ashtray heart

Два месяца спустя Ким Химчан мысленно открывал бутылку с шампанским. Много чего произошло за эти два месяца. Успешно сданная сессия у обоих, с чем они и поздравили друг друга, устроив вечеринку на двоих у Химчана. Множество прогулок, посиделок в кафешках, рисования в тетрадках на совместных лекциях, и пусть они оба далеко не импрессионисты; количество совместных ночёвок, приближающееся к бесконечности, и такое же бесконечное количество разделённого на двоих смеха, улыбок и обеда в столовке. В общем, всё это время они были типичными друзьями-студентами. Ключевое слово "были". Нуждается ли в пояснении эта фраза? Даже для Химчана, досконально планировавшего всё это с самого начала, этот переход стал полной неожиданностью. Их измочаленная в радостную пену дружба практически незаметно для них самих подошла к той самой точке невозврата, на которую, на самом деле, тайно надеялись они оба. Догадывался ли Химчан, насколько одиноким чувствовал себя Ким Чунмён до того момента, когда монетки и бумажки в руках Химчана не пожелали складываться в нужную сумму? Навряд ли; хотя это был один из тех факторов, который, в итоге, сыграл ему на руку. Ким Химчану нужен был Сухо, а Ким Чунмёну нужен был человек. Вот только Химчан не сразу это понял - если понял вообще. * Если вам интересно, то это был солнечный день. Только что пробежал по улицам лёгкий дождь, и вот солнце снова выглянуло из-за туч, отражаясь в редких серых лужах и играя на влажном асфальте. В воздухе была разлита свежесть, и всё вокруг словно пело, хотя ничего, вроде бы, и не изменилось. Таким Химчан запомнил тот день, когда Сухо, разверзя прохладные лепестки, показал ему своё цветочное нутро. Они шли бок о бок по улице, и Химчан уже тогда почувствовал, что близится нечто особенное. Тонкие пальцы Чунмёна на мгновение коснулись его ладони, - о, дежавю! - а потом они остановились возле цветочного рынка. Чунмён, не отрываясь, смотрел на белые лилии, чуть сбрызнутые дождём, ярче хрусталя сверкающие каплями на хрусткой прозрачной обёртке. - Хочу взять их, - не глядя ни на кого, в том числе и на Химчана, словно самому себе сказал он. И вот белые лилии уже в чунмёновых руках, и Химчан даже провёл пальцами по обёртке, собирая капли. Сухо выглядел немного счастливей и отстранённей, чем пару минут назад, поэтому у Химчана тоже слегка потеплело на душе - без понятия, почему. Может, из-за этой почти неуловимой улыбки, которая согрела глаза и губы Чунмёна, которую Химчан так хотел поймать, осторожно вытряхнуть в стеклянную банку и никогда больше не расставаться с ней. Они вышли в парк, на удивление безлюдный. Уселись на мокрую траву, потому что на мокрой траве всё же лучше, чем на мокрой скамейке - по крайней мере, так им хотелось считать. Сухо уткнулся лицом в белые лепестки, вдыхая сильный, пьянящий запах, а Химчан замер возле него, не смея и шевельнуться - как уже тысячи раз до этого. Он как будто пытался впитать в себя этот момент, и этого человека, такими, какие они есть сейчас. Чунмён медленно поднял голову с тихим, судорожным вздохом, и, глядя на Химчана, волосы которого шевелил лёгкий ветер, произнёс: - Мне кажется, я люблю тебя. На один миг всё вокруг стало незначительным по сравнению с этими словами. Маленький мирок отошёл на задний план, потому что всё, кроме Чунмёна и его слов, перестало существовать. Химчан так боялся выдохнуть, как будто это могло его убить. - Правда? - Правда. Я люблю тебя, Химчан. Признание цветочной пыльцой осело на губах Чунмёна, и Химчан ощутил невыносимое желание стереть эту жёлтую, едкую пыль и прижаться к нему так, чтобы их потом никогда-никогда не оторвало друг от друга. Они с самого начала были зарядами разных полюсов, которые не могли дождаться того, чтобы притянуться друг к другу. * Чего