Запахи звёздной пыли. Том 1

— О! — повторил Сорэй, делая над собой усилие и употребляя его на то, чтобы улыбнуться. — Это вы. — Это мы, — развязным тоном подтвердил Горто — как всегда, в пальто, шарфе, намотанном чуть ли не до подбородка, и, разумеется, щегольском алом берете. — Как говорится, нас не ждали, а мы припёрлись… — Это настолько явно пародировало Сорэя с его вечными пословицами, что Яна едва удержалась от смеха. — Увидел случайно вашу дочь на этаже, когда поднимался в офис, — то, что он называет их жалкий чердак офисом, было, пожалуй, даже ещё смешнее. — И не мог не поинтересоваться, естественно, для чего ей два килограмма соли. — Два килограмма соли! — с ужасом повторил Сорэй. — Но зачем, Тронно? Килограмм — ведь это много, а два килограмма… да ты это знаешь не хуже меня. Тронно, как раз нагнувшаяся, чтобы поставить несчастные два килограмма на пол, так и замерла в полуприседе. — Я взяла два килограмма соли во избежание упрёков в том, что взятого мной было слишком мало. Я предположила, что такие упрёки вероятны в большой степени. Два килограмма не являются тем, что может быть определено словами «слишком мало» по данным критериям. — Глупышка, — нежно сказал Сорэй, и от этой нежности Тронно затряслась, точно от пинка. — Горто, дорогой мой, вам не нужна ли отличная соль? — Два килограмма? Я на лося, по-вашему, похож? Оставьте себе, вдруг ещё кого удастся заманить в гости в ближайшие десять лет. — Вы всё шутить изволите, — Яна видела, как тяжело далась Сорэю эта улыбка. — Вам нервы бы подлечить, юноша, если по-хорошему. Эта должность вас подкосит, помянете ещё моё слово. Я бы на вашем месте отдохнул пока от нагрузок. — В моём возрасте, в отличие от вашего, никакие нагрузки не страшны, — Горто, демонстративно глядя в сторону, отряхнул брюки. — Пока, — с той же улыбкой поправил Сорэй. — Не век же вам быть молодым. — Ну, до ваших лет я доживу нескоро, но спасибо за беспокойство. Мне, честное слово, приятно, что вас это так беспокоит, — самодовольная ухмылочка расползлась по его губам. — Побеседовал бы с вами ещё — когда ещё выпадет случай напитаться вашей, так сказать, мудростью, — но мне пора. — Он сделал шаг вперёд и неожиданно для всех, в первую очередь для самой Яны, вцепился ей в руку. — Она пойдёт со мной. — И Тронно, конечно, тоже? — уточнил Сорэй как бы между прочим. — Тронно кажется мне переутомлённой, — не моргнув глазом отбился Горто. — В любой момент того и гляди отрубится… ну, вы и без меня знаете, как это с ней бывает. Пусть полежит тут у вас, посмотрит в потолок или чем там она обычно занимается… А, или пусть поспит, да. — Но ты же не устала, не так ли, Тронно? — с нажимом уточнил у неё отец. Яна подумала было уже, что победа в этом раунде останется за Сорэем, но Тронно вдруг ответила, честно глядя отцу в глаза: — Я устала. Я устаю очень всегда. Ты не замечаешь никогда, насколько сильно я устаю. Я хочу смотреть в потолок. Или я хочу спать. Сорэй начал было что-то выговаривать ей тем же пугающе ласковым тоном и, разумеется, на оеллиэ: он то ли забыл о том, что дал Яне обещание не говорить на непонятном ей языке в её присутствии, то ли это обещание и не значило для него ничего. Но тут на помощь пришёл Горто: — В ваших семейных разговорах мы с Яааной едва ли можем участвовать по очень многим причинам. Так что мы идём, спасибо за гостеприимство, до новых встреч. Не дожидаясь от Сорэя ответа, он дёрнул за дверную ручку и вытолкал Яну за порог. Следом выбрался и сам. — До свидания, до свидания, молодой человек. Как говорится… — успела она услышать перед грохотом захлопывающейся двери голос Сорэя. Тронно не успела сказать ничего. Но, скорее всего, она и не хотела. Горто размашисто шагал по лестнице, Яна едва поспевала за ним. Они спускались — все девять этажей пешком, — в полном молчании, потом прошли по улице несколько метров. Но, не дойдя и до середины двора, Горто вдруг резко, чуть ли не в прыжке, развернулся и снова схватил Яну за руку, сильно сдавливая ладонь. Она дёрнулась, но вырваться не вышло. — Ну и что же он тебе посулил? — Яна сразу почувствовала, что отпираться не нужно. — Ничего конкретного. Предлагал подписать какой-то договор как раз когда ты зашёл… — Ты подписала? — его лицо перекосилось, пальцы вцепились в Янину ладонь ещё сильнее, точно тиски. — Отвечай, подписала или нет! — Говорю же, — Яна понимала, что в подобной ситуации демонстрировать раздражение неуместно, но скрыть его всё-таки не могла, — я не успела. — Но ты собиралась? — Горто выпустил её руку и тут же ухватил за капюшон, подтянул к себе рывком. Шедшая мимо пара средних лет зашепталась, глядя на них, бабка с другого конца двора закричала: «Ты чего это девку трясёшь, бесстыдник!», а другая бабка столь же громко заспорила: «Да любовь у них, не видишь?» — Собиралась, спрашиваю я тебя? Яна сглотнула, пытаясь перевести дух. — Я… я не знала, что делать… он так насел… — Хорошо, — его руки разжались, голос сделался чуть тише. — И он не единственный, кто предлагал тебе это, я знаю, круг моих врагов не ограничивается им одним… Отвечай, когда тебя спрашивают! — хотя он вообще-то и не спрашивал, а говорил утвердительно. Но вид у него сделался такой зверский, что Яна решила: безопаснее не спорить и вообще сказать правду. — Лувиа. Обещала тоже много чего — квартиру, машину от её матери, и что-то там ещё… Сорэй сказал, что наврала. Я не согласилась, если что, — поспешно добавила она. Горто с явным облегчением выдохнул, но тут же снова вернул на лицо зверское выражение: — Смотри, если узнаю… Нет, ты не врёшь, кажется, — он вгляделся Яне в лицо. — Ладно уж, живи пока. Нет, ну ты видела его — старый прохиндей, ничего больше… — Ему же всего сорок шесть, насколько я поняла? — вставила Яна, сама не зная зачем. — Старый прохиндей, — упрямо повторил Горто. — Видела, как он всё время доченькой своей прикрывается? Чуть что — а Тронно, а как же Тронно… А сам загнобил её, будто это она виновата… Да если б её и не было, всё равно сидеть ему здесь, а он, видела же, возомнил о себе невесть что. Великий учёный нашёлся!.. Как будто ему с Кардонейрума двадцать человек не помогало всё время, чтоб, дескать, не опозорил Оелу — мне мать говорила. — Горто с раздражением мотнул головой. — И Лувиа эта тоже… — Но он вдруг прервал сам себя, уставился со злобной подозрительностью Яне в лицо. — А кстати. Отчего это ты не поддалась на все эти их… гнусные провокации, а? Не поверю, что из уважения ко мне. Правильно, подумала Яна, кто ж тебя уважать будет… Но вслух, конечно, сказала другое: — Ну… мне показались очень сомнительными их утверждения. Неясно