Запахи звёздной пыли. Том 1

Майские праздники — длинные, почти как каникулы. Жалко только, что между первым мая и девятым всё-таки нужно ходить в школу. Двадцать девятого и тридцатого апреля Геля совсем об этом не думала, а первого мая вот — весь день. Ну и ладно, утешала она себя, всего-то четыре денёчка походить, а потом — снова выходные… И с папой, может, подольше получится поиграть. Они вот только сегодня и сели играть, первого мая. А раньше папа куда-то уходил — в субботу его вообще не было, в воскресенье вернулся совсем поздно, когда Геля уже собиралась спать, и пахло от него противно, алкогольно, и глаза у него смотрели на Гелю и будто не видели. Ещё можно было, как всегда, читать, мультики смотреть по телевизору, сидеть за компьютером, пока позволяют… Но больше всего Геля всё-таки любила играть с папой. Никто больше не умел так играть, как папа, никто из взрослых на свете — ну, может, ещё дядя Проша, но он всегда слишком уж стеснялся. Вот с мамой было мучительно играть — она была слишком взрослая, будто сразу взрослой и родилась. Иногда она садилась всё-таки поиграть с Гелей, но предупреждала: «Засекаю десять минут». И ровно через десять минут, что бы ни происходило в игре — хоть бал, хоть война, хоть погоня — она в самом деле вставала и уходила. А папа никогда не разучивался играть, потому что никогда и не взрослел по-настоящему — вырос только снаружи. Ему правда было интересно играть с Гелей, так же интересно, как и Геле с ним. Уж во всяком случае, интереснее, чем ругаться с мамой, дремать перед телевизором или ходить на работу. Может быть, поэтому у него никак не выходило найти общий язык с другими взрослыми, даже со своими же родственниками. Он, может, слушал их и думал: «Эх, щас бы на велике погонять, из рогатки пострелять…» И не сбежишь от них никуда, не запрёшься у себя в комнате — взрослым этого нельзя. Сегодня они сели играть в зверят — это у Гели было очень много маленьких пластмассовых животных в зелёном мешочке, они там были разные, из разных наборов. Были просто животные, домашние и дикие — они были так давно, что Геля даже вспомнить не могла, когда они появились. Может, достались от дяди Проши, как игрушки из киндер-сюрпризов, которые он собирал в девяностые годы, а потом взял и подарил всю коллекцию Геле. Геля с ними тоже любила играть, и когда была маленькая, на вопрос, какие у неё любимые игрушки, всегда отвечала: «Киндерята и зверята». Были ещё птицы, у которых от активного играния поотваливались тонкие ноги. Динозавры были разноцветные — Геля как-то даже приставала к дяде Проше с его Большой Советской Энциклопедией, чтобы он там нашёл вкладку с их изображениями и можно было её порассматривать и понять, кто из динозавров как называется. — Сегодня будем в динозавров играть, — решила Геля. — В динозавров так в динозавров, — одобрил папа. — Только чего их так мало у нас… Давай они машину времени построили и ко всем остальным зверям как это… как перенеслись! Но тут дверь скрипнула, и на пороге появилась бабушка, уже почему-то полностью одетая, даже в шляпке. Папа сразу замолчал, вжался в диван. Пальцы разжал — динозаврик выскользнул на диванное покрывало, но хоть хорошо, что не на пол, не ушибся. — Гелька, одевайся, — бабушка сделала вид, будто его не заметила. — В обувной пойдём. — Как это? — Геля даже с дивана вскочила. — Зачем в обувной? Мы вот с папой… играем… Мерить обувь Геля ненавидела больше всего на свете… ну хорошо, одежду мерить — всё-таки больше. Всё время натягиваешь неудобные, сдавливающие ступню туфли или ботинки, потом разуваешься, завязываешь шнурки, развязываешь, ходишь по магазину туда-сюда, как дурочка, пялишься на свои ноги в низеньком зеркальце — и так бесконечное количество раз, пока мама, или бабушка, или они обе не скажут: «Ну всё, хватит, берём эти». — Не наигрались ещё? — хмыкнула