Химчан не мог понять, так это то, насколько Сухо был разным. Если бы он рассказал однокурсникам о том, что именно один из лучших студентов, всегда правильный паинька Ким Чунмён научил его опускать зонтик, когда начинается дождь, и идти по лужам мокрым насквозь, смеясь и без боязни подхватить простуду. Надевать по выходным то, что нравится, а не то, на что с одобрением покосились бы случайные прохожие. Это чунмёновы пальцы способны первыми лезть под край рубашки, вызывая дрожь снизу вверх и обратно, а не только обхватывать ручку, прилежно записывая всё-превсё в потрёпанную тетрадку на лекциях. Это чунмёновы губы способны осыпаться лепестками признаний, а не только повторять заученные слова на репетициях. А ещё Чунмён умел петь. Тихонько и вкрадчиво, легко, как ветерок, и звонко, как десяток стеклянных колокольчиков; мягко настолько, насколько мягкой может быть подушка тёплым воскресным утром, когда хочется остаться в кровати подольше. И Химчан не смел открывать и рта, слушая чунмёновы переливы, пусть иногда и не попадающие в нужные ноты, но неизменно прекрасные до скрежета ногтями по дереву стола и безмолвного восхищения. Голос Чунмёна никогда не был печальным. Даже самые тоскливые песни зацветали крошечными белыми цветками надежды, когда он согревал их в своём горле. И это волшебное свойство чунмёнового голоса Химчан тоже любил. Однажды Химчан попросил его спеть что-нибудь только для него, и тогда Чунмён улыбнулся как всегда неуловимо: - Я ещё не нашёл песню, которую смог бы спеть только для тебя. Химчан уже хотел возмутиться, мол, я сыграл песню только для тебя, я оторвал от своей памяти и посвятил тебе клочок музыки, а ты - не нашёл? Но тут Чунмён продолжил: - Просто... это слишком сложно - найти песню, которая бы целиком охватила мои чувства к тебе. Этими словами он выдавил Химчана наружу, как из ракушки, оставив задыхаться на своей собственной песчаной отмели, и, повернувшись, ушёл, тиская лямку рюкзака, потому что отстучало время для очередной пары. А мог бы и сожрать на миг обнажившуюся душу - всё с той же извечной неуловимой улыбкой. Иногда Ким Химчан готов был признать себя побеждённым. * На планете Мато ни один из её сынов и дочерей не имеет права снять маску. (на Земле количество глупых ограничений не меньше, но мы сейчас не об этом, верно?) Традиционно маска вручается при совершеннолетии, и её цвет и форма призваны отражать характер и привычки владельца - а то и его судьбу. Первые месяцы, проведённые на чужой ему планете, Химчан чувствовал себя практически голым, выходя на улицу без своей маски, чувствуя взгляды любопытных прохожих, скользящие по его лицу – раньше врагам приходилось смотреть только ему в глаза. Постепенно вся эта неловкость стёрлась, забылась. Ведь, в конце концов, кто, как не Химчан, знал, как быстрей и безболезненней всего втиснуться в чужую шкуру? Его внешностью восхищались; это льстило и было ему на руку. На Мато не было иных песен, кроме военных. На Земле он мог петь о чём угодно, но хотелось – только о любви. Когда им удавалось втиснуться в поезд метро, Чунмён задумчиво гладил тёмные прядки химчановых волос, протянув руку наверх, а затем проводил пальцами по линии челюсти до подбородка, будто очерчивая невидимую маску и готовясь её сорвать. К счастью, они всегда доезжали до нужной им станции, прежде чем это происходило. Но Химчан успевал прокрутить в голове все любовные песни, которые он слышал когда-то по радио. Несмотря на то, что Химчан уже редко бывал в штаб-квартире, коротая дни и ночи в отдельной квартирке вместе с Чунмёном и его красным лакированным чемоданом, он не мог при всём желании забыть о своих земляках. Не определившийся со своей гендерной идентичностью булимик Дэхён; занудный и депрессивный Ёнджэ; замкнутый в себе навеки