было, что из этого может выйти вообще. — То есть ты хотела получить стопроцентную гарантию того, что со мной будет покончено, так, что ли? — Горто криво усмехнулся и вдруг снова подтянул её к себе за шкирку, царапая кожу на шее. Хватка у него была железная — не вырвешься. — Или, может, хотела проверить сначала, кто тебе что предложит, чтобы потом выбрать наиболее выгодный вариант? Он с силой встряхнул её, ногти впились в кожу ещё глубже. Бабки опять заспорили, любовь это или не любовь, совсем рядом прошла девушка, по виду студентка, старательно показывая, что не видит происходящего. Горто ошалело проводил студентку взглядом и, кажется, додумался, что трясти кого-то за шкирку в людном месте — не самая хорошая идея. Он оттолкнул Яну в сторону — тоже не лучшая идея — и прищурился. — Я, в отличие от них, обещать тебе ничего не стану, я тебе прямо скажу, что в случае чего тебе прилетит сразу и по заслугам. Усекла? Яна взглянула ему в прищуренные глаза и поняла вдруг, что он боится ещё больше, чем она. Намного больше. Страх виднелся в его глазах, как бы он ни прятал их за веками, какую бы суровую морду ни старался скроить. — Что именно? — очень спокойно уточнила она. — Что ты мне такое можешь сделать? Просто хочу иметь в виду. Лицо Горто стремительно забагровело. Особенно насыщенным цветом выделялись уши. — А вот узнаешь! — неубедительно, срывающимся голосом рыкнул он. — Я тебя… я тебе…! Яна с неожиданным, едва ощутимым сочувствием вгляделась ещё раз в его лицо, прекрасно понимая, что всё это — общие фразы, которые не могут никого убедить, даже самого Горто, и он всё это говорит для того только, чтобы попытаться создать у неё впечатление, что у него есть какие-то неведомые рычаги давления на неё… А на самом деле он боится, ужасно боится. И знает, что судьба его у Яны в руках, а поделать ничего не может. Он поймал её взгляд, одновременно негодующе и недоумевающе вскинул брови — и снова вдруг заалел всем лицом, резко развернулся и зашагал куда-то через голые деревья, в глубину двора. И ни разу не оглянулся. Яна посмотрела мельком ему в спину и зашагала в другую сторону — домой. Квартира встретила её, едва она открыла дверь, мерзким приглушенным хихиканьем на три голоса. Это значило, что сегодня в гостях у идиотки Розы две её столь же малоинтеллектуальные подруги — тётя Марина и тётя Полина. «Тётями» их звала сама Роза, причём обращаясь не только к мелкому Яшке, но и к Яне тоже, что её, конечно, дико раздражало. Ну какие могут быть тёти, не пять же ей лет! Впрочем, звать их по имени-отчеству ей тоже бы не хотелось — много чести. Она разделась, стараясь производить как можно меньше шума, чтобы эта курица не выскочила сейчас, не начала кудахтать и не опозорила её перед своими подругами… хотя эти подруги Яниного позора навидались немало. Потихоньку, чуть ли не на цыпочках, прокралась к ванной комнате, очень стараясь не вслушиваться в их шушуканье. Но отдельные фразы всё равно долетали до слуха независимо от Яниного желания: — Да девочки, говорю вам, всё время я утром встаю, из окна выглядываю — а он домой тащится… Делает вид, что ночевал. От дочери скрывают… — Так чё у них, Розк, к разводу дело идёт? — И давно пора! Я вообще не представляю, как можно было вообще выйти за такого… за такого вообще!.. — За алкаша-то? — Ладно бы только алкаш, так он же и альфонс ещё у неё, ты говорила, Роз? — Я говорила? Когда это? — Ну так он же в еёной квартире живёт! И работа у него какая-то ненормальная… или даже вообще нет работы… Или это я с Бурдюковыми путаю? — Какими ещё Бурдюковыми? — Из Нагорного! — А, с Бурдюковыми! Да не, Марин, ты чего, они не разводились же. И муж там работал. Шахтёром. Он жену в шахту сбросил. — Точно-точно, вот теперь я вспомнила! Об этом ещё в «Рабочем Нагорном» писали. — Ладно, всё, забыли про шахтёра, я про этого вам говорю — у него ж как бы попеременно, понимаете, девочки? — Эт как — попеременно? То сбрасывает, то не сбрасывает? Гы-гы-гы… — Да вот Маринка сейчас спрашивала, у него ненормальная работа или вообще нет, так я и отвечаю, что попеременно — то ненормальная, то вообще нет. — Гы-гы-гы… Прям цитаты великих людей. Жалко только, ей это самой не это… не процитатируешь. И — заливистый смех на три голоса, среди которого сильнее всего выделялось тётьполинино утробное гыгыгыканье. Яна поморщилась, выкручивая кран на полную мощность. Вот в кого превращаются Леночки и Лерочки, когда вырастают! — А чё, бьёт он её? — Уж скорее она его! — Да мать её, думаю, их обоих бьёт! Под аккомпанемент нового взрыва хихиканья Яна и выходила из ванны, очень надеясь, что они, хихикая, её не услышат. Но, как назло, как раз когда она затворяла скрипучую дверь, на кухне ненадолго воцарилась тишина. — А, — встрепенулась тут же Роза, — это же Яночка пришла! Подождите немножко, девочки! — Она выскочила из кухни раньше, чем Яна успела скрыться за дверью своей комнаты. — Ну что, Яночка, как ты? Где была? Кушать хочешь? Супчика тебе погреть? — Нет, я сыта, — ответила Яна, изо всех сил пытаясь не терять достоинства. — Подождите лучше Яшу, он от еды никогда не откажется. — Кто ж его знает, когда он там вернётся… Может, покушаешь всё-таки, Яночка? Если тебе с нами сидеть неприятно, я тебе в комнату принесу… Нет, не хочешь? Точно-точно? Но тут, к счастью, в дверь оглушительно зазвонили, и Роза, позабыв на время про падчерицу, пошлёпала открывать. — Да где ж ты шлялся-то, Яш? — такими ласковыми словами встретила она сына. — Изгваздался весь, на чёрта лесного похож! — На стройке был с пацанами, упал немножко, — пояснил Яшка и тут же перешёл к наиболее захватывающей части диалога. — Мам, мам, а я новость знаю! Про Томину! — Про Томину? — Роза насторожилась, навострила уши. Яна и без того давно догадалась, о ком они там перешёптывались на кухне, но настолько откровенный, жадный интерес выглядел совсем уж неприлично. — Ну, расскажи тогда и нам, Яшечка, что ты такое разузнал… про Томину… Тётя Марина и тётя Полина тоже высунули из кухни физиономии на звук этой магически притягательной фамилии. У одной физиономия была подлинней, у другой — потолще. Огурец и помидор. Яша, которому никогда в жизни не уделяли столько внимания, аж раскашлялся от такого счастья. Покашлял, подобрался, встал на цыпочки. — Томину, — торжественно сообщил он, — сегодня в столовке стошнило! — Это как? — отмерла первой Роза. Правый глаз у неё как-то подозрительно задёргался. — Вот так: буэээээээ, — с превеликим наслаждением изобразил Яша соответствующий звук. Роза заморгала, краснея от стыда. — Гы-гы-гы, — так и покатилась тётя Полина, она же Огурец, по чувству юмора