бабушка. — Тебе бы играть всё, а дела делать кто будет? Собирайся сейчас же, тебе на лето сандали новые нужны. В чём ходить-то собираешься, босиком? — Ну можно ведь и в любой другой день сходить, — Геля чуть не плакала уже. — Пошли хоть завтра, хоть послезавтра… или через час хотя бы. — Знаю я твой час — потом будет два, три… Завтра-послезавтра у тебя тоже отговорки найдутся, тут и к гадалке не ходи. Нет уж, милая моя, давай будем учиться дисциплине. Делу время — потехе час. Одевайся живо, что я с тобой, препираться стоять тут буду? Геля недовольно засопела, покосилась на папу — вдруг выручит? Но папа вместо этого щипал плед за бахрому и виновато бегал глазами по всей комнате, лишь бы не встречаться взглядом с бабушкой. — Ты сходи, Гелькин, — безжизненно сказал папа, когда дверь за бабушкой захлопнулась. — Надо идти, раз зовут. Сандали нужны, слышала? Ещё поиграем потом. Когда это — «потом», подумала Геля, и сердцем поняла, что очень, очень нескоро. — Ага, — сказала она папе, — потом. Он, разом ссутулясь, вышел из комнаты, и Геля нехотя принялась одеваться. Натягивала брюки, водолазку полосатую, сверху кофту ещё на молнии, и изо всех сил пыталась придумать, что приятного есть в обувном. Ничего особо не придумывалось, кроме, конечно, запаха резины — это лучший запах на свете, сразу после запаха метро, нанюхаться можно будет до одурения. Ну, и ещё обувной прямо рядом с аптекой — может, если Геля будет себя хорошо вести, они туда зайдут за гематогенкой. На улице было тепло, даже немножко жарко, и Геля потянулась снять шапку. Бабушка шлёпнула слегка Гелю по ладони и нахлобучила шапку обратно. — Может, и штаны заодно стянешь? Ты шагай, шагай давай, не дури, — но тут же сама остановилась: завидела, как переходят через дорогу Роза Ипполитовна с сынком. Такую добычу бабушка упустить не могла, вцепилась в Розу Ипполитовну глазами. — А, здравствуйте, Розочка! Как там ваш Яша, всё ворует у девочек сменную обувь? Барбосов сделал в Гелину сторону страшные глаза — наябедничала, мол! Хотя вообще-то это он ябедой был, а Геля и не рассказала бы ничего, если бы бабушка тогда не начала приставать, чего это Геля вышла на апрельский снег в туфельках. — А, Марья Михайловна, добрый день! — задвигала челюстями в улыбке Роза Ипполитовна. — Яша теперь у нас послушный мальчик, раз его девочки больше не провоцируют. — Ах, провоцируют, значит! — не осталась в долгу бабушка. — Вы бы построже с вашим Яшей, а то показывали вчера по телевизору — убил маньяк девку да и говорит: «Меня, говорит, спровоцировали». Барбосов принялся тут же тайком, пока своя мама и чужая бабушка не видят, корчить из себя маньяка — кривить лицо, скалить зубы и страшно шипеть. Но Геля на него уже не смотрела, потому что заметила краем глаза, что из-за угла того дома, за которым овощной ларёк, появились Склайз с Шессой. Она замахала им изо всех сил, делая вид, будто пытается заехать Барбосову в ухо. — Ма-ам, а чего она ма-ашется, — заныл Барбосов. — Провоци-ирует… Но его мама была занята, потому что как раз в этот момент говорила Гелиной бабушке: — Это вы из личного опыта советуете, Марья Михайловна? Ругаете себя, наверное, что в детстве не уследили? Но что уж тут, что уж, Марья Михайловна, и так вам, считайте, повезло. Я сколько тут уже живу, а если б не знала, и не подумала бы… — Муж вас известил, значит, — бабушка побледнела, как перед контрольной, и пристукивала то и дело ногой. — Это было недоразумение, сами запомните и мужу скажите, так и в справке написано. Геля так сильно думала, что чуть голова не заболела, но всё равно никак не могла взять в толк, о чём это они говорят. Но тут подошли Шесса и Склайз, так что она перестала об этом думать. Надо было теперь думать о другом. — Сейчас бабушка с Розой Ипполитовной доссорится до конца, — тихо-тихо сказала она им, — и у меня будет время.

