Молодой Дьявол.

- Мне уже поздно что-то менять, а тебе как раз самое время, - с легкой улыбкой на губах и с привкусом горести в интонациях ответил Кеша, разглядывая девушку. Ее нескрываемое раздражение его не только не задело, но и немного позабавило. Впрочем, как и ее внешний вид: синие короткие волосы, нелепыми сосульками торчащие во все стороны, зеленая рубашка в мелкую черную клетку, галстук с детородными органами всех форм и расцветок, короткая джинсовая юбка, увешанная цепями и булавками, длинные полосатые чулки в тон рубашке, тяжелые башмаки на высокой шнуровке, и, конечно же, обилие плетеных разноцветных браслетов на тонких запястьях. И даже на фоне этой яркой, разноперой тусовки она казалась нелепым, аляповатым пятном. Стреляя карим глазом в сторону назойливого собеседника, девица глубоко и явно демонстративно затянулась сигаретой, а потом, фыркнув презрительно, выпустила густые сизые клубы дыма, которые тут же присоединились к другим, витавшим в просторном помещении прокуренной кухни: - И что за манера такая – судить о людях по физиологическому возрасту? Идиотизм это конкретный. Человеку столько, на сколько он себя ощущает, а не столько, сколько он прожил, - видимо поняв, что молчанием от мужика не отделаться, неохотно отозвалась Полина, презрительно искривив верхнюю губу. - Ну и сколько же тебе лет? – с усмешкой поинтересовался Иннокентий и подкурил-таки сигарету, которую до этого момента вертел между пальцами. Его уже начал заинтересовывать этот зародыш разговора, обещающий вырасти в увлекательную беседу, если окажется, что девчонка действительно мыслит так, а не швыряется фразами, где-то подслушанными. - Сегодня мне сорок три, - недолго думая, отозвалась она, и снова затянувшись, продолжила, - А вот вчера пятнадцать было, - и слова ее звонкой серебристой струной как-то слишком грубо и неподходяще вплелись в общий гулкий гомон. Что-то в них было диковинное, выбивающееся из череды выхваченных то тут, то там фраз о музыке, об отношениях, о каких-то пьянках, сходках, драках. И обоюдный интерес чуть возрос. С его стороны к взглядам молодняка на жизнь, с ее – к возможности поговорить о том, что собиралось, копилось, переваривалось из множества прочитанных книг, в ходе долгого процесса и некоторых модернизаций, переросшего в собственную точку зрения, которой и поделиться толком было не с кем. Ровесникам интересны другие, более приземленные темы, это Поля поняла давно, однако при своей прозорливости даже предположить не могла, что ее мысли могут выглядеть смешными и нелепыми в глазах слишком взрослого мужчины. - Тогда мне все семьдесят, - широко улыбаясь, ответил Кеша, с трудом удерживаясь, чтобы не рассмеяться, но тут же был резко одернут: - Не пизди! Разговор, поначалу забавлявший его, стал перетекать в иное, слишком неприятное русло. При всей своей бурной, зачастую разнузданной неформальной молодости Иннокентий на данном этапе своей жизни придерживался более консервативных взглядов. А, возможно, и собственный бизнес постепенно вытравил из него весь былой задор, закалил и заметно очерствил, поприбавив осознания самодостаточности и независимости. Никому он не позволял разговаривать с собой в подобном тоне, и этой соплячке точно не позволит. Глубокая темная морщина прочертила лоб, пока мужчина раздумывал, как лучше в данной ситуации поступить – в жесткой форме высказать все, что он думает, чтобы знала впредь, что стоит хоть иногда субординацию соблюдать, или же молча, но красноречиво развернуться и уйти. И выбор пал на второй вариант. В конце концов, он не отец ей, чтобы жизни учить. Но девчонка, похоже, сумела четко уловить перемену в его настроении, что добавила уже более мягко: - По глазам вижу, что не больше двадцати пяти, - и от этих примирительных слов, подобных извинению, как-то спокойнее на душе стало, и уже обижаться на эту хамоватую девчонку не хотелось. Наверное, она все-таки человечек неплохой, но скрывает саму себя под этим непомерно ярким нарядом и острым языком. Кеша улыбнулся слабо и промолчал, не желая разочаровывать девушку, говоря, что она ошиблась. На двадцать пять он