Запахи звёздной пыли. Том 1

Весенние каникулы — самые неинтересные. Это Геля сразу поняла, сразу после первых в своей жизни весенних каникул. На осенних можно гулять по разноцветным улицам и шуршать листьями, на зимних — кататься с горки, смотреть новогодние мультики и есть конфеты и зимний салат, а летние вообще самые лучшие, хоть их пока и не было. А на весенних чем заниматься? На улице грязно, весь снег не белый, а серый уже давно или даже чёрный — а иногда и жёлтый, потому что разные невоспитанные собаки ходят… Скучно и некрасиво. Нет, у Гели были на каникулах всякие дела. Она, например, телевизор смотрела весь день: утром мультики по ТНТ, днём по ДТВ и по Четвёртому каналу, а больше всего — передачи с канала «Культура». Не только «За семью печатями» или «В музей без поводка», но ещё и настоящие, взрослые, документальные. Шли они вечером, так что приходилось сжиматься в кресле настороженно и сжимать в руках пульт — а вдруг мама сейчас зайдёт? В любой же момент может! И тершцы приходили вот пару раз: Геля потихоньку читала им Ишимову и ещё ту, другую деньрожденную энциклопедию, тётириммину. Они прочитали там пока только самый первый раздел, про то, как из австралопитеков получились люди. Тершцам всё там вроде было понятно. Но вообще-то Геле на весенних каникулах захотелось, честно говоря, обратно в школу. Конечно, там снова будут противный Барбосов, и Миша с Матвеем, и Туся, но зато ещё она там встретится с Серёжей и они снова будут играть вместе после изошки. И Ольга Васильевна тоже много всего интересного расскажет… Интересное началось с первого же дня четвёртой четверти. Оказалось, у них теперь новый предмет будет — литературное чтение, и всем для этого выдали специальные учебники из библиотеки. Наконец урок, на котором нужно будет читать! У них и раньше были всякие тексты в букваре — ну, дурацкие, конечно, малышовые. И книжки были со всякими рассказами: «Родничок» и «Капельки солнца». Но самые лучшие рассказы были в книжке, которую им иногда давали на уроках русского — она была ужасно старая и пахла клеем, а внутри были такие грустные рассказы, что Геля плакала, когда читала их, и потом ещё дома, и на следующий день тоже. Сначала она думала, что самый грустный рассказ там — про японскую девочку, которая делала журавликов, чтобы не умереть, но всё равно умерла, но потом в той же книжке обнаружилась история, которая затмила даже эту. — Мы сегодня, — рассказывала она за ужином, — читали рассказ про фашистов. К фашистам пришёл партизан и сказал им: «Ах вы, фашисты!..» Они его повесили. Он на следующий день снова к ним пришёл. Они снова его повесили. Он и в третий раз к ним пришёл — они его в третий раз повесили. А на четвёртый раз… — Кошмар! — сердилась мама. — Что за ужасы детям читают! В первом классе ребёнок, а тут ему фашисты, повешенные, какие-то восставшие мертвецы, тьфу ты господи… Ведь спать же потом не будет! — Хороший рассказ, — защищала рассказ бабушка. — Наш, советский, патриотический. Мы тоже его в школе читали. Учительница у них, судя по всему, нормальная. Правильная учительница! — А на четвёртый раз пришёл старик и сказал — было у меня три сына, всех вы их повесили. Ну, вешайте тогда и меня, раз вы такие фашисты! Папа в это время дремал себе где-то в углу… Геля полистала новый учебник. Пах он обыкновенно и рассказы в нём все были ненастоящие, как в букваре — длиннее разве что. Мама мыла раму, рама мыла маму… Вот зачем такое читать? Это разве интересно? Урок вышел тоже скучный, даже скучнее учебника — всех вызывали к доске человек по пять и заставляли читать куски из ненастоящих рассказов. Гелю тоже вызвали, и она стояла где-то в самом конце, переминалась с ноги на ногу и ждала, ждала… Это всё один только Барбосов был? Вот тормоз! И коленки так почему-то тянет… Мама говорит, это потому, что она растёт. Вот б вырасти выше Миши с Матвеем! Она тогда будет приподнимать их за шкирку и стукать друг о друга. Нет, всё-таки совсем не так весело в школе, а завтра ж ещё изошка… Там все опять над ней будут смеяться, что она рисует хуже всех. Вот бы к ним завтра пришёл кто-нибудь и сказал — сегодня идём не в художку, а в театр! И они бы пошли в театр! А вот бы ещё у них в районе тоже открыли театр, а то так далеко всегда ездить на метро, а до метро ещё на маршрутке надо… Геля как-то раз, когда маленькая ещё была, увидела, как строят за окном очень красивое здание, и понадеялась, что это театр — оказалось, цветочный киоск. А вот бы на литературном чтении надо было нормальные книжки читать, а не ерунду всякую. Вот бы они сейчас читали Чарскую! А может, тершцам Чарскую показать?.. — Геля! Ангелина! Томина! Геля вздрогнула. Поискала глазами, где начинать — и запуталась. Она же сама давным-давно весь текст прочитала, не слушала остальных. Может, нужно страницу перевернуть вообще? — Что ты там, уснула, что ли? — пихнула её в бок Катя, новая Тусина подружка — со старой-то, с Настей, Туся давно уже раздружилась. Достала она потому что Настю. — Читай давай! — Да-да, Геля, — покивала Ольга Васильевна, — читай, пожалуйста, побыстрее, не задерживай других ребят. Геля почувствовала, как в глазах начинают собираться слёзы. Сморгнула их — не до конца. Сморгнула ещё раз. Храбро открыла рот, чтобы сказать, что не знает, где они остановились, приготовилась уже к тому, что все над ней начнут смеяться, а Ольга Васильевна покачает головой и скажет «Ох, Геля-Геля, что же делать с тобой»… …и зазвенел звонок. Геля, не веря в своё везение, так и осталась стоять у доски с открытым ртом. Остальные вокруг закопошились, засобирались, начали проталкиваться к своим местам. Класс зашумел, как соседи сверху, когда напьются. — Так, народ! — Миша вскочил на парту и замахал руками изо всех сил. — Тут поступила информация, что в столовке сегодня рыба! Повторяю: в столовке сегодня рыба! Всем оставаться на своих местах! — Миша, как тебе не стыдно! — Ольга Васильевна аж в дверях остановилась. — Что ты хулиганишь? Ну-ка давай, слезай с парты… Откуда ты вообще это взял? — А это, Оль Васильна, — охотно пояснил Миша, — у меня брат в пятом, он в столовке щас ритмику прогуливает. Он сидел, чай пил с булкой, а тут поварихи по столам рыбу раскладывают, ну и эсэмэснул мне, чтоб я зря туда не таскался. А я вот, видите, предупреждаю всех. Доброе дело делаю! — Ты своему брату скажи — как же это можно, прогуливать ритмику? Движение — это жизнь! А рыба — это фосфор, её обязательно нужно есть, иначе кости у тебя будут как у старичка. Вот упадёшь ты с парты, все кости и переломаешь… — Это вы угрожаете, что ли, Оль Васильна, я не понял? — но с парты Миша всё-таки слез. — В столовку всё равно не пойду, чё там делать? — Так, Миша, ну-ка не придуривай, — Ольга Васильевна нахмурилась. — Я давно уже замечаю, что вы, ребята, не каждый раз ходите в столовую и не всё там едите. Ну куда это годится? Слишком уж вы разборчивые — а вот знаете, вы, например, как дети в войну голодали, в блокаду? Да они бы за эту рыбу… А правда, зачем идти, если Геля, как и Миша, и Марина, и многие другие, рыбу не ест? Разве что чай попить можно… И ещё обязательно нужно будет взять хлеб, чтобы голубей кормить! Правда, их мальчишки всё время распугивают — надо