недалеко ушедшая от семилетнего Яшки. — Ничё, Роза, у тебя сынище — прям камедиклаб, этот, как его… Павел Воля. — Ах, святая простота! — умилилась тётя Марина, иначе Помидор. — Яшечка, — Роза по виду готова была чуть ли не в слёзы броситься от этой святой камедиклабной простоты, — о таких вещах в обществе вслух не говорят, ну сколько тебя учить, сыночек! — Сами спросили, — буркнул Яша, исчезая в ванной, и по его тону было заметно, что он и не надеялся, что спросят. Яна вздохнула и направилась в свою комнату, очень надеясь, что он будет сейчас обедать и как можно дольше. Но Яша ввалился к ней сразу как вымыл руки, точно почувствовал, что ему тут не рады. Немудрено было почувствовать — Яна ему рада никогда не была. Довольный, что может напакостить, братец изо всех сил хлопнул дверью, и принялся, корча мерзкие гримасы, скакать на одной ножке вокруг стола и вопить: — А Томину вырвало! Томину стошнило! Прямо посреди столовки стошнило! Прямо рвотой стошнило! От рыбы её стошнило! Блевотина рыбой пахла! Тут у Яны окончательно лопнуло терпение, и, когда распоясавшийся братец подскочил к ней особенно близко, она не удержалась и дала ему пинка. Яшка так и отлетел от неё, потирая пострадавшую часть тела. — У-у, дура очкастая, — прошипел он, давясь соплями. — А я маме пожалуюсь! И этим тёткам её! Всё им расскажу! Вот прям щас пойду и расскажу! — Ну, жалуйся, жалуйся, — Яна улыбнулась ему, мимолётно и язвительно. — Так они тебе и поверят. Все знают, что ты придурок и ябеда, а теперь ещё узнают, что ты врун. Твоя мать, думаешь, сможет у себя в голове уложить, что её замечательная умница Яночка могла кого-то вот прямо пнуть, вот прямо ногой? А если даже уложит — так она мне только спасибо скажет, улавливаешь? Спасибо, скажет, Яночка, что балбеса моего воспитываешь… — А я тогда…, а я… — у Яши даже уши покраснели от обиды. Он так смешно горячился и так был жалок, когда не мог найти достаточно внушительных слов, что Яне невольно вспомнился Горто. — А ты вот уйдёшь, а я все твои вещи клеем залью! — А теперь иди к своей матери и сообщи ей о своих планах. Пусть папа заранее готовит ремень. Или мне лучше самой рассказать, а, Яш? Яшка отчаянно сопел, видимо, изо всех сил пытаясь придумать ещё какой-нибудь выход. Никакого не придумал: — Дура, лошадь, лохушка, — и снова изо всех сил хлопнул дверью. Но даже оставленный в покое, Янин ум продолжал нервно метаться. Сначала она просто негодовала на клушу Розу, на её сыночка-недоумка, но потом она стала думать глубже, стала вспоминать Горто, и Тронно, и Сорэя. Она вспоминала, и не знала даже, кого сильней презирать — все были противны ей примерно в одинаковой степени, и всех при этом было жалко до слёз. Мотнув головой и встряхнув чёлкой, Яна сказала себе, что сейчас самое главное — не думать. Точнее, думать, конечно, но не о том — об уроках, о книгах, о кардоэ. Не жалеть Горто, не жалеть Тронно, не допускать ни в коем случае мыслей о том, что, может быть, Лилечка Арутюнян и не провалится.

***

Склайз снова спал всего часа четыре — а может, и трёх не прошло: он слабовато теперь ориентировался во времени. Во-первых, очень хотелось спать, во-вторых, есть. Писать диссертацию хотелось меньше всего, но он знал, что более удобного времени для подобного занятия урвать не сможет — в конце дня он обычно засиживался за отчётами, которые вообще-то должна была заполнять Цейса. В непродолжительной борьбе с собственным организмом Склайз наконец засел за диссертацию, успел даже напечатать: «Важнейшим институтом социализации для царманца допубертатного периода являются стандартизованные образовательные учреждения, рассчитанные на одиннадцатилетнюю продолжительность обучения». Потом подумал немного и дописал ещё: «вышеупомянутого». Именно это, как он знал, и называлось научным стилем. Как раз когда он жал на последний иероглиф — «того» — дверь за его спиной хлопнула оглушительно, как царманский фейерверк, и Склайз с готовностью полуобернулся. — О, — отметила Шесса, уже почему-то в скафандре, разве что без шлема, — ты уже тут, надо же. Я-то думала, первая встала. Ладно, так даже лучше. Нужно поговорить. — Поговорить? — переспросил Склайз, откидываясь на спинку кресла и очень стараясь не строить сладостных иллюзий о предмете их будущей беседы. — О, ну разумеется, Шесса, я весь внимание. Она недолго помолчала, словно собираясь с силами — и было так странно видеть это в ней, самой сильной из всех, кого он знал. — Я видела варшайрянцев. — Здесь, на Цармане? — Склайз тут же и сам понял, насколько глупо было это уточнение: не во сне же она их видела! Шесса тоже рассерженно сверкнула на него своими прекрасными глазами. — Нет, чтоб тебя, на Варшайре! Слушай, у тебя же нормально работает башка, что ты тупишь-то в самом деле! — Прошу прощения, Шесса, я растерялся от страха, — извинение в данной ситуации было единственным уместным поступком. Она мрачно кивнула: понимаю, мол. — Не могла бы ты по возможности указать чуть поточней, где именно их заметила? — Где-где… — пробормотала Шесса. — Да здесь, прямо в непосредственной близости от ракеты. То есть не то чтобы это были прям настоящие варшайрянцы, они были в царманской одежде и по внешности тоже типа как царманцы, но с сильной, как это сказать, варшайрянской примесью… да, знаю, звучит как бред, вряд ли с царманцами можно скрещиваться. Может, маскировка какая-то… да, точно, маскировка! Понимаешь, у них были характерные варшайрянские черты лица, пальцы распухшие … Но не всё разом у одного человека, что тоже странно. Она вдруг замолчала, вгляделась в его лицо. Хочет понять, догадался Склайз, верю я ей или нет — и тут же придал лицу выражение ещё более жадного внимания, чем было на нём до этого. — Это всё неважные детали, я сама в курсе, их все можно списать на… да вообще на что угодно. Но ещё они сказали пару слов на варшайрянском официальном. Я это так чётко слышала, как ты меня сейчас — «кардоэ», «ноориэ»… и «нерели». Нерели. Тершцы. Нас обсуждали, значит. — Всё-таки необязательно именно нас, Шесса, — рискнул возразить Склайз. — Возможно, они говорили о тершцах как таковых… Хотя, конечно, то, что ты встретила их именно здесь, говорит скорее в пользу того, что они знают о нашем существовании. Не устаю поражаться твоей наблюдательности и… — Ну да, это логично, — перебила его Шесса, отвечая, очевидно, на его предыдущую реплику. — Ещё я знаешь, что отметила: они все молодые были, такого же примерно возраста, как мы. Роста в основном тоже, хотя был там парень просто здоровенный, как, знаешь, царманцы обычно бывают. — Прошу прощения, Шесса, — Склайз и сам понимал, что