Впусти меня...

Тот факт, что я ненавижу быть оруженосцем я понял как-то не сразу. Честно. До меня это доходило не как до жирафа, но всё-таки не особо быстро. Настолько "не быстро", что ещё пару дней я на автопилоте выполнял все задания этого... этого... Людвига Килеана-ур-Ломбаха, коменданта Олларии, "одним" словом! Ненавижу! Нет, не его, а быть его оруженосцем в стиле "подай-принеси-иди-нафиг-не-мешай". Конечно, мой сонный мозг сильно утрировал, а Эстебан даже не особо уставал, но монотонность этих занятий меня просто напрочь убивала. Я ещё в той жизне не был способен долго делать одно и тоже, а уж тут, связаный, буквально, по рукам и ногам чужой волей - об этом говорить и не стоило. Зато ваш покорный (вот уж точно) слуга старательно тренировался перехватывать управление телом, чтобы хоть как-то отдалить тень фатума ввиде своей, а точнее - и Эстебановой - скорой смерти от шпаги герцога Алвы. Великолепная возможность получить заточенную железяку в глотку и подохнуть на мостовой в луже крови мне как-то не улыбалась. Чем ближе час прощания, тем роднее мне казался этот мир и тем сильнее хотелось жить, пусть даже и духом в теле Колиньяра. Который, кажется, даже не понимал, что в его голове завёлся своеобразный наглый узурпатор-паразит. По крайней мере друзьям он не рассказывал ничего, к лекарю не ходил, с собой вслух не разговаривал, а мыслей я его не слышал и к памяти тела доступа не имел. По сему я отодвинул на задний план все тревоги, и тренировался управлять по мелочёвке - моргать и двигать глазными яблоками, улыбаться уголком рта (на большее меня не хватало), чуть двигать пальцами на левой руке... Последнее, кстати, вскоре я освоил лучше всего - вся левая рука была мне теперь легче всего подвластна. Хотя, "подвластна" и "легче" я переборщил. Мои личные движения выглядели весьма странно, словно деревянные доски, соединённые болтами, а не человеческая рука, но я не жаловался. По крайней мере, вслух. Ха-ха, сам пошутил, сам посмеялся - вот такое вот полное самообслуживание. Посмеялся, конечно, мысленно. Эстебан в тот момент изумлённо уставился на свою руку и раздражённо пробормотал вслух, что мышечные судороги - это не то, чего бы он желал в этот погожий день. Пронесло, чего уж там. А вспышек, когда я полновластно управлял телом Колиньяра, со мной больше не приключалось. А потом... Потом как-то неожидано наступили последние дни моего существования. Запомните этот день, кто бы когда-нибудь не узнал об этом. День, когда Эстебан Колиньяр ляпнул такую хрень, что он и Николай вскоре должны были синхронно умереть. Нет-нет, не ту хрень. Да и по правде - ляпнул я... Кхм, ну дурак, дурак - кто спорит-то? Это было не в "тот самый день", когда были произнесены слова о Марке и Лаконии (Или как там их?). Это было незадолго до сего момента. Выдался день, когда Эстебан был свободен как ветер в окияне... Оупс, за данную фразу, имеющую место быть в моём мире, тут бы некоторые личности меня вызвали на дуэль... Не суть. Главное, что "моему телу" приспичило прогуляться верхом по улицам сего славного городка. Близ дома Штанцлера. Да-а, вы осознали всю суть. Трехэтажный приземистый дом доверия мне не внушал, ровно как и "эр Август", коему и принадлежало это строение. Зато некий дворянчик страстно желал оказаться в этом доме по неведомым причинам. Каятся, что ли, захотел? Так это к Дораку, а не сюда... Но как бы то ни было... Привратник долго рассматривал юношу на высоком короткохвостом коне, а потом сказал, что "господина Штанцлера нет дома". Молодой дворянин (такое ощущение, что я о Д'Артаньяне!) тяжко вздохнул и, дёрнув поводья, медленно поехал вдоль серой каменной стены. Суть была в том, что этот доморощенный мушкетёр оказался Ричардом Окделлом. И сейчас, вот сейчас его окликнут, он вернётся к Штанцлеру, тот навешает ему три кило лапши на уши... И... Правильно, я тупо взмахнул левой рукой, в которой были зажаты поводья, а Эстебан машинально пришпорил коня. Тот уныло всхрапнул и покорно ускорил шаг, идя теперь вровень с Баловником (коня же так звали? Чёртовы имена!) Ричарда. - Добрый день, - совершенно против протокола, но Эстебан, видимо, неосознанно бросил первое, что пришло ему в голову. Ричард изумлённо покосился на нас с Колиньяром (точнее - только на второго), но даже что-то там ответил. А потом неуловимое движение, ловкость рук и никакого мошенничества! А нефиг слева было ехать. И вообще! Почему сразу я виноват, что коняшке Дика резко захотело пуститься рысью вперёд?! Ну и не услышал Ричард оклики слуги в зелёной ливрее, не услышал. Занят был. Я-то тут при чём? Не верите, да?