будет спрятаться от них где-нибудь. Хлеб, конечно, выносить запрещено, но если спрятать в карман куртки, дежурные не увидят. В столовой воняло рыбой. На каждой тарелке лежал кусок этой рыбы, серо-оранжевый, цвета глины в лесу, и эти куски разваливались, а сквозь них виднелись разваренные белёсые кости. Геля опустила глаза в пол, чтобы всего этого не видеть, и в свободном месте перелезла через длинную скамейку. Так же не глядя потянулась за чаем и случайно расплескала половину на Матвея. — Ай! — заорал Матвей. — Ты чё творишь, Томина? Совсем уже? — Геля, — вмешалась Ольга Васильевна, — ты что такое делаешь? Ты зачем Матвея облила? Давай-ка извинись перед ним, хорошо? Только руки сначала помой. На грязных руках скапливаются микробы, а ты их в рот потом тащишь. И руки, и микробов. — А я есть не буду, — объяснила Геля, медленно попивая оставшийся чай, — я же рыбу не ем. Я так только пришла, чтобы попить. — Так, это ещё что за капризы? Ешь давай рыбу, твои родители за столовую деньги платят. Вот представь, что завтра война, — она придвинула тарелку с рыбой к самому Гелиному носу, и Геля зажмурилась, — и из еды только рыба. Что ты будешь делать? — Я пойду копать корешки… — пробормотала Геля, не открывая глаз. — Какие ещё корешки? — Съедобные… — Томина! — рассердилась наконец Ольга Васильевна. — Что ты паясничаешь? Садись и ешь, как все нормальные дети! — Я не могу есть рыбу, — предупредила Геля с закрытыми глазами. — Я и дома её никогда не ем. — Здесь тебе не дома, ешь, что дадут. Да пойми ты, дурочка, нужно есть рыбу, это фосфор. Если будешь есть рыбу, будешь здоровая, а если так и продолжишь упираться, то всё время и будешь хиреть, как сейчас. — Миша с Матвеем переглянулись и заржали: им, видно, показалось, что «хиреть» — это какое-то очень неприличное слово. Барбосов, конечно, тоже не отставал. — Да ты попробуй хотя бы! Если ты не ешь рыбу, то как можешь знать, что тебе не нравится? — Геля изо всех сил замотала головой. — Эх, ты, Томина! Трусиха ты! Это Геле было совсем уж невыносимо слышать, так что она решительно открыла глаза, столь же решительно схватила свободную вилку и совсем уж решительно отправила небольшой — совсем крохотный! — кусочек серо-оранжевой рыбы в рот. Этот скользкий, вонючий кусок охолодил ей язык, Геля постаралась проглотить его не жуя, но она всё равно чувствовала этот привкус — казалось, он въелся ей в рот и останется там теперь навсегда. Какой-то ком подступил вдруг к горлу, и привкус рыбы смешался с другим, сладковатым и тошнотворным. И Геля поняла, что сейчас начнётся, и поняла, что нужно бежать со всех ног, если не до туалета — может не успеть, — то хотя бы до раковины или мусорной корзины. Только вот она даже этого не успела. Слишком долго она вылезала из-за стола, потом сделала всего пару шагов — и упала на колени, упёрлась ладонями в пол. Вот тогда-то её и вырвало. Потом она постояла ещё немножко с открытым ртом, чтобы убедиться, что уже всё, и когда поняла, что всё, сразу кинулась к раковине. Она умывалась, кашляла и плакала одновременно, и во рту было так же гадко, как до рвоты, даже, может, ещё гаже, и горло ныло, будто его разодрали изнутри, и ещё ужасно хотелось пить. Все молча наблюдали за ней. Почему-то никто даже не смеялся. Даже Миша и Матвей молчали, даже Туся, казалось, сочувствующе смотрела своими круглыми глазами. — Ну что же такое, Геля… — вздохнула Ольга Васильевна, и по её взгляду и голосу так и не вышло понять, жалеет она Гелю или, наоборот, сердится на неё. Похоже было, что и то, и другое разом. — Беда одна с тобой. Ребята, может кто-нибудь поделиться с Гелей чаем? Серёжа тут же протянул Геле свой полупустой стакан. У неё не было сил даже на то, чтобы сказать спасибо — она только слабо улыбнулась ему и с жадностью присосалась к стакану. Невесть откуда взявшаяся уборщица уже вовсю орудовала тряпкой. Лицо у неё было потное и злое. — Извините, — пробормотала Геля, не поднимая глаз от стакана. Но уборщица, похоже, не расслышала. Когда Ольга Васильевна ушла из столовой готовиться к уроку, ржач, которого так боялась Геля, прогремел наконец по столовой. Ржал, правда, один Барбосов, зато обидно ржал, за троих. — Видели, как её вырвало? — надрывался он. — Видели?! На пол прям! Бэ-э-э! Но тут случилось невероятное — Миша, один из главных Гелиных врагов, двинул Барбосову, ещё одному из главных врагов, по затылку. И потом ещё брезгливо обтёр руки об штаны. — Заткнись ты. Тебя бы так… — А я что? Я ничего, — растерялся Барбосов. — Я рыбу нормально ем… А на выходе из столовой опять было неприятное — один из здоровенных дежурных семиклассников больно ухватил её в дверях за руку. — Эй, сопля! Хлеб есть? А если найду? — Да чё ты её шмонаешь, — неожиданно вступился другой, даже поздоровенней первого. — Мы же тут типа просто так стоим, ты ж сам говорил. — А я на мента буду поступать, — пояснил первый и гоготнул. — Ну серьёзно, эти мелкие совсем оборзели уже, в зубах, блин, хлеб выносят. — И чё? — не понял второй. — Кому от этого плохо? — Нам, Мих, — деланно вздохнул первый. — Нам с тобой будет очень плохо, если запалят, что мы мелких с корками на улицу выпускаем… Так, а ты чё стоишь? Карманы расстегнула, живо! Геля, даже немножко радуясь, что ей сегодня было не до голубей, послушно расстегнула сначала один карман, затем другой. В обоих — ничего, кроме варежек на резинке. Первый внутри у каждой пальцем поковырял. — Чисто! Чё, не таскаешь хлеб, да? Мамку слушаешь, кашку кушаешь? — Когда как, — честно сказала Геля. Оба переглянулись и захохотали — ну прямо как Миша с Матвеем. — Слышь, Вован, — вмешался второй, — это ж, по-моему, та девчонка, которую стошнило только что в столовке. Я тут раз справа стою, так мне кое-что видно. Слышь, это ж ты была, а? — Не ваше дело! — сначала карманы её обыскали, даже варежки, а теперь ещё и пристают… Ну и дураки, даже хуже Миши с Матвеем! — И вообще пропустите меня уже, я на урок опаздываю! — Ты посмотри, — хмыкнул первый, — сопля такая, а с характером… Ну хрен с тобой, держи. — Он сунул ей незаметно что-то в руку и подтолкнул в руку. — Суй в карман давай, — он перешёл на шёпот, — и двигай отсюда. Это тебе чтоб зажевать. Кусок хлеба! Он дал ей кусок хлеба! Геля тут же спрятала его в карман. — Спасибо! А…, а откуда он у вас, нельзя же? — Это вам нельзя, мелкоте, — отмахнулся первый. — А нам, взрослым людям, всё можно. Топай давай на свой урок, пока мы с дядей Мишей добрые. — Это кто дядя Миша?.. — растерялся второй: Геля успела его услышать, пока спускалась по ступенькам, которые вели от столовой в коридор. — А! Так это ж я! Надо было успеть съесть хлеб до того, как она войдёт в класс, так что Геля шла не спеша по грязному снегу и посасывала свежий мякиш и жёлтую зажаристую корку. Вокруг тут же начали увиваться огромные наглые голуби. Геля поделилась, конечно, с ними — кидала в них побольше крошек, чтобы не пришлось за них драться. А самые вкусные крошки — которые из корки, — она воробьям кидала, чтоб голубищи эти не отбирали всё у них. На урок Геля, конечно, опоздала. — А, — сказала только Ольга Васильевна при её появлении, — Томина как всегда… — И Барбосов радостно загоготал, только вот теперь рядом не было Миши, чтобы