встревает неприлично быстро, просто он слишком поздно вспомнил эту слишком важную деталь, — но не видела ли ты среди них девочку с кольцом на пальце? Другие приметы указывать ему показалось глупым: среди царманцев та девочка несомненно выделялась бы, а вот среди варшайрянцев, похожих на царманцев… И отчего же он сам за всем происходившим совсем забыл об этой встрече, счёл её чуть ли не сном? — О революция, Склайз! Ты меня сейчас прям конкретно выбесишь! Самое время мне было разглядывать кольца их вонючие, да! — Но, Шесса, это было не простое кольцо, — осторожно пояснил Склайз, когда в череду бурных излияний Шессиного возмущения прокралась крохотная пауза. — На нём была кнопка вроде той, которая находится на месте глаза у небезызвестного нам Лоя Порщепотака. — Кольцо… кнопка… — повторила Шесса, как будто бы задумавшись. — Нет, не видела… — Но тут же встряхнула головой, и лицо её приняло обычное упрямо-раздражённое выражение. — Так ты, значит, видел кого-то из них! И молчал? Ах, ты… — Я очень виноват, Шесса, и знаю это, — здесь он душой не покривил, — и превосходно понимаю, что моей халатности ничто не оправдывает. Я ошибался, я был беспечен, глуп… Оправдывался он, конечно, не столько перед Шессой — хотя и перед ней тоже, — сколько перед Хашером и прочим начальством, которые, вполне возможно, наблюдают за ним сейчас в прямом эфире. Необходимо было сразу оповестить о девчонке кого следует, а теперь доказывай, что никакого преступного умысла не таил… — Так вас там даже двое было? Два болвана вы, больше ничего! — в сердцах сказала Шесса, выслушав всю историю. — Пошириные головы! Ладно Сарк, что с него возьмёшь, но ты-то!.. Говоришь, потом её больше не видел? Она, заложив руки за спину, принялась расхаживать взад-вперёд по узенькому пространству салона. — Положение у нас выходит самое поганое. Они знают, где мы, мы — понятия не имеем, где они. Значит, нам остаётся только ждать. А эта-то, помощница начальничка нашего, заливала, мол, нету их тут… — Она недолго помолчала, и вдруг улыбка искривила её губы, сверкнули странным огнём золотистые глаза. — Конфликт, наверное, будет… как это называется… вооружённый, на чужой территории. Ну, я прикинула ещё тогда — любого, кроме того здоровяка, голыми руками уложу без проблем. Склайз молчал, не зная, что сказать. Нельзя же сейчас начать объяснять ей, что вооружённый конфликт, о котором она чуть ли не мечтает, мало того, что сам по себе неизвестно чем грозит каждому из них, но ещё и может привести к войне. Из-за горстки подростков судьбы двух планет под угрозой — а Шессе весело… Вспомнилось вдруг, как с той же беспечностью Сарк полагал, что вполне в состоянии справиться с Кнопкой. Были всё-таки у брата и сестры, как ни неприятно было Склайзу это признавать, кое-какие общие черты. Ни с того ни с сего Шесса остановилась. Мельком пойманный её взгляд показался ему встревоженным. — Паршиво будет только, если втянут в это её… — Склайз не стал уточнять, кого: всё было понятно и так. — Это может случиться, ты полагаешь? Не подумай, что я тебе не верю, но…, но каким же образом… — Да таким, что, если они приходят сюда следить за нами, то рано или поздно разнюхают и про неё! Про то, что мы к ней ходим, что она может понимать нас… ну, то есть вас… Может, она уже их видела. Может, они уже видели её. — Шесса резко развернулась, решительно шагнула к Склайзу. — Идём к ней. Сейчас. Немедленно. Он даже не подумал о том, чтобы спорить, хотя пара возражений ему в голову пришла — во-первых, царманке сейчас положено спать, во-вторых, стоит ли вообще пугать ребёнка, рассказывая о чисто гипотетической пока опасности… Но он ничего не сказал, просто последовал за Шессой, скользя по серой грязи, в которую успел уже превратиться царманский снег, к окну пыльно-рыжего царманского здания. Девочка лежала в постели без сна, сверля потолок напряжённым взглядом явно заплаканных глаз. Склайз невольно припомнил первую свою встречу с царманкой, когда он рассказывал ей сказку про мальчика и звёзды, первую и единственную сказку в своей жизни, а она жадно слушала его. Правда, тогда он находился тут в куда менее приятной компании… — Ну, что она там? — Шесса опёрлась на карниз и повисла, стараясь заглянуть в окно, и Склайз залюбовался напрягшимися мускулами на её рельефных даже в скафандре руках. — Дрыхнет, что ли? — И несколько раз нетерпеливо стукнула по стеклу. — Она не спит, — осторожно пояснил Склайз, — однако вполне может оказаться не в настроении. Давай постараемся не выглядеть чересчур навязчивыми, и, если она не откроет нам сейчас, то лучше, пожалуй, будет нам пока… — Откроет, никуда не денется, — оборвала его Шесса. — Дело-то срочное. И в самом деле, окно почти сразу скрипнуло, отворяясь, и взлохмаченная кудрявая голова замаячила в стекле. — Проходите, — скрежетнул по ушам свистящий царманкин шёпот. — Только быстро, а то мама с бабушкой если застукают, что не сплю… — Мне крайне жаль, что мы явились в столь позднее для вас время, Геля, — Склайз подтянулся — это у него выходило отнюдь не так ловко, как у Шессы, — и перевалился через подоконник. Что касается Шессы, то она, прирождённая спортсменка, взяла этот барьер с лёгкостью, как и всегда. — Нам нужно поговорить с тобой о чём-то очень важном. Обещаю, мы не задержимся надолго. — Я буду говорить, а ты — переводить, усёк? — Шесса уселась на подоконник, вытягивая ноги. — Спроси, видела ли она в последнее время странных… э… гуманоидных особей, которые вроде как похожи на царманцев, но что-то с ними… ну, не так? Слишком длинные подбородки, слишком вытянутые лица, какая-то не такая форма носа, губ, ушей… или там слишком крупные ладони с длинными, раздутыми пальцами, у царманцев таких не бывает. Они не подходили к ней, ничего такого не пытались затирать? Он перевёл, и царманка задумалась, морща светлые брови. — Нет, я таких не видела… С большими руками и длинными пальцами… — повторила она, точно желая лучше запомнить. — А они что, опасные? — Мы с Шессой этого боимся. Шесса заметила их недавно недалеко от твоего дома, это плохой знак. Видишь ли, Геля, если их цель здесь — мы, в чём мы уверены практически полностью, они рано или поздно заметят, что ты можешь видеть и понимать нас. Они могут начать что-то у тебя выпытывать, как-нибудь воспользоваться твоей удивительной способностью… — Склайз заметил страх во взгляде царманки и постарался смягчить ещё сильней свой и без того ласковый голос. — Только ты ничего не бойся, Геля, хорошо? Мы не дадим никому тебя обидеть, помни, пожалуйста, об этом. — Что ты ей мозги пудришь? — прекрасные Шессины глаза снова с неприязнью