ashtray heart

А потом Бан Ёнгук появился на пороге их квартиры. Дверь открыл Чунмён; мирно пивший кофе на кухне Химчан услышал угрожающе тихий бас, от которого мурашки рванули по спине вверх со скоростью самых немыслимо быстрых болидов. Рука с чашкой замерла, а пальцы сжались вокруг ручки, отчего белая керамика отчаянно треснула. Сухо огорчится, это ведь его любимая чашка. Ким Химчан вспомнил, кто же он такой. Вежливо-доброжелательным голосом Чунмён что-то говорил, но Химчану было уже всё равно. Он поставил кружку на стол и медленно выполз в коридор. Дверь была нараспашку, хотя Чунмён и придерживал её рукой, готовясь закрыть в любую минуту, и, судя по тому, как подрагивала его рука, он заметно нервничал. Ёнгук расслабленно опирался на косяк, но именно неприкрытая угроза, которой дышала каждая клеточка его тела, заставляла Чунмёна напрячься струной. Наконец Ёнгук заметил Химчана. - Эй, - окликнул он его, - тебя-то мне и надо. Пошли на лестничную площадку - поболтаем. Чунмён обернулся, с тревогой посмотрев на Химчана, но тот не мог оторвать взгляда от глаз Ёнгука, которые возражений не терпели. На еле гнущихся ногах, пытаясь унять сердце, которое со спокойного, размеренного шага пустилось в дикий кроличий бег, он обошёл Сухо и вышел из квартиры. Чунмён медленно, словно нехотя - а всего минуту назад он был готов с силой захлопнуть её! - закрыл дверь, и этот тихий хлопок показался Химчану пистолетным выстрелом, который дают при беговом старте. Химчан чувствовал: только что что-то дало свой старт вместе с этим хлопком. И от нехорошего предчувствия начали холодеть ноги в пластиковых тапочках. - Ну и какого хрена происходит? - тихий рык заставил вздрогнуть всем телом. Ёнгук, воплощение буддийского спокойствия, был взбешён до пены изо рта, но всё же держал себя в руках и - даже не ударил. Что ж, решил Химчан, это достойное окончание дня - наручные часы показывали без десяти семь. Неужели я мог забыть, кто я такой, тихо шепнуло химчаново подсознание. - Прости, виноват, - Химчан шумно выдохнул через нос, - но совсем скоро всё закончится. Химчан не был уверен в том, что он понимает, что сам говорит. Что должно закончиться? И "скоро" - это когда? А потом ему пришлось пропахать пальцами вверх выкрашенную в светло-зелёный цвет стенку подъезда от осознания. Почему это происходит именно с ним? Ёнгук пристально вглядывался в его лицо, пытаясь найти хоть малейшие признаки лжи, а Химчан всеми силами пытался заставить себя не бледнеть и держаться прямо, потому что от страха и вездесущего чтожеделать внутренности скрутились беспомощной мясной пряжей в гигантское веретено, отчего хотелось наблевать лидеру на ноги и ползти домой - к Чунмёну. К Сухо. Интересно, сколько планет сжёг Химчан в прошлой жизни, за что его так наказали в этой? - Ладно, - наконец буркнул Ёнгук, отрываясь от подъездной стенки, - даю тебе ещё неделю. Убей его каким хочешь способом - но чтоб вернулся через семь дней, отправив его на тот свет. Или откуда он там, - он хохотнул, перекидывая куртку через плечо, - бывай, Тацу. Химчан даже смог сдержать очередной приступ нервной дрожи, услышав своё настоящее имя. Та – рот слегка приоткрывается. Цу – язык резко касается зубов, рождая звук. Шаги Ёнгука эхом неслись по лестничной площадке, пока где-то далеко внизу наконец не хлопнула дверь. Химчан отнял руку от стены и задумчиво вытер её об одежду. Из квартиры обеспокоенно выглянул Чунмён: - Кто это был? Он уже давно не называет Химчана хёном; и