двинуть ему как следует. Миша сидел на другом конце класса и вообще был занят — играл с Матвеем в морской бой. Из школы её, как и всегда в последнее время, забирала бабушка. Она сидела внизу такая же строгая, как и всегда, в такой же шляпе и пальто, только она сегодня была какая-то непривычно молчаливая и даже Гелю не ругала. А когда они зашли в квартиру, Геля вдруг увидела посреди коридора большой чемодан и кучу каких-то узелков вокруг — туго набитых хозяйственных сумок и едва не лопающихся пакетов. — Это что? — Геля остановилась в дверях. — Переезжаю я к вам, — бабушка подтолкнула её в спину, прошла сама. — Это ещё не все вещи, но ничего, за неделю перетаскаю. Ну что, рада? Да уж конечно, никакой от вас радости не дождёшься… Всё это было так неожиданно и странно, что Геля не понимала, что думать, и не знала, что говорить. И ногами двигать как-то не очень получалось. — А…, а папа? — брякнула зачем-то она. — Ты у него спрашивала? — Да что папа! — взорвалась вдруг бабушка. — При чём тут твой папа! Всё папа да папа! Он никто, папа твой, пустышка, ноль без палочки! Это моя квартира, не материна, не твоя, уж тем более не папы твоего. Ты его лучше спроси, не хочет ли переехать, а я буду жить где хочу, где мне удобнее — там и буду жить. Должен же тебя хоть кто-то воспитать по-человечески… А ты всё — папа, папа! Руки иди мой. Какие ещё руки, рассеянно подумала Геля, сама почти не понимая, о чём она думает. При чём тут руки? Только что про папу ведь говорила… плохое говорила… Как она могла это говорить? Геля почему-то не могла уже вспомнить, что только что говорила бабушка — помнила только, что это были злые, несправедливые слова, и от этих злых слов высвободилось вдруг что-то странное и тоже злое, что давно копилось уже у Гели внутри. Гелю трясло от этих страшных, непонятных чувств внутри, и хотелось кричать, но о чём? Чтобы бабушка не жила с ними? Чтобы не смела трогать папу? Что просто Геле надоело, что все её всё время затыкают и ей командуют? Но вместо всего этого Геля вдруг завопила: — Не буду мыть руки! Никогда я больше не буду мыть руки! Сами мойте свои дурацкие руки! И изо всех сил хлопнула дверью комнаты. Через десять минут она, правда, вышла и помыла руки. А то мало ли, микробы всё-таки.

***

— Ребята! — проблеяла директриса, с боем прорываясь в центр актового зала. Галдёж вокруг — как-никак, всех согнали, с пятого по одиннадцатый — несколько поуменьшился. — У нас случилось событие невероятного масштаба! — Яна поморщилась. Вечно восторженные интонации директрисы её подбешивали, при всём, конечно, уважении и так далее. Слишком уж напоминали о Розе. — Многие из вас, наверно, уже слышали? Глупые лица вокруг явно демонстрировали, что ничего подобного… впрочем, глупыми эти лица были всегда. — Ученица 11 «Б» класса, Арутюнян Лилия, которая недавно с таким блеском выступила на региональном туре всероссийской олимпиады школьников по истории, заняв там второе место… — директриса выдержала театральную паузу, — едет в Москву на заключительный тур! Одноклассники Лилии Арутюнян захлопали и загоготали с одобрением, кое-кто засвистел. Яна отыскала взглядом в их толпе и саму Лилечку, виновницу, так сказать, торжества — вот она, с этой самодовольной улыбкой на жирных губах. Только-только Яна забыла, как всем миром чествовали Лилечку сначала за то, что прошла на регион, потом — за то, что второе место заняла на регионе… Девяносто шесть баллов! А Лилечка всё тряслась, проходит на всерос или нет, ой, говорила, нарочно закатывая глазки, уж и не знаю, возьмут ли меня… И всё это, как назло, в минуту тяжких Яниных душевных страданий. Первое место по истории, обществознанию, русскому, литературе, второе — по математике и английскому, и что же дальше? Ни по одному из этих предметов она не прошла на регион! Ни по одному! — Ну, значит, не посчитали тебя достойной, — пояснила в меру своего разумения их русичка и по совместительству классная руководительница Инга Вячеславовна. — Я-то сама в этом, конечно, не особо разбираюсь… У меня, Ян, до тебя олимпиадников особо-то не было. Но у Яны на этот счёт имелась другая гипотеза. Лувиа же пригрозила ей тогда — не пройдёшь, мол, на регион… Если её настоящая мать-кардо могла обеспечить Яне квартиру и машину, что бы помешало ей дать взятку проверяющим, чтобы те специально занизили Яне баллы при высылке в столицу итоговых протоколов? Вот только через кого она тут действует… Впрочем, если у кардо есть прикормленные сотрудники в медицинской сфере, то почему бы им не быть и в сфере образования? Директриса продолжала розоподобным тоном расточать похвалы замечательной Лилечке, Яна упорно смотрела себе под ноги. Сбоку Леночка и Лерочка шушукались о чём-то. Над ухом кто-то оглушительно рыгнул, но звук этот был поглощён общим шумом, и счастье его услышать выпало, кажется, на долю одной лишь Яне. Какая удача. — Ребята! — в сотый раз провозгласила директриса. — Давайте теперь все вместе похлопаем нашей умничке, нашей Лилечке! Лилечка, иди к нам! Будем тебя поздравлять! Лилечка будто бы нехотя проковыляла к сцене. Зал взорвался аплодисментами, они навалились на Яну со всех сторон, надавили на уши. Яну замутило. Растолкав одноклассниц, она двинулась к дверям. Паре пятиклашек на пути к свободе тоже перепало по тычку, и Яна услышала за спиной удивлённый пятиклашкин голос: — А это чья учительница пошла? — Это не учительница, — пояснила другая пятиклашка, — это — Барбосова! Вот, даже эти дети о ней наслышаны! Да и немногих вообще-то принимают за учительниц в тринадцать лет. А эту Арутюнян будут разве узнавать в лицо уже через неделю? Ещё чего! Если только по носу… вот уж что в Лилечке и впрямь самое выдающееся. Яна со злорадным облегчением рассмеялась. И уж тем более никто о Лилечке не вспомнит, когда она провалится там, в Москве — а она провалится, обязательно провалится! С треском! Всю дорогу до дома Яна пыталась отвлечься на унылый пейзаж вокруг, состоящий наполовину из чёрного от грязи апрельского снега, наполовину — из бесконечного неба над головой, белого, как изморозь на окнах. Отвлечься не выходило. Хотелось с размаху рухнуть лицом в этот чёрный снег и лежать там, пока он не растает, то есть приблизительно до мая. А дома Роза с её навязчивой слюнявой заботой, Яшка со своими идиотскими выходками… Может, домой не ходить, а развернуться обратно и пойти в книжный? А потом дойти до другого книжного, возле метро? И шляться, шляться бесцельно, пока не стемнеет — или, может, сидеть где-нибудь, читать Джейн Остин и потихоньку успокаиваться. Яне это пришло на ум только когда она уже почти дошла до дома и стояла на переходе рядом с магазином «Семь ключей», но развернуться ведь было никогда не поздно. Так Яна и хотела поступить, но вдруг ей на плечо легла чья-то рука. Лёгкая, слабая, но, несомненно, рука. Воображение уже рисовало Яне типичных районных аборигенов с их коронным вопросом «Закурить не найдётся?», но никаких аборигенов сзади не оказалось. И вообще никого не оказалось. Абсолютная пустота. Белое небо, чёрный снег и никого вокруг. Яна было заподозрила у себя тактильную галлюцинацию — она знала, что иногда такое бывает, в том числе и с абсолютно здоровыми людьми, к которым