сверкнули в его сторону. — Как будто мы с ней всё время рядом, как эти, чтоб их, телохранители! «Не бойся, не бойся»… Бред всё это! Пусть боится. Чем сильней боится — тем целее будет. Варшайрянцы — они, сам знаешь, сволочи первостатейные, церемониться с ней не станут. — Что она говорит? — по лицу царманки Склайз мог предположить, что Шессу она боится не меньше, чем гипотетических варшайрянцев. — Беспокоится за тебя. Шесса очень боится, что с тобой что-то может случиться, и потому она хотела бы, чтобы ты была осторожна. Если увидишь кого-то, отвечающего подобному описанию, постарайся держаться от него подальше, договорились? Шесса позеленела — неравномерно, но очень мило. — Я совсем не это говорила, — буркнула она. — Ладно, хорош болтать. Мы узнали, что хотели, рекомендации дали, и должна же она понимать… постой-ка. Она что, плачет? Склайз немедленно перевёл взгляд на царманку — в самом деле, по-цармански крупный нос то и дело вздрагивает, и глаза все мутные от слёз… Он притянул её к себе так бережно, точно любое прикосновение могло повредить ей: он помнил, как она всегда едва заметно морщилась от Цейсиных объятий. Ещё Цейса, будь она тут, наверняка разразилась бы потоком очередных бодрых благоглупостей, но Склайз-то понимал, что нет ничего бессмысленней, чем просить плачущего человека не плакать. — Если хочешь чем-нибудь поделиться, то я всегда готов тебя выслушать. — Он не сказал «мы», потому что Шессе она по виду доверяла заметно меньше. — Но если не хочешь, то, конечно, ничего не говори. Просто давай посидим с тобой вот так, и я побуду с тобой, пока тебе плохо. Та в ответ изо всех сил ухватилась руками за его шею. Ощущение было вроде того, как если бы вокруг шеи медленно затягивалась петля, но Склайз, конечно, виду не подал. Её щека упёрлась в шлем от скафандра. — Так жалко… — пробормотала она сквозь всхлипы, вжимаясь в шлем всё сильней. — Так жалко, что вы… что ты не мой брат. И что у меня вообще нет никакого брата… и никакой сестры… — Что она там? — голос у Шессы был всё такой же резкий, и говорила она отрывисто, но по её глазам Склайз видел, что она обеспокоена. Ответить он не успел, потому что тут царманка… Геля снова заговорила: — Я заснуть не могу. Я давно уже лежу, и все думают, я сплю, а я не сплю, я боюсь. Я на каникулах видела передачу одну, там была тема — смерть, и там показывали дядьку-учёного, у него целый шкаф был черепов, он про них рассказывал. И ещё рассказывали про то, как древние индейцы шли на пирамиду и их там приносили в жертву. Она помолчала немного и доверительно добавила: — У них вырезали сердца. Склайз поглаживал её по ближайшему к нему плечу, не забывая при этом одними губами повторять Шессе все её слова. Та слушала внимательно — он видел, как напряглись у неё все мускулы, точно перед прыжком. — Да, это, должно быть, было очень страшно… Могу понять, отчего это не выходит у тебя из головы. Давай сейчас вместе попробуем подумать о чём-нибудь другом? Шесса хлопнула ладонью по подоконнику. — Идиот, дело не в кино! Склайз, безусловно, и сам подозревал, что сам по себе страшный фильм едва ли заставил бы Гелю разрыдаться настолько отчаянно, но лезть с расспросами сейчас было бы неразумно. Она расскажет и сама, если почувствует такую необходимость. Но тут Гелю прорвало, и слова выскакивали из неё вместе со слезами, такие же бессвязные: — Ещё у нас началось литературное чтение в школе, предмет такой, я думала, будет интересно, а это фигня полная, а ещё меня сегодня Ольга Васильевна заставила рыбу есть в столовой, а меня вырвало, прямо на пол вырвало, и это было так гадко, и рыба такая гадкая, и гадкий Барбосов надо мной смеялся, а потом ещё оказалось, что с нами бабушка теперь будет жить, и мы с ней поссорились, как всегда, потому что она сказала… она сказала… Тут её рассказ прервался громким, похожим на икоту всхлипом. — Так что же, — осторожно уточнил Склайз, — сказала бабушка? Геля перевела дыхание и потом долго, долго молчала. — Сказала, что папа ноль и никто и вообще ему надо переехать, а бабушка тут будет жить, всякое такое. И я так разозлилась из-за того, что она к нему так относится, я же это всегда знала и он, по-моему, тоже знал. Может, он поэтому ночевать не приходит иногда? Вот сегодня его тоже нет… Я всё лежу, всё слушаю, а он всё не идёт и не идёт. А мама с бабушкой, наверное, ругаются там опять в большой комнате… я услышала немножко, они про папу говорили. Бабушка говорила: «Начинай уже шевелиться, а то так с ним и сгниёшь!», а мама на неё кричала, что сама подготовится и сама всё решит и чтобы бабушка жизнь ей не ломала… А бабушка — это он тебе жизнь сломал, а не я, и вообще сама ты дура, замуж в девятнадцать лет выскочила, ума-то нет… Ах, вот в чём дело. Если на Цармане существует институт развода, то его и следует ожидать — во всяком случае, это был бы наилучший выход. По рассказам Гели выходило, что её родителей не связывало друг с другом ничего, кроме взаимной усталости. Склайз хорошо понимал, как это бывает: насчёт отношения его собственных родителей друг к другу у него не осталось ни малейших иллюзий ещё раньше Гелиного возраста. Он уже тогда понял, что отец презирает мать, а мать презирает отца вдвое сильней. Развестись, однако, они не могли: мать — оттого, что за этим неизбежно последовали бы пересуды, которых она, сама большая любительница посплетничать, боялась больше всего, отец — потому что родственники угрожали лишить наследства и вообще прекратить с ним всякое общение. Но если бы они не побоялись, если бы всё-таки развелись, всем стало бы легче, а Склайзу особенно. — Геля, — начал он, и та подняла на него заплаканные глаза, — то, что я тебе сейчас скажу, может тебя немножко расстроить. Всё её тело тут же сжалось. Будь на месте Гели любой другой ребёнок — неважно, царманский, тершский, варшайрянский, — Склайз утешил бы его, сказал, что его родители всё равно друг друга любят, что скоро у них всё наладится… Но Геле он этого сказать не мог — как не смог бы соврать самому себе. — Твой папа не ночует дома, потому что устал. Твоя мама кричит, потому что устала. Они устали друг от друга, не от тебя — ни в коем случае не думай, что от тебя. Они очень устали, и поодиночке будет лучше и им, и тебе. Подумай о том, что так у них будет на тебя куда больше времени и сил. Конечно, многие вещи в твоей жизни сильно изменятся, и тебе, возможно, будет немного тяжело к этому привыкнуть. Но эти изменения будут к лучшему, ты сама скоро увидишь, я обещаю. Но Геля рухнула вдруг лицом в диван и разрыдалась с новыми силами — правда, плакать всё ещё старалась потише. — А