тот относился к этому спокойно, хотя всех остальных холодно поправлял. - Старый знакомый, - как можно небрежней отмахнулся Химчан, - денег требовал, хотя я ничего ему не должен. "Ничего, совсем ничего...". Ещё на миг во взгляде Чунмёна читалось подозрение, но затем он расслабленно приоткрыл дверь. - Давай назад, незачем тут больше стоять. Здесь не жарко. Химчан поглядел на свои ноги - от сквозняка пальцы поджимались в дешёвых белых тапочках. - Ты прав, Мёни, - он широко улыбнулся, - незачем. * Химчан вернулся на кухню и рассеянно взял в руки чашку с недопитым кофе. Вертел в руках, пока не заметил трещину и мысленно чертыхнулся; принялся раздумывать, не купить ли ему такую же на замену и увидит ли Чунмён, что... - Чан? Голос, внезапно раздавшийся из-за спины, так ошарашил, что кружка выскользнула из рук. Содержимое разлилось по полу, и Химчан не мог оторвать взгляда от двух практически идеально ровных половинок - всё, что осталось от любимой вещи Сухо. Химчан развернулся, но Чунмён, вопреки его ожиданиям, смотрел не на кружку, а на него. Возможно, всё это время. - Прости, я всё уберу, я куплю новую, - забормотал Химчан, опускаясь на колени. Маленькая ладонь мягко коснулась его спины: - Не стоит, она всё равно мне надоела. Я сам приберусь, иди, тебе нужно отдохнуть. - Но... - начал было Химчан, когда эти обманчиво слабые руки дёрнули его наверх и подтолкнули к выходу. - Иди же, - улыбнулся Чунмён, - я постелил твой любимый плед. Химчан не знал, почему Сухо вызывает у него такую невыносимую слабость; он хотел слушаться его, хотя категорически не должен был этого делать. Он зарылся ногами в мягкую ткань пледа, откинув голову на подлокотник дивана, и почувствовал, как на него медленно наваливается вся тяжесть этого мира. Вес Земли и ещё как минимум парочки планет - на его плечи. Вся звёздная пыль осела на веках и ресницах, - они потяжелели так, что не желали открываться. Ему несколько сотен лет, и ему предстояло сделать самый трудный выбор в его жизни. Убить или сбежать? Исполнить приказ или остаться с тем, кого... Как бы Химчану ни трудно было это признавать, но его любовь к Чунмёну - это не искусная актёрская игра, да и вряд ли была ею с самого начала. Он провалился. Сухо поманил его пальцем за собой в пропасть, и он, не помня себя от радости, побежал вслед за ним для того, чтобы чистая, глубокая темнота захлестнула их обоих. Химчан приложил руку к сердцу, тщетно пытаясь его успокоить. Одна мысль о том, что ему придётся убить Чунмёна, приводила его в трепет. Если бы он знал об этом с самого начала, он бы отказался. Он бы плюнул Ёнгуку в лицо, и лидер подвесил бы его в своей комнате вместо картины на стенку, но всё лучше, чем убивать человека, к которому привязался по-настоящему впервые за всю свою разнесчастную жизнь. Химчан ощутил жгущую губы потребность закурить - прямо сейчас. Он встал, открыл окно, придвинул ближе пепельницу, в которой уже валялась пара окурков, и зажал в зубах сигаретный фильтр, обжигая лёгкие дымом в десятитысячный раз. Он выдохнул бледную струю в густой вечерний воздух и только сейчас осознал, насколько же ценны такие моменты, когда ты просто наслаждаешься сигаретой и смотришь, как небо начинает вливать прохладную синеву в красный закат. Последние солнечные лучи скользнули по подоконнику, чтобы растаять и не возвращаться до завтрашнего дня. В соседней комнате хлопотал любимый человек, постель остыла, но готова была принять их в любую минуту. Всё просто было