она, несомненно, относилась. Но тут пустота вокруг сказала безжизненным голосом Тронно Кинау: — Ты являешься обладательницей феноменально глупого лица в данный момент, Яаана. Ты можешь произвести активацию своего кольца с целью увидеть меня сейчас. Я решила посоветовать тебе произвести данное действие по причине того, что ты не догадываешься принять подобное решение посредством собственного мышления. Яна приложила палец с кольцом к глазам и увидела прямо перед собой голубовато-бледную Тронно, тупо уставившуюся ей в лицо своими непроницаемыми чёрными глазами. Выходит, у неё есть невидимый скафандр, как у нерели? Ну да, логично — с такой-то внешностью попробуй походи без него по улице… Правда, Яна раньше и не представляла себе, что Тронно может выбираться на воздух по какой-то своей надобности — ну, сидит на своём чердаке и пусть сидит себе. Но нет, выползает оттуда всё же, к Яне вот приползла. Зачем, спрашивается? — Что тебе нужно? — Отец послал меня по направлению дома, в котором ты проживаешь. Отец говорит, что я должна позвать тебя к нему и должна провести тебя в его местоположение в настоящий момент. — У тебя есть отец? — Казалось невероятным, что у Тронно, у этой Тронно, которая разговаривает мёртвым, компьютерным голосом без всяких интонаций и моргает, кажется, исключительно по расписанию, есть настоящие, живые родители. Яна всегда предполагала, что Тронно — что-то вроде органического робота. Её поведение, да и отношение к ней всех остальных в чердачной компании, на это не просто намекало — оно об этом вопило. Тронно моргнула — видно, настало для этого время в её расписании. — Я содержу в своём организме его гены, если это то, что ты имела в виду, задавая данный вопрос, Яаана. — Она слегка кашлянула, если это действительно был кашель. — Мы должны идти. Он будет являться недовольным, если мы не будем идти сейчас. — Хорошо, — сказала Яна, не торопясь, конечно, никуда идти. — Теперь я понимаю, что нужно тебе. Но я по-прежнему не понимаю, что нужно ему. — Он изъявляет желание вести беседу с тобой, Яаана, — столь же равнодушно пояснила Тронно, вперив в Яну вялые глаза. — Это всё, что мне известно. Она опять моргнула — на этот раз, как показалось Яне, выразительней обычного. — Однако я имею некоторые догадки. И замолчала. — Ну так какие же, — поинтересовалась Яна, стараясь скрыть раздражение, — это догадки? Тронно снова моргнула, аккуратно и медленно. — Я думаю, — соизволила она наконец объясниться, — что он хочет предложить тебе иметь сотрудничество с ним. Сотрудничество? Яне разом вспомнилась Лувиа, её загадочная мать-кардо и не менее загадочные слова: «У Тронно свои обстоятельства». Так вот они какие, обстоятельства Тронно! Что ж, возможно, взрослый и скорее всего разумный человек сможет договориться с ней лучше Лувиа… Вот только много ли Яна поймёт через такую переводчицу? Разговор с Лиисвегой она тогда умудрилась сделать почти невыносимым, а за прошедшие полгода её мертворождённый русский не особо улучшился. — Ладно уж, идём. Но ненадолго, ясно? Мне ещё нужно будет делать уроки. Та медленно кивнула, а затем без всякого предупреждения развернулась и пошла. Яна не сразу поняла, что это значит, а потом тяжело вздохнула и направилась следом. Тронно была неизменно впереди, но Яна, по крайней мере, не теряла её из виду. И она, слава богу, не требовала поддерживать диалог, топала себе да и всё. Казалось, что дела ей до Яны столько же, сколько до всей остальной обстановки — деревьев, тротуара, чёрного снега и белого неба. Яне тоже до неё дела не было — ну и славно, ну и замечательно. О чём она, в самом деле, могла бы поговорить с Тронно? Примерно на середине пути, когда они проходили аптеку и оптику, в кармане куртки раздражающе пискляво заблажил телефон. Яна поморщилась. Роза, кто же ещё. Ну что тебе нужно опять, тупая ты курица? Чего ты пристала к человеку? — Слушаю. — Яночка, — закудахтало сразу в трубке, — где же ты, деточка? У тебя же сегодня шесть уроков было всего, правильно же? Волнуемся уже все, да и супчик стынет… — Думаю, я могу сама решить, чем мне заниматься в своё свободное время, — сухо заметила Яна. — Я уже не ребёнок и не обязана вам отчитываться о каждом своём шаге. — Яна до сих пор была с ней на «вы»: жаль, что не наоборот. — Папа будет со мной согласен. Если есть вопросы ко мне, поговорите с ним. Приду, скорее всего, вечером, суп можете есть сами. И прошу мне сегодня больше не звонить. Не дожидаясь ответа, она нажала на «отбой» и тут же сунула телефон обратно. Тронно полуобернулась без особого выражения на лице, но тут же снова отвернулась и зашагала вперёд. Яне на секунду показалось, что она собирается что-то сказать — к счастью, это оказалось не так. Они уже дошли до рыжеватой, как большинство зданий в Районе, детской поликлиники с её белой лепниной по бокам, похожей на торчащие из полуразложившегося трупа кости, как вдруг телефон снова зазвонил. Яна хотела было сбросить вызов, но вовремя увидела — папа, не Роза. — Да, пап? Что? — Яночка, — голос у отца в телефоне был неуверенный, заикающийся, будто он с начальником говорил, а не с дочерью, — ты где сейчас? Роза, понимаешь, дома волнуется, капли сердечные пьёт… — Ещё и отцу позвонила, чтоб на неё нажаловаться, симулянтка несчастная! — Ты, может, домой пойдёшь? Или у тебя срочное что-то? Ты извини тогда… — У нас семь уроков сегодня было, — папа всё равно за её расписанием не следил, а проверять вряд ли стал бы. — Потом ещё на линейку всех собрали, а сейчас у нас будет классный час. — Про то, что не может классный час проводиться в начале четверти, да ещё вечером, папа тоже был не в курсе. — Так что немного задержусь, скажи ей, чтоб не истерила. Ага, пока. Ничего, ничего, я на вас не сержусь. Яна сунула телефон в карман и даже не сразу расслышала комментарий Тронно: — Ты лжёшь. — Да неужели? — Ты говоришь ложь. Ты сообщаешь неправду. Ты передаёшь другому лицу заведомо неверные сведения, — сарказма Тронно, разумеется, понять была не способна. — Ну, а как иначе я бы от него отделалась, сама-то подумай? — Ты не должна говорить ложь, Яаана, — та словно её и не слышала. — Говорить ложь — поступок не по совести. Твоя телефонная собеседница сказала, что ты имеешь сегодня шесть уроков, пять минут и пятьдесят одну секунду назад. Ты сказала, что ты имеешь семь уроков сегодня и что ты имеешь классный час, три минуты и восемь секунд назад, по адресу другого телефонного собеседника. Данное действие было неправильно, Яаана. Оно было ложью. Я никогда не лгу, — тут она будто призадумалась, — в отсутствии приказа о таковом действии. Яна ещё раз подумала, до чего странно, что существо, рассуждающее подобным образом, не робот и не суперкомпьютер, а живая, настоящая девушка из плоти и крови. С точностью до секунды… Это казалось одновременно и нелепым, и пугающим. — Теперь меня интересуют две вещи — как ты это запомнила и, главное, зачем? Тронно снова полуобернулась и замедлила шаг. — Я запоминаю все события начиная с момента своего рождения. Я не могу ничего забыть, несмотря на то, что я хочу выполнить данное действие иногда. Казалось бы, и нечему удивляться — Тронно же всегда безошибочно воспроизводила любую услышанную или прочитанную