехватывает кристалл. ...Это похоже на транс, в какой впадал Тейн, предаваясь воспоминаниям. Слова льются тихим шепотом, складываются в предложения, в рассказ. Небо было желтым и иногда огненным, все мальчишки хотели только одного - вырасти и растоптать Жнецов, по молодости не понимая, что никогда этого не сумеют, - жили, как на иголках, каждый день готовые увидеть черные тени, падающие на город, мало было полных семей, и у каждого на передовой - брат, отец, мать. Горящая Империя бросала в бой всех, в детстве играли в благородных мстителей, каждый раз по одним и тем же правилам, держали оружие чуть не раньше, чем начинали говорить, и всюду, красной нитью, жутким призраком - война. И рассказы о том, что было до этого, память, кочующая от протеанина к протеанину - о великой Империи, о годах расцвета, о ледяных каналах и висячих садах, о планете-рае, о столице, давно превратившейся в сказку, сотнях народов, носящих одно имя, о былом величии и о том, как это было прекрасно. А потом - обучение, свой корабль, из рук в руки кочующие кристаллы, показывающие тех, кто был до, и похоронки перестали приходить очень давно, и общее умение, одно на всех - убивать, быстро, легко, привычно, прихвостней Жнецов рвать и топтать, защищать своё до последнего вздоха, а потом сквозь ровные слова пробиваются ярость и паника, протеанина встряхивает, как от боли, запрокидывается голова, и Шепард ловит его за плечо, перехватывает кристалл, буквально вырывая его из чужих пальцев. Ей бы выбить его, почти не касаясь, но дурацкое опасение удержало - разобьется, унесет с собой всю память погибшего мира - а разжать руку она уже не успевает. Её просто накрывает волной чужих эмоций и чужих воспоминаний - слишком жарко, быстро и больно, чтобы что-то сделать. Слишком силен шквал, и её подхватывает, словно сильным течением, увлекает в глубину из которой, как кажется, уже не выплыть. ...А нож удобно ложится в ладонь. И кровь, испятнавшая рукав - красная протеанская броня, конечно, что же ещё - теплая и почти черная. Существо, похожее на птицу - выцветшие перья укутывают руки, топорщится хохолок - бьется на земле, пытаясь зажать перерезанное горло. Клокочет что-то слабое, нечленораздельное, пробивается почти неразличимое - "Подчинись, подчинись" - и в глазах его морозная пустота Темного Космоса, обители Жнецов. Птица захвачена чужим разумом, дважды мертва, и дерет сердце глухая боль, от которой хочется взвыть во весь голос. Что-то подобное могла бы испытывать она, если бы однажды пришлось ударить своего, и не просто ударить - убить, и когда прыгнувшую сзади тварь - четыре глаза светятся алым, не янтарем - встречает клинок, Шепард внутренне содрогается. Потому что чувствует себя так, словно знает её. Не просто знает - любит, как друга, как помощника - и кристалл услужливо подбрасывает кусочек памяти - двое спина к спине отражают натиск бесформенных кошмарных тварей, похожих даже не на каннибалов или хасков, но на что-то ещё более изломанное. Последний залп, и двое оборачиваются, кивают друг другу, мимолетно соприкасаются руки - обмениваются радостью, разделяют её на двоих.... А под черным небом нужно прикончить ещё пятерых. И нож удобно лежит в руке. И кровь медленно засыхает на рукаве. Явик открывает глаза медленно, трет руками виски, прогоняя оцепенение. Его выдрало из воспоминания насильно, а это всегда болезненно, и он, кажется, не досмотрел до конца. Корабль и команда, вечера в кают-компании и общая слаженность боя, но что было дальше? Наверное, на этом месте всё прервалось... Он открывает глаза окончательно, моргает, и недоуменно смотрит на Шепард, застывшую совсем рядом. Она сжимает кристалл так, что костяшки пальцев белеют, глаза у неё закрыты и из-под век бегут по щекам светлые дорожки - слезы. Следы слез. Она перехватила воспоминания, перевела поток на себя, прервав контакт, и Явик хмурится, не понимая, зачем. Она не настолько бестактна и не настолько любопытна. Он увидел что-то плохое? Плохое настолько, что среагировал и на видимом уровне восприятия? Он выбивает у неё кристалл, не раздумывая, не понимая - то ли не хочет делиться с ней только своим, то ли хочет уберечь её от лишней боли - и Шепард глубоко вдыхает, закрывает руками лицо. А потом недоуменно смотрит на свои мокрые ладони. Говорит - голос чуть подрагивает: -Я зря сказала, что попробовала бы. И что оно того стоит. Нихрена оно того не стоит, Явик. Вот нихрена. -Вам не следовало так делать, - говорит он, смутно припоминая надвинувшееся страшное - он же начинал видеть, она успела раньше. - Я предпочитаю сам за себя решать, капитан. А Шепард уже умывается, фыркая, как тюлень, и уже натягивает на лицо улыбку - вечная маска и вечный щит. -Они были славными парнями, твоя команда, - говорит она так, словно знает их всех с детства. - Жаль, что их с нами нет. Пригодились бы такие бойцы... И Явик думает, что, может быть, и хорошо, что он не досмотрел всё до конца. И что им в их положении вообще любые бойцы пригодились бы. И что ему не хочется говорить и слушать, но и оставаться одному тоже не хочется. А Шепард незаметно запинает кристалл памяти в неприметную щель и до утра будут ей сниться те, кого она никогда не знала.