хорошо. Тонкие руки обняли его сзади, и Чунмён уткнулся щекой ему в спину. Тихое тёплое дыхание согревало его, но в груди горячей струёй уже разливалась отрава. Скоро не будет всего этого. Химчан убьёт Сухо - Химчан вернётся и останется в живых. Химчан не убьёт Сухо - Ёнгук найдёт и убьёт их обоих. Всё просто. Химчан просто хотел жить. Химчан просто не знал, сможет ли он жить после этого. - Я всё убрал, - услышал он мягкий чунмёнов голос, - давай выпьем кофе? Горячего, на этот раз. Химчан благодарно улыбнулся и взял его за руку. Сухо - едва заметно - порозовел, словно всё это было в первый раз, словно они не проводили вместе всех этих ночей. Химчану так нравилось это в нём. Он развернулся и подарил Чунмёну поцелуй во взъерошенную макушку. - Давай. Остаток вечера они болтали о том и о сём, как будто позабыв о том, что сегодня в их мирный маленький мирок на двоих ворвался кто-то чужой и враждебный. Чунмён улыбался и водил пальцем по клеёнке, расстеленной на столе, гоняя пролитые капли. Химчан смеялся над ним и хлебал свой любимый, терпкий, горячий кофе, поглядывая иногда в окно на вылезшую из-за облаков луну. В мусорке валялись останки любимой чунмёновой кружки - две маленькие половинки, разделённые навсегда. Чего Химчан не заметил, так это того, что половая тряпка, висевшая на холодной батарее, весь день оставалась сухой. * Ночью они прижимались друг к другу так тесно, будто пытались проникнуть под кожу, под бесполезную горстку мяса и костей, куда-то гораздо глубже, хотя, вроде бы, глубже уже и некуда. Химчан понял, что они давно застряли друг в друге; может быть, в середине зимы, когда грелись под пледом с двумя чашками чая с корицей и в исступлении трахались позже, и, боже, это оказалось куда более действенным, чем плед или чай; а может ещё тогда, когда Чунмён попросил его сыграть для него, и тусклая чашка с жирафом блестела под уходящим солнцем, а Чунмён не мог оторвать от него взгляда. А может быть и тогда, когда чужие пальцы всыпали мелочь на пластиковую тарелочку в студенческой столовке, и в воздухе застыло чунмёново "Вот так. Верно?". Да, скорее всего, именно тогда. Сухо ткнулся ему носом в шею, как оголодавший по ласке щенок, а Химчан вновь ощущал себя безнадёжно выброшенной на берег рыбой, жадно ловящей ртом и жабрами воздух, обречённой на смерть. Чунмён был желанным кислородом, но Сухо медленно отравлял изнутри, едва только проникнув в лёгкие. Тёплое дыхание согревало, и Химчан жмурился от невыносимого отчаяния, стараясь не заплакать - у Сухо возникло бы много вопросов. " - Почему ты плачешь? - Прости, но мне придётся тебя убить". - Химчан? - Чунмён приподнялся на локте, вглядываясь в его лицо, - ты плачешь? Химчан быстро заморгал; влага мокрой дорожкой ощущалась на щеке. - В чём дело? - тонкие пальцы стёрли слезу, а чунмёново беспокойство, плескавшееся в его глазах, можно было разливать по бутылкам и продавать. - Просто... я счастлив, что я с тобой, - почти что выдохнул Химчан, а Чунмён только улыбнулся в ответ: - Не глупи. Спи. Горячий поцелуй на ночь; и вот Чунмён повернулся к окну, закутавшись покрепче в одеяло, грея ледяные ноги о химчаново бедро. " - Не расстраивайся. В конце концов, каждому рано или поздно приходится делать свой самый тяжёлый выбор. Сухо отвернулся от него, сжав подушку: - Я бы себя не выбрал". * Пошёл первый день. Химчан проснулся, когда чунмёново место на постели уже начинало остывать. "Всегда уходит первым и никогда не будит меня". Он встал с кровати, подбирая