только что информацию, отчего Горто и компания и использовали её в качестве ходячего магнитофона тире калькулятора. Правда, тогда она ещё думала, что Тронно — что-то вроде робота… Но нельзя же помнить абсолютно всё, начиная с младенчества! — Ну, расскажи тогда, — это, конечно, была насмешка, — как ты родилась. — Я помню, что темнота была сначала, и свет стал потом. И лицо отца склонилось над моим маленьким телом. Лицо было большим. Я испугалась лица. Я кричала. Крик раздирал моё горло. Горло болело. Я не могла осознать тогда, что крик является причиной боли, и кричала только сильней потому. И боль становилась сильней. И лицо отца становилось злей. От этого подробного, холодного перечисления событий, да ещё изложенного в столь болезненной стилистике, оставалось почему-то впечатление как от библейского текста или древнего эпоса, передаваемого из уст в уста, и Яна слушала точно завороженная. — Отец испытывал злость, что выражалось на его лице, становившемся злей, — продолжала Тронно, и Яна, как ни была анекдотична эта реплика, почему-то не рассмеялась. — Он закричал: «Я хочу, чтобы данная тварь прекратила подобное!» — я испытываю трудности в переводе данной фразы на русский диалект каофэ. Я думаю, смысл передан корректно мной, однако. Большие руки набросили тряпку мне на рот, и я вдохнула усыпляющий газ, располагавшийся на данной тряпке. И темнота стала опять. История звучала невероятно, но поверить в неё было проще, чем в то, что Тронно способна соврать или разыграть кого-то, и Яна невольно призадумалась в повисшей глубокой тишине. Что же это за отец у Тронно? Не отец, а чудовище. Не набросит ли он и на Яну тряпку с усыпляющим газом? — Очень многие дни первого года моей жизни проходили данным образом, — Тронно вернулась к рассказу, когда они уже почти подошли к подъезду знакомой девятиэтажки. — Я много спала. Я мало запоминала. Я думаю, отец не рад тому, что я успела запомнить то, что я запомнила. Но то, что я запомнила, меньше того, что я могла бы запомнить. — Она взбежала по ступенькам. Яна помедлила, но всё же последовала за ней. — Ты должна зайти, Яаана. Отец ждёт тебя. — Он тоже на чердаке, так? — уточнила Яна, входя в подъезд. — Странно, что я никогда его не видела… Тронно старательно, словно подражая чужим движениям, покачала головой из стороны в сторону. — Нет, отец не находится на чердаке почти никогда. Отец находится в квартире. Одна из комнат оборудована таким образом, чтобы он мог дышать там, но ему приходится надевать воздушный шлем в других частях квартиры. — Презрев лифт, она преспокойно зашагала по лестнице. Яна, проклиная всё на свете, потащилась за ней. Хотелось надеяться, что таинственная квартира находится этаже на третьем, ну, или хотя бы на пятом, но что-то ей подсказывало, что зря она размечталась. Так и вышло — отец Тронно проживал на последнем этаже. Тронно открыла затвор на пути к площадке с квартирами, подошла к одной из дверей, постучалась. Что-то внутри щёлкнуло, и Яна, поняв, что сейчас увидит отца Тронно, невольно сделала шаг назад. Человек, способный назвать новорождённого младенца «тварью» и поскорее накинуть ему на рот тряпку, должен был выглядеть… ну, наверное, обычно по большей части, но что-то в облике всё равно должно было выдавать его истинную суть. Какой-нибудь зловещий блеск недобро посаженных глаз, постоянно дёргающаяся бровь или что-нибудь в этом роде… Но вот к тому, что дверь им откроет самый обычный кардо средних лет с ниспадающими из-под шлема серебристыми волосами, она готова не была совершенно. Ещё меньше она была готова к тому, что он будет одет в самый обычный трикотажный халат вроде того, в котором по дому любила расхаживать Роза — Яна даже не была уверена, что мужской, — на ногах у него окажутся самые обычные клетчатые тапочки советского вида, и что он, пропуская их внутрь самой обычной прихожей — даже с ковриком у порога! — скажет на чистом русском языке: — А, Тронно, ты привела подружку? Вы проходите, девочки, и раздевайтесь. Ну хорошо, его чистый русский язык был не очень-то чистым — он растягивал гласные, очень странно произносил некоторые звуки, а «ж» и вовсе не выговаривал, отчего у него получилось что-то вроде «подрусску», да и акцент он будто делал не на том, на чём надо бы… Обращения, например, он никак в речи не выделял, будто их следовало записывать без запятых. Но всё равно было столь неожиданно услышать столь правильную русскую речь из уст гуманоида с голубоватой кожей, удлинёнными ушами и крупными, длиннопалыми кистями рук, что Яна вряд ли сумела скрыть удивление. Рот, во всяком случае, точно следовало захлопнуть. — Вы — Яаана Тейнитуори, так? — клетчатые тапочки подшаркали к ней чуть ближе. — Или лучше называть вас Яна Барбосова? Как вам нравилось бы больше? Как утверждает знаменитая русская пословица, без имени и овца баран. Знаменитая русская пословица была настолько знаменита, что Яна впервые услышала её только сейчас. Да к тому же при чём тут какая-то овца, какой-то баран?.. Но, чтобы не оскорбить ненароком отца Тронно, она со значением кивнула, будто употребляет эту пословицу при каждом удобном случае. — Лучше, — сказала она очень вежливо, — называть меня Яаана… Впрочем, — тут же прибавила она, осознав, что была всё-таки недостаточно вежливой по меркам придающих огромное значение этикету кардо, — вы можете называть меня как угодно, Кинау-ноориэ. — Тут Яна опять перепугалась: может, нужно было вставить другой гоноратив? Их в кардоэ очень много, Яна даже не все ещё успела выучить. — Можете называть меня просто Сорэй, — отец Тронно раздвинул тонкие, едва заметные губы в старательной улыбке. — В нашей культуре так принято, это обычное дружеское, — и это опять прозвучало как «друссеское», — обращение. — «Щ» он выговаривал на удивление чисто, хоть и с лёгким присвистом. — Оелу — довольно демократичная страна, как вы знаете, Яаана. Мы не столь… щепетильны в вопросах… деликатности, как наши… соседи. Паузы были небольшими, но очень отчётливыми, и Яне пришло вдруг на ум, что Сорэй хочет, чтобы она понимала, чем они вызваны — необходимостью тщательно подбирать слова. И по интонации чувствовалось, что отнюдь не в недостаточном знании языка была причина. — Хорошо… Сорэй. — Яна уже успела перешагнуть за порог, оставить ботинки на коврике, а теперь вешала куртку на свободный крючок. Они все, вообще говоря, были свободными. — Тронно, ты должна вскипятить воду в чайнике, — скомандовал тем временем Сорэй. — Нужно будет заварить чай для нашей гостьи. — Он прибавил ещё несколько слов — не на кардоэ даже, а на, очевидно, оеллиэ, — и Тронно вяло двинулась на кухню. В этом не было ничего такого… в смысле, неудивительно, что они общаются между собой на родном языке, но Яне отчего-то всё равно сделалось неуютно. Могли бы при ней говорить и по-русски, не переломились бы. — Какое у вас отношение к жареной картошке с грибами? — снова обратился к ней Сорэй. Теперь, когда они стояли так близко, Яна видела, какого он небольшого роста — выше дочери, но намного ниже Яны: в нём было сантиметров 155. Яна, всегда стоявшая в середине физкультурной шеренги, почувствовала себя рядом с ним нескладной дылдой. — Замечательное отношение! — здесь