можно… — пробормотала она сквозь слёзы, — а можно, вещи не будут меняться? Потому что не должно быть… потому что я не хочу…! — Не хочет она, — фыркнула Шесса, когда Склайз передал ей тайком Гелины слова. Что-то личное, будто даже злое почудилось ему в её голосе, и он не сразу сообразил, что отнюдь не по отношению к Геле. — Я тоже, мелкая была, не хотела. Не поверишь — рада была, когда папаша заявился. Первые минут пять. — Он… он приходил к вам? — Шесса вскинула на него глаза, точно поражённая тем, что кто-то услышал её странную откровенность, и ему запоздало пришло на ум, что, возможно, лучше было притвориться глухим. А потом… потом всё-таки ответила. — Один раз. Мне было лет пять. Наговорил мне всяких гадостей о маме, чуть не заставил подписать какой-то договор, чтобы жить по закону с ним, а не с ней… Ну, мало ему за такие дела не показалось, — слабая усмешка растянула её губы, и Склайз немедленно представил в красках, что могла бы учинить в ответ на такое Шессина мать. — В общем, всё к лучшему. Чем раньше избавишься от ненужного, тем дальше будет легче — считай, проверено мной. Её отец, если её послушать, только и делает, что дрыхнет — велика потеря… — Но она его любит, — осторожно возразил Склайз. — Понятное дело, любит! — Шесса, не совсем естественно выгибая шею, отвернулась к стене. — Будут видеться, наверно, он же не как мой. — Она недолго помолчала, разминая потихоньку пальцами затёкшую шею и воображая, должно быть, что это совсем не заметно. — Я своего в тот день возненавидела. Они сидели какое-то время в тишине, пронизанной гудящим гулом неповоротливых царманских механизмов — даже Геля больше не всхлипывала. Склайз знал, что не нужно сейчас ничего спрашивать, нарушая эту сближающую их тишину. Скоро Шесса заговорит сама. Это явно не даёт ей покоя, и если она доверяет ему достаточно, чтобы упомянуть сам факт, то за ним рано или поздно должны последовать и подробности. Но тишину, неожиданно для них обоих, разорвал совсем другой голос: — Он был злой, да? Шесса вздрогнула всем телом, оторопело уставилась в угол, где лежала Геля — теперь уже на боку, а не ничком. Подёргала саму себя за уши, чтобы убедиться, что ей это не снится. — Зад и перед бошришия, — пробормотала она. — Она… я… ничего не понимаю. Бред, ну натурально же бред. Я буквально ничего не сделала. Все теории прахом… Так, а ну-ка скажи что-нибудь ещё! — Я? — растерянно переспросила Геля и запнулась, моргая. — Как это произошло? — без всякого перехода продолжала Шесса. — Когда ты начала понимать меня? Что почувствовала при этом? Геля вся сморщилась, честно пытаясь вспомнить. — Не… не знаю. На истории про твоего… вашего папу, наверно. История… В прошлый раз это тоже была история — его сказка. Кажется, Склайз нашёл, за что зацепиться — пусть пока совершенно неясно, к чему всё это ведёт. — Ладно, будем разбираться. — Шесса пристально взглянула на неё, прищурилась. — Почему сразу не сказала? — Я тогда была занята. Плакала, — напомнила Геля до комичного серьёзным тоном. Шессе, к счастью, хватило выдержки не посмеяться над таким важным занятием. — Логично. Сейчас-то уже не ревёшь? — Нет пока… Так он был злой? — Он был, — Шесса побарабанила пальцами по подоконнику, — есть и будет подлый, низкий и мелкий человечишка. «Злой» — слишком уж много чести! Какой же он злой, просто дрянь и больше ничего. И хватит об этом. Ты поняла, кого тебе надо бояться, а? Вот и всё, подумал Склайз, стараясь подавить невольно возникшее в нём раздражение по отношению к Геле. Что ей стоило помолчать немножко! А когда теперь ещё Шесса будет готова заговорить с ним так доверительно, так интимно — пусть и отворачиваясь при этом к стене… Прошла их мимолётная близость, исчезла. — Людей с длинными лицами и большими руками, — понуро кивнула Геля, и по лицу её читалось, что эти гипотетические люди заботят её сейчас менее всего. — Их, — подтвердила Шесса, — а не развода. Может, они помирятся. Может, это будет хуже, чем если бы не мирились. А может, всё будет стабильно и хорошо, хотя я не Цейса, чтобы верить в то, чего не бывает. В любом случае… — Хватит, — потребовала вдруг Геля с неожиданной решимостью — глаза, уже не заплаканные, смотрели твёрдо, голос сделался до неприятного громче. Шесса ошеломлённо покосилась на неё. — Вы же обещали, что больше не будете давать мне советов. Вот и не давайте! Та некоторое время молчала, пристально глядя ей в лицо, и Склайз уже обеспокоился было, не рассердится ли она за это на Гелю и не обидится ли Геля на неё, да и на него в придачу… Но нет — Шесса только рассмеялась, отрывисто, но совсем не зло. — Соображаешь! Я ведь и сама говорила — никаких советов, блажь это всё. Уснёшь сейчас сама-то? Ну, если что — представь, что подушка это мамка, или папка, или бабка, или на кого ты там злишься, и отколоти. Помогает. Вниз Шесса спрыгнула с лёгкостью, покосилась на Склайза, который прикидывал, как бы сгруппироваться. Со вздохом протянула ему ладонь: — Жалкое зрелище… У тебя же ноги длиннее моих, ну! Склайз с благодарностью ухватился за её руку, очень стараясь не давить слишком сильно, и наконец спрыгнул. Шесса, правда, всё равно чуть поморщилась, потому что был он, надо признать, не только выше её, но и тяжелее. — Прошу прощения, у меня, несмотря даже на твою великодушную помощь, вышло несколько неловко. Шесса, отнявшая руку почти в тот же миг, как его ноги коснулись земли, угрюмо кивнула. — Да ничего, научишься когда-нибудь. Но, если честно, плюхнулся ты как мешок. Каким же, должно быть, неуклюжим он кажется рядом с ней… Список того, что у него получалось на занятиях военно-спортивной подготовкой, был куда короче того, что не получалось — ползти, уворачиваться, не попадаться на глаза более проворным соперникам: прямо как в жизни. Не презирает ли она его за это? — Нет, ну должна же быть какая-то причина, — рассуждала тем временем она. — Мою первую гипотезу отбросили уже. Вариант, что замешаны наши способности, тоже не катит, потому что у тебя же их нет, но царманку понимать тебе это не мешает. Знаешь, — она остановилась так резко, что Склайз едва не влетел ей в спину, — думаю, дело вообще не в нас. Дело в ней. В царманке. Склайз, не сомневавшийся в этом ни минуты, немедленно восхитился этой необыкновенной догадкой, которую мог породить исключительно Шессин аналитический ум. — Только вот, — продолжала она, едва ли вообще слыша его слова, — как это происходит, и почему именно она, и почему с нами это происходило в разные промежутки времени… Если бы поставить контрольный эксперимент… Я понимаю, что это невозможно, но чисто гипотетически. — Отчего же