с пола боксёры и натягивая их на худые бёдра, а когда поднял взгляд, то увидел Чунмёна - тот всё ещё был в трусах и одном носке. - Доброе утро, - Сухо улыбнулся, надевая только что поднятую майку, - завтрак на столе. Химчан сморщил нос: - Ты готовишь хуже, чем я. - Что не мешает мне приготовить тебе еду хоть раз в жизни. Нам обоим, - отрезал Чунмён и, развернувшись, вышел из комнаты, - поторопись, а не то опоздаем, - крикнул он из коридора. Химчан пробормотал я тебя слышу и медленно повалился обратно на кровать. Идти категорически никуда не хотелось. Днём Химчан наблюдал за тем, как Чунмён поглощает молоко из пакетика через тоненькую прозрачную трубочку и раздумывал над тем, что Сухо вот точно так же всосал в себя всю его жизнь, спрятал за щекой и отдавать обратно не желает. Химчан сморгнул непрошеные слёзы и склонил голову - ему не хотелось, чтобы его любовник снова увидел, как он плачет. А вечером они катались на велосипедах с горки, и Чунмён упал и ушиб колено, а Химчан мог только посмеиваться, обрабатывая его ранки и слушая почти что кошачье шипение в ответ. Химчан купил ему мороженое в ларёчке напротив их дома, и Сухо усмирил свою внутреннюю кошку, доедая вкуснейший вафельный рожок. Привкус крем-брюле всё ещё ощущался на чунмёновых губах, когда Химчан целовал его. Чунмён позволил бы ему взять его как душе угодно, но Химчан дрожал уже только прикасаясь к чужим рукам, расслабленно лежавшим на простынях. Взгляд Сухо, удивительно понимающий и нежный, выжигал кислотой нутро. Химчану хотелось биться в агонии, потому что он не мог ни одним уголком своего разума осознать, как такое существо могло родиться в этой вселенной и почему он сейчас лежит между его разведённых ног. Химчан тёрся щекой о бледную, покрытую созвездиями синяков, оставленных со вчерашней ночи, кожу, и думал о самом прекрасном, что есть на свете. О потрёпанных бумажках, которые из рук в руки передают люди, не задумываясь о том, куда попадёт эта жалкая вона через пять лет или несколько минут; о белых лилиях, с которых стекает дождевая роса; о гитарных аккордах, которые можно выучить, а играть всё равно - душой; о маленьких, легко заменимых вещах, вроде чашки, которые всё равно так дороги нашим тёплым, уязвимым сердцам. О ласковых объятиях, когда чужая макушка прижата к нашей груди, а мы сверху кладём на неё подбородок и с удивлением понимаем, что это самое восхитительное сочетание на Земле. О том, что не надо порой ни поцелуев, ни прелюдии, ни секса - вот он, Химчан, готовый умереть между ног Чунмёна под его взглядом, хватаясь за тонкие запястья, как за спасительные якоря. Химчан заплакал второй раз за сорок восемь часов. * А дальше всё пошло по кругу - как обычно; учёба, подработка, кафешки с вкуснейшим латте и бессонные ночи; прошло четыре слишком быстрых дня. Химчан моргнул четыре раза - вот и всё. Всего пять чисел зачёркнуто на выцветшем от солнца календаре, висящем у него (них) в комнате. Чунмён не спрашивал, что это означает, но каждый раз нервно улыбался, когда, сощурившись, смотрел на тусклую бумагу с семейством пушистых котов, приютившихся около календарных цифр. "Нечто, чего я не должен знать, да?", - смотрел Чунмён на Химчана, а тот мог лишь мысленно скрести ногтями стенку от отчаяния, потому что да, не должен, и нет, обязан знать. Сухо напротив него пил молочный чай, совсем как при первой встрече и улыбался каким-то своим мыслям в чашку. Чунмён целовал его плечи, и шею, и грудь, и эти поцелуи были