ей, конечно, пришлось приврать. — Ну так проходите на кухню, располагайтесь поудобнее, — Сорэй сделал широкий приглашающий жест, указывая на дверь, за которой только что скрылась дочь. — Как говорится, будь что дома, залезай на печь. — Он издал какой-то странный звук — не смех, а будто бы подражание смеху, притом с совершенно серьёзным лицом. Звучал звук приблизительно как «хью-юх». — Я тоже вскорости явлюсь составить вам компанию. Кухня была тоже самая обычная, с обычной газовой плитой и обычным советским холодильником, шумным гигантом марки «Айсберг». На столе шипел и брызгался паром чайник, такой же древний, как и всё остальное в этой квартире. Тронно стояла между чайником и плитой, гипнотизируя взглядом сковороду на горящей конфорке. На сковородке грелась, в самом деле, картошка с грибами — неаппетитная масса не прожаренных до конца картофельных брусков и чёрных грибов, маленьких и кривых, как гнутые гвозди. Выглядели они как в столовке, пахли соответствующе, но Яна заранее знала, что есть будет без всяких претензий. Тронно перевернула несколько картошин лопаточкой, помешала в сковородке. Потом неожиданно повернулась в Янину сторону, блеснула на неё чёрными инопланетными глазами. Пожевала недолго тонкие губы, будто хотела что-то сказать и всё никак не могла решиться. — Ты должна будешь согласиться сегодня, Яаана, — сказала она наконец, и, хотя тон её оставался бесстрастным и ровным, лихорадочный блеск глаз и дрожащий подбородок выдавали её волнение. — Иначе… Не договорив, она отвернулась обратно к плите и согнулась над сковородкой так низко, словно хотела изжарить на ней собственное лицо. Яна прекрасно понимала, почему — она тоже слышала приближающееся шарканье заношенных советских тапок. — Тронно, налей Яаане чай, — раздался его голос сразу вслед за скрипом двери. Та тут же отвернулась от плиты, вытащила из полупустого шкафа коробочку с чайными пакетиками, опустила один в гранёный, тоже типично советский стакан, налила туда кипятка, разбавила водой. Яне этот стакан она принесла в прихватке. — Благодарю. — Чай из пакетиков Яна вообще-то не признавала, но сейчас было разумнее об этом умолчать. К тому же он теперь был холодный, опять-таки как в столовке, только даже не сладкий. — Постойте, — заметил и Сорэй, — она вам сахар не положила. Где сахар, Тронно? Тронно покачала головой всё с той же солидной медлительностью. — Нет, папа, сахар отсутствует в данном месте в настоящий момент. — Отсутствует! — повторил Сорэй, с неожиданной суровостью кривя тонкие брови. — Ты должна была знать, что каофи употребляют его с чаем. — Он опять прибавил что-то на оеллиэ. Интонация была ровная, но Тронно вздрогнула и втянула голову в плечи. — Я не каофи, — вырвалось у Яны, хоть она и не хотела этого говорить. — И… — она поглядела на сжавшуюся Тронно. Её эмоции, как ни парадоксально, было куда проще считать — она никогда не выражала их голосом, лишь иногда — мимикой, и постоянно — мелкими телодвижениями, всей позой своей. — И я предпочитаю чай без сахара. — И сделала глоток. Сорэй, улыбаясь, кивнул. — Счастлив слышать. Тронно, картошка может сгореть. Ты должна убавить газ и положить Яаане на тарелку еды. Тронно поторопилась исполнить приказание. Её сгорбленная фигурка выглядела настолько жалкой, что Яне почти ей посочувствовала. — А вы? Вы разве не будете есть? — Я? Что вы! — Сорэй замахал руками — очень изящно и очень неестественно. — Вы же знаете, Яаана, что желудок у кардо очень нежный, он не сможет такое переварить. Даже организм Тронно с трудом воспринимает вашу пищу, а о моём и речи нет. Всё только потому, что мы вас ждали — про гостя хороше, а про себя поплоше, так сказать. Эта его манера беспрестанно вставлять в речь русские пословицы, да ещё такие странные, невесть где откопанные, уже начинала раздражать. Яне показалось вдруг, что эти пословицы, и халат, и тапочки, и картошка с грибами, и гранёный советский стакан тут только для того, чтобы впихнуть ей в голову немудрёный посыл: «вот, смотри, я такой же, как и ты, простой русский мужик, только инопланетянин»… Эта догадка заставляла насторожиться. — Спасибо, — сказала она тем же бесцветным тоном, каким по-русски разговаривала Тронно, и наколола гриб на вилку. Гриб был на вкус как гриб, но немного всё-таки отдавал пенопластом. — Вот видишь, — пожурил Сорэй дочь, — Яаана говорит тебе «спасибо». А ты что должна сказать? Этого там разве нет, в твоих словарях? — И снова прибавил что-то на оеллиэ. Тронно снова дёрнулась, задрожали тонкие жилки на её тонкой шее. — Я не знаю, папа, — и тоже перешла на оеллиэ. Её речь — Яна снова это заметила — звучала на нём настолько живее и выразительнее… Яна не понимала смысла слов, но уловила в странных, неземных интонациях смятение, страх и даже нечто вроде глубоко затаённой злобы. — «Приятного аппетита», — подсказал Сорэй. Тронно послушно, как эхо, повторила это за ним. — Теперь иди, — велел он дочери, потом опять прибавил пару непонятных Яне слов, и Тронно скрылась за дверью. Сорэй с извиняющимся видом полуулыбнулся Яне. — Тронно, бедняжка, пока так слабо социализирована… Вы, наверное, обратили внимание на её странную грамматику, так, Яаана? Всё оттого, что со словарями она общалась больше, чем с людьми. Она и русский язык выучила исключительно по словарям — вы понимаете, с её памятью… Слова она знает и значения их знает, а как их люди в живой речи выстраивают во фразы — этого не знает. — А вот у вас, кстати, меня поразила абсолютная естественность вашей речи, — вставила Яна, надеясь этим польстить ему. — Вы так говорите, будто родились в России. И, — здесь она покривила душой, — так к месту употребляете все эти пословицы! — Мне крайне приятна похвала от вас, — он с видимым усилием раздвинул губы, — поскольку я посвятил этому жизнь. Дело всей моей жизни — это учебник по русскому языку, написанный на кардоэ, он до сих пор ещё не окончен, и максимально полный словарь русского языка… Я по специальности лингвист, структуральнейший лингвист, если вы понимаете, о чём я, хью-юх… Кое-что такое в своё время придумал, что к вам, ну вы понимаете, относится. — Яна не понимала. Что это за слова он выдумывает такие, о чём говорит вообще? И смотрит ещё так на неё выжидающе, реакции какой-то ждёт… — Занимаюсь изучением русского языка и культуры вот уже двадцать лет, люблю их без памяти, особенно сам язык, ведь, понимаете ли, специализация даёт о себе знать — как говорится, великий, могучий, правдивый и свободный… Вот и с вами сейчас рад по-русски поговорить, очень это мне доставляет наслаждение, хотя вам ведь разницы не было бы, хью-юх? Он вдруг замолчал, вгляделся пристально в Яну. Та сидела в замешательстве, не понимая, с какой стати он начал вдруг нести всю эту околесицу, цитировать Тургенева и предполагать почему-то, что Яне всё равно, на каком языке говорить. Это он думает, что она так хорошо уже успела выучить кардоэ? Или делает вид, что думает? Но она встретила его внимательный взгляд — и пришло вдруг на ум, что, возможно, он говорил это всё с каким-то намёком. — Вам, должно быть, интересно узнать, Яаана, каким образом судьба привела меня туда, где я есть, — сказал он наконец. Яне нисколько не было интересно, но