Ёнгук; вещь-в-себе Чоноп, о котором Химчан вспоминал исключительно с нежностью; робот Джело, на коже которого остались метки от химчановых сигарет. Химчан всё ещё думал о них с материнской любовью, и в то же время стремился убежать подальше от них и от своей страшной миссии. Изредка они с Ёнгуком созванивались по старенькому стационарному телефону – Химчан молча выслушивал лидера и бросал трубку – но не более того. Они не виделись уже больше двух месяцев. Дорогой, красный лакированный чемодан Сухо стоял у стены рядом с гитарой, грея на солнце свой блестящий бок. Ключи от квартиры и ключи от машины Сухо лежали на тумбочке, скрутившись вместе брелоками, тесно и близко, как будто навеки связанные влюблённые. Одежда Сухо была аккуратно развешана на спинке стула, а химчанова – небрежно валялась ниже, смятая беспомощно. Но на полу вперемешку валялись уже вещи обоих. Кто знает, почему. Ведь они ещё ничего никому не рассказали. Обычно Химчан курил, уместившись на краешке кровати, пока Чунмён прикрывал одеялом лицо, избегая дыма. Бесполезно, разумеется – ведь сигаретами пропахла сама жизнь Ким Химчана, а значит, вместе с ней, и Ким Чунмён. Химчан жмурился, подставив плечи и руки солнцу, а затем, потушив окурок в пепельнице, оборачивался и смотрел на Чунмёна, на ключицах которого резвился солнечный зайчик. Так они проводили эти дни, посвящённые друг другу, и никому больше. * Поначалу Химчану казалось, что Сухо вот-вот его раскусит или уже раскусил. Но чем больше времени они проводили вместе, тем больше Химчан понимал, что Чунмён, несмотря на свою спокойность, разумность и твёрдость, наивен, как дошколёнок. Ким Чунмён полностью доверился ему; позволил себе упасть в бесконечную пропасть доверия, которая вела его к гибели, и к которой Химчан не позволил бы подступить себе ближе, чем на пять шагов от края. Чунмён действительно любил его; потому и прыгнул куда-то в тёмную неизвестность, поворачивая свою жизнь на триста шестьдесят градусов. А Химчан всё топтался у пропасти. Видел ли Химчан «остальных», подобных Сухо? Да, случалось. Однажды, когда они вместе, привычно взявшись за руки, шли до метро, Чунмён вдруг остановился посреди тротуара. - Подожди меня здесь, ладно? Химчан кивнул, и Чунмён быстрым шагом подошёл к высокому парню, стоявшему около фонарного столба у края дороги. Они говорили о чём-то – Химчан при всём желании не смог бы разобрать. Чунмён говорил быстро и иногда жестикулировал; несмотря на лёгкую улыбку, которая обычно всегда была на его лице, в его глазах читалось беспокойство. Незнакомец же отвечал коротко и говорил, не повышая тона и не двигаясь с места, словно статуя. Сухо произнёс ещё пару слов, и взгляд незнакомца остановился на Химчане, не мигая, и Химчан соврал бы, если бы сказал, что ему не стало не по себе от этих тёмных и холодных, как море в шторм, глаз. Эти двое закончили разговор; Химчан услышал "Пока, Крис", прежде чем маленькая ладошка Чунмёна оказалась в воздухе в прощальном жесте. Крис ещё раз взглянул на Химчана, прежде чем оторваться от столба и уйти. Чунмён направился обратно к Химчану, улыбаясь, как ни в чём не бывало: - Прости за задержку. Пойдём? Язык Химчана отлип от нёба: - Кто это? Улыбка Сухо тут же стала более натянутой, словно он не хотел об этом говорить. - Мой друг, Фань. Просто… друг, - он попытался пошутить, - так что не волнуйся за наши с тобой отношения. - Кому ты будешь нужен, кроме меня? – рассмеялся Химчан, за что получил кулаком в бок. "Кому я буду по-настоящему нужен, кроме тебя?", - мысленно перекроил он. Информация о "просто друге" лежала в сумке Химчана тем же вечером. Ёнгук недовольно скривил пухлые губы, увидев подчинённого на пороге, да и Химчан не был в восторге от этой встречи - отношения с лидером успели испортиться, когда Химчан