похожи на прикосновения крыльев бабочки - нежные и мимолётные. Химчан хотел вскрыть и вытащить наружу все секреты Сухо. Химчан хотел, чтобы Чунмён вывернул его наизнанку и цветочной пылью втёрся под кожу, желательно - навсегда. Химчан все эти четыре дня выходил на балкон, пока Сухо спал, и каждый раз выкуривал по пол-пачки, погружённый в свои невесёлые мысли. Смятые, опустошённые и насквозь вымокшие под дождём упаковки "мальборо" краснели на блестящем полу, пока он цеплялся за балконные перила, свесив голову вниз, мечтая полететь и закончить жизнь сейчас, чтобы не мучиться потом. На пятый день Крис снова поджидал их около универа. Мрачный, похожий на огромного сутулого ястреба, нечеловечески красивый даже по нечеловеческим меркам. Чунмён нервно кашлянул и попросил Химчана постоять немного на крыльце, пока "он кое-что уладит". Химчан закурил, исподлобья глядя на то, как Сухо говорит что-то очень быстро, совсем как в прошлый раз, а Крис отвечает ещё отрывистей и глухо, как из банки. Они с Химчаном встретились взглядом на мгновение, и этого мгновения хватило, чтобы понять: Крис его подозревает. Химчан докурил и затоптал сигарету, когда Сухо начал злиться. Ифань сказал что-то, указав на Химчана глазами. Чунмён повернулся к нему неверяще, а затем разразился гневной тирадой, и - можете поверить, таким Химчан его не видел никогда. Он объяснял Крису что-то так горячо и порывисто, повышая тон с каждым словом, что Химчан надеялся уже услышать, о чём эти двое толкуют, но в последний момент Сухо развернулся и побежал обратно к крыльцу, вцепившись в сумку с такой силой, что, казалось, только она способна удержать его от чего-то крайне неразумного. - Пошли, - задыхаясь, выронил Чунмён, и Химчан, ни слова не говоря, вышел с ним через ворота, избегая взгляда Криса, который огнём жёг их спины. Они не говорили об этом. Шестой день Химчан встретил утренней затяжкой на балконе, где, закашлявшись, перегнулся через край. Перед глазами плыли неродившиеся звёзды, и - кто знает - может, от встречи с асфальтом его спасли только чунмёновы руки, ухватившие его и втащившие обратно в квартиру. - С ума сошёл? - рассерженно спросил Сухо, - умереть решил? Химчан молча глотал воздух и чунмёновы злость и страх - за него. - Ты обо мне подумал? - вдруг Чунмён сам задохнулся и отступил назад, - что мне будет больно потерять тебя, Чан? Ты подумал? Химчаново стеклянное сердце в оправе из почерневших пепельных лёгких вдруг забилось как-то совсем неровно. - Я не хотел себя убивать, - хрипло произнёс он, - просто так вышло. Прости, Чунмён-а. Взгляд Сухо смягчился, но тон из принципа он сбавлять упрямо отказался. - Не заставляй меня волноваться, - сказал Чунмён и развернулся, - пойдём... Он растянулся на постели и почти что сонно провёл рукой по простыне около себя, приглашая. Химчан коленом надавил на матрац, отчего вся кровать натужно скрипнула, когда он потянулся к Чунмёну ближе. "Больше не буду". * Седьмой день пришёл неожиданно. С седьмой чертой, перечёркивающей седьмое подряд число. С тусклым понедельничным утром, когда солнце не пожелало вылезать из-за пепельно-серых облаков. С болью в сердце и прокуренных лёгких. Химчан проснулся первым. Он лежал, уставившись в потрескавшийся кое-где потолок, ощущая внутри давящую пустоту. В голове поначалу был только понедельнично-утренний штиль, и только потом, всё, как по шаблону - навалилось. Рядом мирно дышал спящий Чунмён, тёплый и самый что ни на есть живой. Химчан ожидал привычно