невозможно, Шесса? — Контрольный эксперимент, значит… Склайз понадеялся, что его голос звучит сейчас достаточно невозмутимо. — Ведь, если я не ошибаюсь, есть ещё один член нашей экспедиции, который ни разу пока не общался с царманкой? Шесса, отчаянно зеленея и отчаянно пытаясь это скрыть, отвернулась. — Тэшлин и не будет с ней общаться, — отрезала она. — Очень ему надо! Я… я давно уже его звала, — её голос опасно надломился, — но он сказал, что это его не интересует. — О, вот как, — Склайз немного замедлил шаг, давая ей возможность спрятаться от его взгляда, раз уж ей так хочется. — Почему же? — Ну, ты же сам его слышал на паре общих собраний, — Шесса пожала плечами. — Он считает, что это бессмысленно, всё равно царманка — не человек, и зря мы с ней цацкаемся… — Её голос сделался размеренней и тише, точно она задумалась над собственными словами. — Хотя Тэшлин такой умный, он точно изменит мнение перед лицом новых фактов. Но… — она снова запнулась. — Но не насильно же мне тащить его вместе с нами всеми? Он скажет — вас и так достаточно… И будет прав вообще-то. На это у него был припасён самый главный аргумент. — Почему бы вам не пойти к царманке вдвоём, вот как мы с тобой сегодня? Тогда ничто не помешает ни контакту, ни твоим наблюдениям. — Пойти куда-то вдвоём… — начала было Шесса, будто ушам своим не веря. — …С Тэшлином? Типа… совсем-совсем вдвоём? Больше без никого? — Ещё там, разумеется, будет царманка, — вставил Склайз самым невинным тоном, точно и не подозревал, какие мысли роятся сейчас в её голове. Совсем одни, вдвоём. Какой подходящий предлог для свидания, какой отвод глаз для малоприятной девушки Кериша… Только вот едва ли Шессе захочется пригласить Кериша на второе свидание по итогам первого. — Подожди-ка, — очнулась она. — Тэшлин не согласится со мной пойти. С чего бы ему? — Даже ради науки? — Склайз изобразил задумчивость. — Знаешь, Шесса, я бы на твоём месте и не говорил ему, куда вы направляетесь. Просто скажи, что тебе нужна его помощь в одном эксперименте — и ещё обязательно уточни, что он единственный может тебе помочь. В конце концов, это же и правда так? — А в эксперименте участвовать он типа так сразу и согласится? Да и вообще, — Шесса нахмурилась, прищурилась подозрительно, — что-то слишком ты беспокоишься об этом. Тебе-то тут какая выгода? Недостаточно старался. Надо было ещё тоньше, ещё аккуратнее… Ответ нужно придумать быстро. Ошибаться — нельзя. — Потому что решение этой загадки повлияет на науку всей галактики. У меня способностей куда меньше, чем у тебя, но если ты действительно не желаешь, попробую уговорить Тэшлина сам. — Иными словами, прощай, удобное прикрытие для свидания… Это точно должно сработать. — Пока не надо, — сработало. — Я… подумаю над этим. Эти её раздумья приведут в конце концов к нужному результату, он и не сомневался. Правда, что-то не давало ему чувствовать закономерное удовлетворение, что-то было не так… Склайз чувствовал это всё то время, что они шли по серой грязи неизвестно куда — мимо голых деревьев, мимо обшарпанных углов царманских зданий. Он вдруг понял, что именно — никогда раньше он не манипулировал Шессой. Кем угодно, только не ей. Он слишком уважал её для этого. Но всё это ради её блага, тут же поправил он себя. Всё дело в Керише. Пусть полюбуется, каков её кумир на самом деле. Рано или поздно она и сама бы это поняла, но чем раньше, тем лучше, особенно для меня… Так что я всего-навсего легонько подтолкнул события. В первый и последний раз. — Ты вообще спал сегодня? — поинтересовалась Шесса, по-прежнему глядя в сторону. — Я бесконечно тронут твоей заботой, но не стоит беспокоиться, я выспался вполне. — Спать отчего-то захотелось ещё сильнее. Та только скептически хмыкнула. — Врёшь. Когда я вчера ложилась — очень поздно, — ты и не думал идти спать. Проспись хотя бы день, а то если будешь продолжать в том же духе, запорешь нам всю работу. Я сама пока займусь шестилапыми усатиками домовыми обыкновенными… тьфу, покороче бы их как-нибудь назвать…, а к обеду присоединяйся, разбужу тебя, если что. Ну, что встал? Я неясно выразилась? Если бы его состоянием обеспокоилась, например, та же Цейса, Склайз бы, несомненно, не стал соглашаться, потому что понимал бы, что она подсознательно хочет услышать другое — всё в порядке, всё хорошо, тебе просто показалось… Но Шесса была другой, Шесса была умна и точно знала, что ничего не в порядке. Она явно хотела позаботиться о нём, хоть и не желала этого показывать. Пренебрежение этой заботой её бы страшно оскорбило, так что Склайзу не оставалось ничего, кроме как с благодарностью последовать её совету и возвращаться на ракету в одиночестве. Главный салон уже не был пуст — на одном из кресел развалился Кериш, изящно занимая своим маленьким телом как можно больше места, и поучал напарницу с высот своего интеллекта: — Те книжки, которые ты читаешь — это же просто макулатура, иначе эти поделия не назовёшь. Что «Жизнь Жарды Нолб», что эта околесица, которую тебе подсунул Зашфер… — Подбирай слова, — даже Нарц, казалось, возмутила этакая фамильярность. — Околесицу, как ты выразился, Зашфер присылать не станет. Его вкусу я доверяю уж побольше, чем твоему. — Ох, Тсейра, ты, как всегда, совершенно права, — вставил Склайз. — Я тоже всецело полагаюсь на мнение господина Хашера во всём. И Кериш, и Нарц немедленно уставились на него с одинаковым высокомерным презрением. — Так вот, — продолжил Кериш, делая вид, что вовсе его не заметил. — Зашфер, конечно, человек выдающийся, как учёный, как специалист, я против этого ничего не говорю, но в чём он разбирается? Он разбирается в генетике, до какой-то степени в цармановедении, но никак не в литературе. Это не входит в сферу его компетенции. Я не осуждаю его вкус, я просто объективно говорю, что его нет. Хуже было бы, если б только он прислал тебе какие-нибудь, не знаю, сказочки Шерты Фертиш. — Что ещё за Фертиш? — без интереса уточнила Нарц. — Да так, — Кериш передёрнул плечами, — писательница позапрошлого века. Сочиняла всё про какие-то мифические прекрасные времена, когда на Терше росли деревья с цветами и жило сто видов говорящих животных… Так и начинала каждую сказочку: «Было это в те времена, когда Цещ вставал над Тершем каждый день…», ну, и так далее. Нет, там были ещё злодеи какие-то, приключения — нельзя же пятнадцать томов одних животных описывать, — но приключения все были так себе, скучноватые, а злодеи в конце всегда рыдали от раскаяния и бодро перевоспитывались. Нарц пренебрежительно фыркнула — Склайз так и не понял, по адресу писательницы или, может быть, своего