себя уже давно не ощущал. Полина сама не до конца понимала, на кой черт ей все это нужно, но диалог упорно продолжала. И ведь вроде бы так рожи все эти достали, что смотреть на них сил нет и лучше на сгущающиеся сумерки за окном полюбоваться; и сперва ей собеседник этот неприятен был, хоть и интерес вызывал; да и настроения не было совершенно никакого не то что на разговоры, но и даже на сухие приветствия. Но что-то смутное, далекое ей подсказывало, что хотя бы здесь она сможет стать понятой. Наверное, надежда, за которую она всеми силами цеплялась практически всю свою жизнь, но постоянно сталкивалась с разочарованием. В кухне, между тем, становилось намного легче дышать. Курильщики, вдоволь насытившись никотином, постепенно передвигались в соседнюю комнату, откуда уже доносился звон гитарных струн. Полина не двинулась с места, только лишь острые колени поближе к груди подтянула и руками их обхватила. Происходящее за стеной по-прежнему не вызывало у нее никакого интереса. Иннокентий же не двинулся с места и, выбросив окурок в форточку, потянулся за другой сигаретой. Его сковывало общество молодежи, однако к новой знакомой это не относилось. К тому же он еще надеялся продолжить прерванную беседу с Мухой, который на данный момент вполголоса переговаривался о чем-то с черноволосой девицей с устрашающим макияжем. - А ты почему не идешь? – не столько из любопытства, сколько ради продолжения разговора спросил Кеша, покосившись на девушку. - Не хочу, - глухо отозвалась она и устроила голову на коленях. - Музыку не любишь? – не унимался мужчина. - Музыку люблю. Блядство это не люблю, - кивнув головой на стену, за которой основное действо и разворачивалось, пробормотала Поля, и помолчав немного, добавила. - Особенно, когда там всякие сексисты с балалайками выступают. У Кеши брови наверх полезли от удивления, смешанного с неким смущением. Он понимал, кого именно имеет в виду синеволосая, но все-таки решился уточнить: - Это я сексист что ли? Девушка слабо кивнула в ответ и для большей убедительности добавила: - Ну, явно не я. Иннокентий замялся. Эта песня, о которой, должно быть, говорила синеволосая, была написана лет так пять назад под неизгладимым впечатлением от беспросветного эгоизма и упертости его тогдашней женщины. Света не была глупой или недалекой, но она искренне верила, что он, Кеша, живет и дышит только для нее, не смея даже из города на пару дней отлучиться, по рабочим вопросам, да к тому же изводила ревностью своей беспочвенной. Но раскрывать свои былые отношения этой девчонке не хотелось, однако что-то терзало внутри, требуя высказаться. Но едва ли пигалица сумеет это понять. - Как бы тебе объяснить… - чуть помолчав, начал Майк, готовый не во всех красках, но хотя бы в двух словах, рассказать девице о всех перипетиях совместной жизни, но та резко оборвала его, с брезгливой гримасой передернув плечами: - Не нужно мне ничего объяснять. Я и так все знаю: вы, мужики, вечно нас недооцениваете и всячески принижаете, только в себя самих, наипиздатейших, верите, мня себя самих центром вселенной. Мужчина не оскорбился даже, поняв уже прекрасно, что слова этого заносчивого дитя всерьез воспринимать не стоит. Девочка отчаянно хотела казаться взрослой, умной, самодостаточной, матерясь безразборно, задирая свой аккуратный нос, фыркая презрительно и всеми доступными способами пытаясь ставить себя выше собеседника. Во многом он узнавал себя, того себя, который без вести пропал лет 15 назад, и от этого на душе было слишком уж тоскливо, но безмерно радостно. - И как же тебя такую умную зовут? – отчасти саркастично поинтересовался мужчина, кося на девицу смешливым глазом. Та, вроде бы, не заметила его отношения ко всей ситуации и к ней в целом, и, отведя взгляд в темное окно, с каким-то едва скрываемым достоинством размеренно проговорила: - А разве это так важно? Ты человек, я человек. Мне не нужно знать твое имя и называть свое, чтобы общаться с тобой, - и все-таки короткий взгляд на его лицо кинула, видимо, чтобы реакцию увидеть, а потом бросила более развязно, - Хоть хуем меня назови, только облизывай почаще.