навернувшихся слёз, но их не было. Он сглотнул и тихонько провёл пальцами по руке Чунмёна. Чёрные ресницы затрепетали, а потом на Химчана уставились сонные, опухшие глаза. Химчан наклонился к нему близко-близко и прошептал: - Давай сегодня никуда не пойдём? Сухо сначала похлопал глазами со странной, иррациональной периодичностью, а потом улыбнулся - широко и слегка лукаво: - Ладно. Было шесть пятьдесят утра. Они провалялись в постели до полудня, даже не утруждая себя тем, чтобы встать и позавтракать. Они почти не прикасались друг к другу - если не считать случайных нежных касаний к тёплым ото сна коже и волосам. Они крутились под одеялом, изредка вздыхая, и тёрлись щеками о подушки, пытаясь заглянуть друг другу в глаза, для того, чтобы улыбнуться. Потом Чунмён всё же вылез - медленно и постепенно сполз с кровати ногами в тапочки, чтобы приготовить хоть какое-нибудь подобие еды, пока Химчан нежился в кровати, пытаясь прогнать все нежелательные мысли, которые преследовали его с пробуждения. На сковородке шипело масло. Химчан втянул в себя запах - гренки и кофе. Хорошо. Просто отлично. Улыбка расползлась по лицу сама собой. Чунмён принёс завтрак на обшарпанном тёмном подносе с отколовшимся краем и захрустел гренкой. Химчан сделал глоток кофе и почувствовал себя живым - по крайней мере на ближайшие двенадцать часов. Он поставил недопитый кофе на тумбочку, вновь зарываясь в одеяло и не слушая смех Чунмёна. Поднос исчез с кровати, и Сухо забрался к нему, целуя в губы и цепляясь горячими пальцами за предплечья. Было так хорошо - просто целоваться под одеялом, проводя руками по чужой коже и чувствуя отклик, пока на улице сновали занятые люди. Они сегодня никуда не пошли! Они сегодня свободны! Они просто любят - сегодня. Химчан был в нём два часа, почти без перерывов, пока Чунмён стонал, как заведённый, и подавался его движениям вперёд. Химчан тяжело дышал, целуя его закрытые веки, нутром чувствуя, что им осталось недолго. Он целовал его щёки, шею и ключицы, пока Чунмён требовательно не вонзил ногти в его плечи, заставляя его продолжить двигаться. Химчан скользнул рукой между их тел, лаская его до тех пор, пока Чунмён не застонал особенно надрывно, и в ладони не стало липко и влажно. Потом Химчан словно всё-таки спрыгнул с балкона, и все неродившиеся, и уже давно сгоревшие звёзды брызнули ему в лицо асфальтовой крошкой - или это была его собственная кровь? Химчан пытался отдышаться, окутанный послеоргазменной пеленой, как коконом, из которого ему нужно было родиться вновь. Рядом в точности так же возвращался к жизни Чунмён. Химчан бездумно вытер ладонь о простыни, взял себя в руки и, завязав с ленцой презерватив, кинул его в угол. Повернувшись, он встретился взглядом с улыбчивыми чунмёновыми глазами. - Спасибо за то, что ты есть, - сказал Сухо, оставляя поцелуй на мокрой от пота коже. Химчан хрипло рассмеялся: - Разве это то, что говорят после секса? - А ты ждал банального "я люблю тебя"? - Чунмён поднял бровь, но было видно, что он шутит, - не глупи, Банничан-хён. Химчан удивлённо пропустил вдох. Он не думал, что когда-нибудь снова услышит это прозвище, со временем потерявшееся в туго сплетённом клубке их отношений. Чунмён улыбнулся, явно довольный тем, что ему удалось поразить любовника, а потом попытался встать. Химчан мягко взял его за руку: - Не уходи. Сухо помедлил, но всё же опустился обратно. - Давай просто лежать в постели весь день. И не делать ничего без самой крайней необходимости. Чунмён