всё-таки она кивнула. — Вам известно, что такое Большая дюжина, Яаана? — Сорэй дождался очередного её кивка. — В те годы от Большой дюжины откололись пять стран… извиняюсь, неверно выразился, не «откололись», а… как это нужно сказать по-русски… образовали собственный альянс — конечно, втайне от остальных. Официального названия мы не знали, а неофициально называли её Секретная пятёрка. Входили в неё Тарнариа, потом моя родная страна Оелу, потом, — тут Сорэй едва заметно поморщился и едва слышно скрипнул зубами, — Ниит, а также Тэ-э-Тин и Роа-тай. Все эти названия были Яне знакомы. Она знала, что Тарнариа, самая большая и влиятельная страна на планете — родина её матери и колыбель кардонейрумской цивилизации и всей культуры кардо. Знала, что Оелу и Ниит вечно враждуют и что первое — закрытое государство с самым высоким на планете уровнем образования и науки, а второе — тоже закрытое, но крайне религиозное и при этом крайне воинственное. Знала, что Тэ-э-Тин — древняя страна, в которой верят не в единую всеблагую Кэндарэа, а в Мать-Яйцо, из которой когда-то вылупились все планеты, а Роа-тай — великая империя, очень консервативная и очень благополучная. И все они, наряду с ещё семью странами, входят в Большую дюжину — совет самых крупных, значимых и развитых государств планеты. — Как вы знаете, Яаана, — продолжал Сорэй, и Яна подумала, что пора уже начинать вести счёт, сколько раз за сегодня он это скажет, — почти все эти страны объединяет их консервативная политика. В Тэ-э-Тин до сих пор существуют гаремы, на каждую женщину приходится в среднем по три мужа, причём мнения мужей никто не спрашивал — как говорится, и гуся на свадьбу тащат, да во щи. В Роа-тай гордятся тем, что в парламенте при императрице Сино VI из восемнадцати человек нет ни одного мужчины. В Ниит… даже говорить не хочется про Ниит. — Он опять поморщился. — Ещё чаю? Яна слабо кивнула, выражая неискреннее согласие. На второй раз чай даже показался ей почти терпимым. — А Оелу… Знаете ли вы что-нибудь об этой стране, Яаана? — продолжал Сорэй, усаживаясь за стол напротив неё. — Впрочем, разговор наш сейчас, конечно, совсем не об этом… Замечу лишь, что в Оелу детям обоего пола с младенческих лет прививают любовь к науке. Оба моих родителя были учёные, потому естественно, что и я возжелал пойти по их стопам. — Тронно учила русский по словарям, а этот тогда по чему, по молитвослову? Такой у него слог временами прорезывается… — Я с отличием окончил академию языковых наук — на Лэйвееруме. Про Лэйвеерум он прибавил с такой гордостью, точно этот факт должен был вознести его в Яниных глазах невесть как высоко, однако Яна даже с трудом смогла вспомнить, что это — Уран, планета без собственного управления. И зачем вообще все эти нудные автобиографические подробности? К чему он ведёт? — По окончании академии я некоторое время занимался научной деятельностью в диких племенах Одоэрума, — Яна, опять не без усилий, припомнила, что Одоэрум — это Сатурн, довольно неразвитая планета, хоть и намного опережающая Землю… то есть Каофессум, конечно. — Мне удалось изучить там один редкий язык и даже изобрести для него письменность — что было довольно затруднительно, так как данный язык состоял из одного лишь свиста. Глупый свистнет, а умный смыслит, так сказать. Я вам его покажу когда-нибудь…, но сейчас речь не об этом, прошу прощения за отвлечение от темы нашей беседы. Говорил я это к тому, что показывал тогда блестящие результаты и подавал надежды, а потому мной скоро заинтересовались в высших сферах. Он неопределённо покрутил в воздухе рукой, как бы говоря этим, что точнее обозначать эти органы он не собирается. — Меня пригласили на работу сюда, на планету Земля, как вы это называете. Я был тогда совсем молод, двадцати шести лет от роду. Я знал, что мне предстоит перелететь сюда, в течение долгих лет жить и работать здесь, в тесной компании моих уважаемых коллег из четырёх остальных стран Секретной пятёрки. — Сорэй снова тихо, но совершенно отчётливо скрежетнул зубами. — Я понимал, разумеется, что все другие учёные будут непременно женщины. Я ждал к себе отношения снисходительного, был готов к тому, что меня будут недооценивать… Но они, Яаана… они просто меня не замечали. Они даже и не оскорбляли меня, то есть не имели в виду что-то против меня, а просто… как это нужно выразиться по-русски, прошу прощения… оставляли меня в стороне. Он в задумчивости побарабанил по столу. Пальцы у него были длинные и распухшие, как сосиски. — Это меня задевало, Яаана, скажу вам откровенно, но всё-таки я был счастлив похвалами начальства и осознанием того, как важны для всей планеты мои занятия здесь. И это было временами очень интересно, Яаана… Другими временами — мучительно. И вдруг эти ужасные, отвратительные обстоятельства: у всех нас дети, но все остальные, закончив работу, могут наконец вернуться в свои родные страны, а что же я? Я вынужден оставаться здесь! Его нервически дрожащие пальцы извивались на столе, точно умирающие червяки. Яне не нужно было понимать его мимику, чтобы видеть — он в тяжёлой, безнадёжной ярости. Как и у его дочери, язык тела говорил за себя сам. — Кому же, как не единственному мужчине, нужно оставаться здесь, чтобы быть с детьми! С такой логикой не поспоришь, Яаана, не правда ли? — При всех проблемах Сорэя с интонациями тон горькой иронии передать ему удалось. — И вот я двадцать лет уже сижу здесь, ни разу за весь этот срок не летал домой, не навещал семью… Не положено, говорят. Как по пословице — такое дело, что неволя приспела. И эти, с позволения сказать, которым я маленьким носы сопливые подтирал, теперь позволяют себе… Отчего же вы так плохо кушаете, Яаана? — его тон в один миг переменился: исчезла горечь, а взамен явились неприятные заискивающие интонации, чем-то напоминающие Розины. — Неужели невкусно? — Несолёно, — ответила Яна на автомате первое, что пришло ей в голову, и поняла, что это правда. Не то, что даже соли не хватало: её просто не было. И она ещё думала, отчего это ей картошка не очень нравится… Сорэй уставился ей в тарелку и, внимательно осмотрев всё её содержимое, нахмурился насколько хватало узеньких бровей. — В самом деле, — проговорил он с неудовольствием, — совсем нет соли. Тронно! — он чуть повысил голос, и где-то за пределами Яниного зрения скрипнула дверца. Дочь, заранее вжимая голову в плечи, медленно ступала к нему. — Ну что же такое, Тронно! Вот Яаана говорит, что ты не солила картошку. Тронно, полужмурясь от страха, робко кивнула. — Неужели ты не знаешь, что без соли — что без воли, жизни не проживёшь? — в очередной раз блеснул народной мудростью Сорэй. — И, кроме того, что без соли стол кривой? Тебе следовало выполнять всё в точности по рецепту, не так ли? — Рецепт содержал в себе следующее указание: «посолите по вкусу». Цитата приведена буквально, — отчеканила Тронно своим механическим голосом. Губы её и подбородок, тем не менее, мелко дрожали, в глазах уже собирались слёзы. — Солить не в моём вкусе. Сорэй снова сказал ей что-то на оеллиэ, мягким, почти ласковым тоном, но Тронно отчего-то вздрогнула всем своим маленьким телом и наклонила голову ещё ниже. — Вас стесняет моё присутствие, Сорэй? — резче, чем