кавалера. Странно, что чем-то знакомым веет от его слов… таким щемяще знакомым, хотя Склайз определённо никогда не читал ни про каких говорящих животных. — А после революции, — продолжал Кериш тем же тоном отстранённой неприязни, — вызвали её в шаргас и предъявили: почему внушаете детям ложное представление об истории родной планеты, почему прививаете слепое преклонение перед прошлым, и Цещ над Тершем никогда не вставал, и ничего тут никогда не росло, и всё-то вы врёте, госпожа Фертиш. Вы напишите другое, для современных детей из современной жизни. Про борьбу с варшайрянским гнётом, про отмирание предрассудков прошлого — про настоящее пишите, а не про то время, которого никогда не было. И что ты думаешь, она так и написала: «Было это не в те времена, когда Цещ вставал над Тершем каждый день и когда водилось на Терше множество животных, потому что такого времени никогда и не было». Эту цитату Склайз узнал бы в любом виде — даже в таком бледном и искалеченном, в каком сейчас представил её Кериш. Шерта Фертиш… Так вот, значит, как её звали. На миг перестали для него существовать и Кериш, и Нарц, и вся их ракета на Цармане, и не было больше никого, кроме восьмилетнего мальчика, жадно вслушивающегося в звенящую красоту сплетающихся слов. — Остроумно, — заметила Нарц с хмыканьем, и весь этот долгий миг Склайз готов был всё ей простить за эту не слишком восторженную похвалу. Кериш страдальчески поморщил свой гладенький хорошенький лоб. — Никакого, никакого художественного чутья… Ты же не думаешь, что она это назло им? Не такие там были мозги. Она послушно накатала то, что требовалось, теми же словами, какими и требовали, вот и всё. И в сказке той всё было, что требовалось — главный герой, мальчик, протестует против матриархального строя в семье. Семья плохая, мальчик хилый, а всё потому, что они смешавшиеся. Зато у его подруги хорошая семья, и сама она уж такая сильная, уж такая смелая — сразу видно, что коренная. Конъюнктура, в общем. И вместе с этим — какие-то говорящие звёзды, какой-то добродетельный бродяга, ах, мы узнаем, мы унюхаем запахи звёздной пыли… Ну, ты понимаешь — если скрестить урода и урода, что получится? Вдвойне урод. Вот эта её последняя сказка вдвойне урод и есть, но читает же кто-то её до сих пор. Уж не знаю, кто — какие-нибудь юные романтики с подразмякшими мозгами… Вдвойне урод! Подразмякшие мозги! Как можно было вообще додуматься прочесть это — так? Чего стоят тогда вся его высокая культура, вся рафинированная интеллектуальность, если он не понимает того, что понял когда-то восьмилетний мальчик из Второго Корпуса? Как можно не увидеть в красоте — красоту, в мечте — мечту, а в тихой храбрости незаметного, не умеющего никак иначе сопротивляться человека углядеть тупую покорность… Склайз ничего не знал о Шерте Фертиш, но был уверен — прекрасное, врезающееся в память начало лучшей и единственной сказки его детства породили тихая злость, бессильная ярость. Такая же ярость ела его сейчас, стучала шумом в ушах, и Склайз понимал, что он, подобно Шерте Фертиш, не сумеет сдержаться. — Увы, Тэшлин, Шерта Фертиш не дожила до чести познакомиться с тобой, — вставил он самым любезным тоном, каким всегда произносил в адрес Кериша что-нибудь едкое. — Уж тогда-то она поняла бы, как высоки бывают смешавшиеся. По-хорошему, ему не стоило портить понапрасну отношения, но сам вид Кериша, его самодовольная ухмылка и тягучий, словно упивающийся всеми оттенками своего звучания голос из раза в раз выводили Склайза из себя. Он понимал, что крайне неразумно было с его стороны обозначать свою неприязнь к Керишу, пусть даже и в таком предельно завуалированном виде, и предполагал даже, что Кериш так этого не оставит… Иногда даже удавалось устоять. Сегодня — не удалось. Уже на лестнице Склайза в несколько прыжков догнала Нарц, и лицо её было перекошено от ненависти… ну, то есть, ещё более перекошено, чем всегда. — Если ты, — заговорила она, судорожно двигая челюстью, — подлая ты лицемерная тварь, ещё только раз попробуешь тронуть моего парня… если ещё раз осмелишься… Думаешь, он лёгкая мишень, раз не понимает твоих издёвок? Срываешься на нём, как и на мне? Это же безопасно, ничего мы тебе не сделаем — так ты думаешь, трусливое ты ничтожество? Склайз взглянул в её мучительно некрасивое лицо с долей снисходительности: вся ненависть у него сейчас ушла на Кериша. Он даже не стал тратить на неё слова — просто двинулся дальше, оставив Нарц захлёбываться желчью. На лестничной площадке напротив каюты Цейсы Склайз с огромным неудовольствием застал не только её, но и её напарника. Оба что-то оживлённо обсуждали, перебивая друг друга, так как обоим, очевидно, куда приятнее было говорить, нежели слушать. Увидев Склайза, и тот, и другая обернулись к нему и одновременно заговорили каждый о своём: — Ты уже встал, что ли? Чур, во время перерыва смотрим «Войну с царманцами», ну, ту серию, где все дерутся! — Ой, привет, как там отчёты? Ты уже закончил? Слушай, а вот мне в задании нужно перечислить пять причин вражды Оелу и Ниит — я написала «геополитические», но этого ведь мало, нужно ещё четыре… Склайзу невероятных усилий стоило изобразить одну улыбку на двоих. — С большим удовольствием, — отвечал он тоже обоим сразу. — Но, к сожалению, не сейчас, я буду сейчас немного занят в своей комнате. Только не ждите меня, пожалуйста, не тратьте время зря, я сам вас найду чуть попозже. Договорились? О революция, думал Склайз, устало приваливаясь спиной к накрепко запертой двери своей каюты, долго ли ещё он сможет себя контролировать? Кажется, ещё пара недель этого кошмара — и он не выдержит и сделает что-то ужасное, что-то намного хуже, чем тот сломанный крючок. И он ещё думал, когда был на Терше, что это тогда было тяжело! То есть и тогда, конечно, приходилось притворяться, прятать от всех свою усталую злобу — но ведь это было только в Школе, а потом он мог вернуться домой, туда, где ни один надменный одноклассник не достал бы его, и дать наконец своей злобе выход. Здесь тоже вроде как есть возможность скрыться от всех — но если бы Склайз был на месте Хашера, он установил бы камеры и в личных каютах тоже… и к тому же тут такая слышимость… Нельзя, ни в коем случае нельзя показывать свою злость, нельзя срывать её ни на чём, пусть даже и на крючках, как тогда, почти год назад. И в конце концов, подумал он, улыбаясь слабо и искренне, как он мог улыбаться только наедине с собой, он всё ещё способен, прямо как мальчик из сказки, скрыться от всех внутри собственной головы. У него есть его цель, его мечта, его звёздная пыль. Его девочка с золотистыми глазами.