рассмеялся: - И что же, предлагаешь пролежать в кровати вечность? Химчан серьёзно кивнул: - Давай просто... будем вместе. Хотя бы в этот день. Чунмён потянул с пола упавшее одеяло, укрывая их обоих. - Как пожелаешь, хён. Всё равно сегодняшние пары мы уже пропустили. Одеяло чуть остыло, пока лежало на полу. Химчан наслаждался прохладой, прикрыв ресницы. Было хорошо, хотя голод постепенно скручивался в животе. Наверное, всё же стоило поесть гренок... Именно такие мысли крутятся у вас в голове, когда вам нужно убить лежащего рядом с вами человека. Самого прекрасного, самого восхитительного на свете человека - пусть он и не совсем человек. Химчан с трудом подавил вздох, когда маленькая чунмёнова ладонь скользнула по его груди, ласково поглаживая одними кончиками пальцев. Это нечестно. Это несправедливо. Он давился своими горькими мыслями, как куском, который всё никак не пролезет в горло. Химчан с головой забрался под одеяло, хотя и без того было трудно дышать, а Чунмён вместе с ним, и Химчан видел его нежную улыбку даже сквозь толщу темноты. Я укрою его, и нас никто никогда не найдёт. Потом дышать тёплым спёртым воздухом стало совсем невыносимо, и они вынырнули на поверхность, которая моментально обожгла их прохладой. Химчан уткнулся щекой в подушку, а Чунмён присел на кровати, задумчиво ероша его всё ещё влажные волосы. Химчану хотелось съёжиться и пропасть с концами под его взглядом, таким понимающим, полным тепла и счастья. - Ты один у меня, - говорил Чунмён, - один единственный во всей вселенной, самый любимый, - он вздохнул прерывисто, пропуская чёрные прядки сквозь пальцы, - один остался. Химчаново сердце сжалось от боли так сильно, что на глазах выступили непрошеные слёзы. Он заморгал часто-часто, размазывая влагу по ресницам, пока не стало слишком поздно, но Чунмён всё равно заметил. - Чанни, - он ласково тронул чужую бледную щёку, - не брошу тебя. Никогда. И в этот момент Химчан понял, что вот оно - доверие. Беспрекословное, полное, бесповоротное. Чунмён помахал ему рукой и спрыгнул вниз в пропасть - абсолютно добровольно и с улыбкой на лице. Прыжок, который Химчан сделать (не) смог. Чунмён смотрел на него, как на самое драгоценное, что есть на свете. Самое святое и самое нерушимое. Его глаза светились от нежности, а сердце Химчана билось через раз, когда после тёплой волны, которая захлестнула его после признания Сухо, на него нахлынуло онемение. Когда заходишь в ледяное уже осеннее море, и твои ноги начинают неметь от холода, медленно пожирающего тебя по мере того, как ты заходишь всё дальше и дальше. Лодыжки колет, и кажется, что следующего шага ты уже не сделаешь и просто рухнешь в тёмную воду, которая поглотит тебя с головой, и ты уже никогда не выплывешь. Химчан ощутил, будто его грудь сдавило обжигающе холодными тисками. Он не чувствовал ничего внутри, ни-че-го. Было прохладно, гладко и пусто. Даже сердцебиение словно остановилось. Он улыбнулся Чунмёну и потянулся за пачкой своих красных "мальборо" и пепельницей. А Чунмён только откинулся на подушки, провожая его лукавым взглядом, - и куда только делись его "не смей курить в постели" и "не выношу запах дыма"? Химчан щёлкнул зажигалкой и сделал затяжку, выдыхая бледное облачко, пропущенное через лёгкие. Сухо напрягся на секунду, замерев, а потом тихо попросил, вытянув руку: - Дай мне. Химчан посмотрел на него удивлённо, но протянул сигарету фильтром вперёд. Чунмён обхватил её своими тонкими пальцами, наполняя дымом