перестал появляться в их штаб-квартире вообще. Однако лидер всё же дал ему сведения о "Фане". Крис оказался вторым лидером в команде Сухо, и для Химчана всё тут же стало предельно ясно. Не стал бы его Чунмён оправдываться так перед кем-то, ниже его по статусу. Хотя и тут его глодали сомнения. "Чунмён такой добросердечный... До наивности. Не знаю, как там с Сухо". Больше они с Чунмёном про Криса никогда не говорили. Но Химчан иногда просыпался по ночам оттого, что свет проникал в щель между дверью и полом, а Чунмён негромко и яростно с кем-то говорил по телефону. Потом он всегда возвращался к Химчану в постель, осторожно и максимально тихо, не зная, что разбудил, и бережно прижимался, обнимая сзади. В такие моменты Химчан не мог злиться на него за разрушенный сон. * Они никогда не расспрашивали друг друга о своих семьях, о своём детстве и всём таком прочем; возможно, потому что чувствовали, что не могут рассказать об этом. Вернее, Чунмён чувствовал, а Химчан знал. Он был благодарен Сухо за это. За отсутствие "покажи свой фотоальбом", "в какую школу ты ходил", "где ты родился", "когда познакомишь со своими родителями". Они жили тем, что у них было сейчас, а не своим человеческим прошлым, которого у них, по сути, и не было. Химчан был уверен, что встречайся бы он с обыкновенным земным парнем, то вскоре он был бы с позором вскрыт, как раковина моллюска, и выковырян наружу - раскрыт. Впрочем, кто сказал, что Ким Чунмён не вывернул его наизнанку. (мы ведь уже говорили об этом, не правда ли?) Ким Химчан был счастлив с ним, как никогда в жизни счастлив не был. Ким Химчан влюбился; он влюбился в сам факт того, что когда они придут из университета домой, то Чунмён сложит аккуратно галстук и натянет на ноги разные носки. Он влюбился в аромат гренок, шипящих в масле на сковороде, которые он, Химчан, готовит, пока Чунмён в соседней комнате рассеянно повторяет строчки своего текста. Он влюбился в занавески, колыхаемые ветром из открытого окна, когда они с Чунмёном лежат на потных простынях и пытаются отойти от ощущения, как будто их пронесло по разноцветным американским горкам на полной скорости. Химчан в такие моменты закуривал. Сухо в такие моменты напоминал ему о том, что не выносит дым. Химчан тушил окурок и с бездумной улыбкой пялился на сброшенные на пол чунмёновы носки разного цвета. Он был по-человечески влюблён. * Однажды Ким Химчан взял настойчиво трезвонящую трубку и не понял, кто говорит. Низкий сиплый голос раздражённо спросил о том, как продвигается операция. Ким Химчан не понял, о чём идёт речь. Он выключил телефон и накрылся с головой одеялом, ощущая тепло Чунмёна рядом с собой, обволакивающее и успокаивающее, и постепенно прогоняя все ненужные сейчас и назойливые мысли о том, что же это такое сейчас было. Разве это имеет значение, когда ты лежишь рядом с любимым человеком, который полностью отдаёт себя тебе, не требуя ничего взамен, зная, что это "взамен" всегда будет? Химчан улыбнулся, пошарив рукой под подушкой Чунмёна и вытащив его телефон, забирая к себе под одеяло и любуясь заставкой. Им не было нужды скрываться - весь университет знал об их отношениях; вот совместная фотография, сделанная одногруппником. Они улыбаются. Они так счастливы... Химчан погладил пальцем экран. Что-то глодало его изнутри, но он никак не мог понять, что же это. Пять утра. Ким Химчан вновь провалился в сон, зажав крепко в руке чунмёнов мобильник. Небо начинало наливаться светло-красным, стряхивая ночь. Две пары ботинок у входа и велосипед - их общий велосипед, на котором так хорошо кататься по сеульским улочкам вместе. В холодильнике ждут две порции завтрака. Два парных брелка на ключах. Ким Химчан уже давно не произносит кислинкой на губах оседающее "Тацу". Ким Химчан уже позабыл, что это значит.