планировала, осведомилась Яна и даже почти не испугалась этого. — Я чувствую себя неловко, когда вы в моём присутствии разговариваете на языке, которого я не понимаю. Если вам так удобнее говорить, то, наверное, лучше будет, если я выйду. Хоть Яна и не до конца пока успела разобраться, что представляет из себя этот странный пословице-поговорочный человек, она понимала, что никуда он её не выгонит, напротив, рассыплется в извинениях. Так оно и вышло. — Что вы, Яаана, — и он мгновенно перевёл на неё влажноватые, как и у дочери, глаза. Яна поглядела в его невыразительное лицо и попыталась угадать, понял он или нет, что на самом деле вызвало её слова. Не смогла. — Я-то думал, какая вам радость слушать наши дрязги, да и Тронно на родном языке всё-таки удобнее… Вы уж простите, не подумал, какое это у вас получится впечатление. Спасибо, что указали, совсем уж я из разума вышел — ума палата, да дыровата, одним словом. Тронно, ты уж сходи, пожалуйста, сейчас за солью. Тронно мелко кивнула и быстрыми шагами вышла из кухни, по пути ненадолго вскинув на Яну блестящие глаза. Яна хотела сперва запротестовать, сказать, что соль вовсе не нужна, что она и несолёное спокойно съест, но тут ей пришло на ум, что Тронно, возможно, хотелось бы сейчас уйти подальше от отца, и неважно куда. Не просто же так она на чердаке в основном обитает… Вот только куда она собралась без невидимого скафандра? — На этом этаже нет случайных людей, — словно читая её мысли, пояснил Сорэй. — Можете об этом не волноваться. К тому же она вовсе не в магазин пошла — большего я сказать сейчас, увы, не могу… — Он снова побарабанил пальцами по столу и глубоко вздохнул. — Бедная Тронно… Яне показалось поначалу, что он собирается оправдаться за то, как вёл себя с дочерью, но имел он в виду совсем другое. И к этому другому ей, вообще говоря, следовало подготовиться заранее. — Да, бедная, — повторил он и снова вздохнул. — Знаете ли вы, Яаана, что Тронно никогда не видела своей родной планеты и не знаю, увидит ли когда-нибудь… Как это у вас говорится, на чужбине словно в домовине. Всё это звучало бы весьма трогательно, если бы Яна только что своими глазами не видела, как он только что с мягкой улыбкой доводил «бедную Тронно» до слёз из-за несолёной картошки. — Да, — Сорэй сцепил пальцы перед собой и положил на них подбородок, — есть, конечно, мне возможность попасть на Кардонейрум, а не гнить здесь… Официально, я имею в виду — вы понимаете, надеюсь, Яаана, что дезертировать я не могу. Всё-таки не так уж идеально он знает русский, подумала Яна со спокойным презрением. Слово «дезертировать», связанное с военной службой, едва ли было уместно в подобном контексте. — Вы же знаете, Яаана, что товарищ ваш Горто считается с сугубо формальной точки зрения руководителем вашей группы? Яна кивнула, стараясь не показывать, что давно уже поняла, к чему ведёт этот разговор. — Тронно упоминала мне, что он часто бывает несправедливо груб с ней, с вами, с остальными… — Сорэй подъехал к ней на локтях, пододвинул своё длинное лицо к её. Что ей лучше сейчас сказать? — Бывает, — выбрала она наконец нейтральный вариант. — Ему, наверное, тяжело приходится на своей должности, вот он и срывается иногда. — Срывается! — повторил Сорэй со слабой усмешкой. — Что это за начальник, который срывается на подчинённых! Разве вы можете себе представить такое поведение, например, у Лиисвеги? Ведь он плохо действует на коллектив, расшатывает… Скажу вам прямо, Яаана, есть лишь один человек, кому выгодно его руководство. — Сам Горто? — скучающе предположила Яна. — Нет-нет, — неожиданно для неё возразил Сорэй, — он и сам, я убеждён, страдает от того, что груз, к которому он не готов, придавил его. У бедняги и характер не тот, и нервишки сдают… Кто и имеет тут выгоду, так это его мать, Ботард Орэй-да Торрант. Это она его науськала, взрастила в нём все эти амбиции, а одновременно с этим заставила его носить этот… символ угнетения… Не бред ли? Яна на всякий случай подтвердила, что бред. — А знаете ли, какая её выгода? У Секретной Пятёрки есть специальная комиссия, состоящая из учёных — председательница там, конечно, Лиисвега. А секретарь комиссии — Ботард, оттого, что секретарём избирают того, у кого ребёнок делается руководителем. Секретарь занят важной работой, у него есть ряд весомых преимуществ. Если бы… — он сглотнул, и дёрнулось нервно его бледное горло с дрожащим острым кадыком, — если бы руководительницей стала Тронно… Я отправился бы тогда на родину, на Кардонейрум, впервые за двадцать лет! А Тронно было бы разрешено прилетать ко мне в гости. И не только Тронно было бы посвободней, а и вам всем… Вы знаете, она так вас уважает, Яаана — она бы во всём с вами советовалась. — Как вы предлагаете это сделать? — прервала наконец Яна долгую цепь его разглагольствований. — Есть у вас план? И чего вы хотите от меня? — Ничего непосильного, — лицо Сорэя искривила тонкая, как полумесяц, и столь же тусклая улыбка. — Поверьте мне, Яаана, ничего непосильного… Я вам всё напишу на бумаге, что вы должны будете сказать: вы и скажете. Нужен один решающий голос против него и за Тронно, а остальные, вы же знаете, Яаана, сами за себя и себе на уме… Я по вашей реакции вижу, что кто-то из них уже что-то предлагал вам. Лувиа, так? Яна ничего не сказала, но Сорэй удовлетворённо закивал: — Так… Девочка с великолепными задатками, но очень, я бы сказал, неуравновешенная, что ли… Вас ничего никогда не настораживало в её поведении? Впрочем, не нужно вам пока думать об этом, Яаана. Вы подумайте лучше о матери её, Айенни но-рапасу Пиине. Она ведь вам обещала покровительство от матери, какие-нибудь подарки, так? Ну так знайте, что ничего от неё не дождётесь. Айенни, ничего не могу сказать, не худшая была из моих коллег, но дура набитая… кристальной честности человек, я хочу сказать. Известная бессребреница, от программы отстранилась давно насколько смогла. А сама Лувиа вам ничего не добудет: во-первых, руки коротки, во-вторых, нос не дорос, хью-юх. — И заухмылялся: ещё бы, вышло в одну реплику аж две поговорки впихнуть. — Намекаете, что вы-то добудете? — Яна должна была, наверное, чувствовать азарт, но чувствовала отчего-то лишь брезгливую скуку. Соглашаться ей или нет? Вдруг он и про Айенни эту соврал, и сам обманет? — Не намекаю, говорю прямо. Я вам предлагаю, Яаана, составить договор, где были бы изложены обязательства сторон — я для вас подготовил образец. И если я вдруг не исполню своих, вы всегда сможете сказать Лиисвеге, что всё это был заговор и подлог, и вас в него незаконно вовлекли… И тогда будут приняты некоторые, что называется, меры ко мне. Ну так как же вы, Яаана? Я вам сейчас этот образец покажу… Сорэй вскочил, не дожидаясь её ответа, и засеменил к закрытой комнате, но на середине коридора его застал стук в дверь. — Вот и Тронно пришла! Как некстати… то есть, я говорю, хорошо ходила, недолго, не то, что обычно. Сейчас мы вам, Яаана, картошечку посолим и подогреем заодно… о! Яна лениво обернулась, чтобы выяснить, к чему относилось это последнее междометие, и увидела, что вслед за окончательно оробевшей и сжавшейся Тронно в коридор своей обычной вальяжной походочкой заходит Горто.