собственные лёгкие и нахально улыбнувшись Химчану после. "Да, я курю", - говорил его взгляд, и Химчан застыл, не в силах оторваться от этого зрелища. Чунмён смотрел на него шаловливо и нежно, зажав сигарету между пальцев. Серая струйка вилась вверх, к потрескавшемуся потолку. Сухо выглядел таким расслабленным. Он выглядел... "Сейчас". Химчан наклонился над ним мучительно медленно, оттягивая момент, а Чунмён всё улыбался, глядя на него своими прекрасными доверчивыми глазами. Тлела сигарета. Чунмён приоткрыл рот, желая сказать ему что-то. - Вот так. Верно? "Сейчас". Одним точным, резким и быстрым движением Химчан ударил его в грудь, разрывая кожу, ткани и пробивая кости, погружая руку внутрь и обхватывая всё ещё бьющееся, нестерпимо горячее, словно сто тысяч солнц, красное сердце. Взгляд Сухо застыл, стекленея. Он смотрел на Химчана, не моргнув ни разу, и Химчан знал, что он всё осознаёт, что он жив. Ни единого звука не сорвалось с губ Чунмёна; только тонкая струйка крови прорезала кожу от губ до подбородка. Ни единого хрипа, ни вздоха, ни предсмертного стона. Просто в один момент его зрачки расширились, как огромные чёрные луны, а потом Чунмён наконец выдохнул и - умер. - Верно. Химчан вытащил руку из его груди, вырывая сердце, которое испачкало невыносимо-красным их белые простыни. Он глядел на орган в своей руке, всё ещё слабо трепыхающийся, но всё же умирающий. А затем положил его на кровать - почти бережно. Химчан старался не смотреть на тело Чунмёна, на тонкие бледные руки и навеки зажатую между пальцев, дотлевающую сигарету. Потом всё же вытащил, не глядя, фильтр, и в практически религиозном порыве сунул его между губ. "Наш последний поцелуй". Плакать не хотелось; ничего не хотелось. Он кинул обгоревший фильтр на пол и дрожащими руками вытащил вторую, едва смог зажечь её, потому что пальцы не слушались. Затянулся и медленно выдохнул. Горячий дым не мог заполнить пустоту внутри, которая разрослась до размеров чёрной дыры. Химчан сделал ещё несколько нервных затяжек. Пепельница лежала около Сухо, а туда он смотреть не хотел. Едва понимая, что он делает, Химчан опустил догоревшую практически до фильтра сигарету на чунмёново сердце - бесполезный кусок мяса. Послышалось шипение, и Химчан почувствовал рвотный позыв, который едва подавил. "Моё сердце было пепельницей ещё до нашей встречи. А теперь я сделал пепельницей и твоё". Он бросил окурок на тёмно-красную плоть, доставая следующую сигарету. Он понимал, что ещё немного, и пачка закончится. И тогда... А что тогда? А что - дальше? Говорят, что у алкоголиков и курильщиков всегда суженые зрачки. Зрачки расширяются перед смертью. А ещё зрачки расширяются, когда видишь того, кого любишь. Химчан стряхнул пепел на чунмёново сердце и смял сигарету в пальцах, игнорируя жжение. Мой милый, мой доверчивый Мёни; ты никогда не был моим врагом. Я был своим врагом. Химчан зажал в зубах сигаретный фильтр последней - последняя, он так для себя решил, и чиркнул зажигалкой в который раз. Его руки уже почти не дрожали. Он был спокоен, как человек, который наконец-то выполнил своё дело. Он убил единственное существо во вселенной, которое заставило его почувствовать, что его сердце - не бездушная, наполненная серым пепельница. Химчан услышал шаги в тот момент, когда прогонял дым по своим прокуренным насквозь лёгким в последний - он решил, он так решил, - раз. Последняя затяжка, он завяжет. Дверь открылась, и Химчан поднял голову. На пороге стоял Крис.

end.