***

— Могу передать Шессе, что у тебя болит живот, — внезапный голос Цервиша за спиной заставил Тэшлина вздрогнуть. — Или лучше сказать — не живот, а голова, как по-твоему? Тэшлин даже не сразу сообразил, о чём он. Только что Шесса звала его проводить какой-то эксперимент. Снаружи. За пределами худо-бедно привычного участка. Он, естественно, и не собирался соглашаться. — Или, может быть, — продолжал Цервиш, — лучше прямо ей объяснить? Ну, насчёт аллергии? Она должна понимать, что у тебя весомые причины не пойти, не так ли? Я уже пытался предупредить… — Что? Ты… ты сказал ей про… — у него пересохло во рту, — аллергию? — Я счёл, что это могло бы быть полезно, — с готовностью пояснил Цервиш, и Тэшлин почувствовал, как бешено колотящееся сердце ухнуло куда-то в низ живота. — Но пока не стал этого делать, ведь я помню, что тебе не хотелось бы предавать огласке столь личную информацию, — сердце потихоньку начало перемещаться обратно. — Но нам всё же нужно будет как-то обосновать для Шессы твой отказ, верно? Возможно, стоило бы… — Нет-нет, — почти с отчаянием перебил его Тэшлин, ценой невероятных усилий удерживая сердце на положенном ему месте. — Я… я собираюсь пойти с ней. — В самом деле? — взгляд Цервиша обеспокоенно скользнул по его лицу. — Прошу меня извинить, но не думаю, что это самая хорошая идея. Я имею в виду, твоя… аллергия… Возможно, имеет смысл всё-таки оповестить Шессу, как можно более деликатно, разумеется… — Не стоит, займись лучше своими делами, — оборвал его Тэшлин. — Я ведь могу выходить из ракеты, к тому же мы ненадолго… надеюсь. Шесса ждала его неподалёку от ракеты, он заметил это, глянув в иллюминатор. Она делала вид, будто правит записи в электронном блокноте, но при этом то и дело кидала быстрые вороватые взгляды на дверь. Когда Тэшлин вышел к ней, она небрежным жестом сунула блокнот в карман и, выждав пару секунд, повернулась к нему: он почти слышал, как она отсчитывает эти секунды внутри своей головы. Все эти ухищрения были настолько наивны, что Тэшлин едва сумел подавить смешок — добродушный, конечно, но Шессе и такого хватило бы, чтобы обидеться. — Я немного подумал, — сказал ей Тэшлин, и Шесса при первых звуках его голоса позеленела ещё сильней, — и решил, что не против. При условии, что этот твой эксперимент не займёт много времени, потому что я, к сожалению, сегодня занят с домашним заданием. И что мы недалеко отойдём от ракеты — по той же причине. Кажется, справился он хорошо — голос не дрожал, колени вроде тоже. Тут человек и подогадливей Шессы Шелби ничего бы не заподозрил. Он просто слишком занят, потому и торопится поскорее со всем этим покончить. И, возможно, немного нервничает. Шесса сообщила, что недалеко, а насчёт времени это уж как пойдёт. Тэшлин непроизвольно сглотнул, и — чтоб его, этот чуткий слух коренных! — Шесса это, кажется, уловила, потому что немедленно добавила: — Но если ты захочешь прервать эксперимент, то прерывай в любой момент, мы тебе не помешаем. — Мы? — переспросил Тэшлин с внезапным, почти беспричинным приливом паники. Кто знает, что скрывается за этим «мы» и кто ещё, кроме Шессы, может стать свидетелем его весьма вероятного унижения… Хорошо бы Цейса — это был бы наиболее безболезненный вариант. — Склайз будет мне ассистировать, — небрежно пояснила Шесса, — но он подойдёт позже, а пока что мы с тобой наедине. — Твой брат? — вот уж кто точно не сможет удержать язык за зубами… И с тактом там беда, Тэшлина это всегда в нём раздражало. — Что? А, нет, Тэш, ты перепутал, — Шесса расхохоталась, запрокидывая голову: ненатурально, как в старом варшайрянском кино. — Не Сарк, а Склайз, мой напарник, ты же вроде только что с ним разговаривал. — А, — сказал Тэшлин, даже не надеясь, что запомнит. — Всегда путаю их имена. Они вечно вместе, да к тому же Цервиш такой непримечательный… — Он достаточно умён для того, чтобы считаться примечательным, — возразила Шесса несколько, как ему показалось, уязвлённо. Что было странно: во-первых, он никогда за ней не замечал особенной симпатии к напарнику, во-вторых, Тэшлин ничего неприятного о нём и не сказал, просто констатировал факт. — Ну ладно, что мы тут болтаем, время тратим! Иди за мной, поговорим по дороге. Пока они шли по привычному огороженному царманскими зданиями отрезку, ещё удавалось сохранять какое-то спокойствие. Но стоило Шессе повернуть за угол, как Тэшлин поневоле замедлил шаг, с трудом передвигая разом отяжелевшие ноги. — Что случилось? — она приостановилась, дожидаясь его. — Э… может, мне взять тебя за руку, чтобы ты не отставал? Тэшлин хотел было отказаться, потому что это было бы довольно унизительно да и вообще ему не понравилось, как сверкнули Шессины глаза. Но он неотвратимо слабнул, а если Шесса будет тянуть его за собой, это, возможно, останется незамеченным. Так что он из последних сил кивнул, и просиявшая Шесса мигом уцепилась за его ладонь. Она тащила его мимо царманских построек, мимо царманцев, шагающих по обе стороны, туда, и обратно, и даже иногда куда-то поперёк — от их бесконечности рябило в глазах, от их голосов шумело в ушах, и мутило, как же его мутило… Шесса беззаботно болтала, волоча его за собой, и Тэшлин едва понимал, о чём она вообще, улавливал время от времени отдельные слова: «давно хотела», «невероятно», «для науки», «а ты как думаешь»… Тэшлин ничего уже не был способен подумать, но ещё был достаточно в сознании для того, чтобы пытаться это скрыть, так что он просто кивал время от времени, малосвязно угукал и на все вопросительно оканчивающиеся фразы неизменно отвечал: «За исключением некоторых нюансов могу согласиться». «Недалеко» растянулось до бесконечности, но бесконечность спустя до него донеслось сквозь шум ещё одно осмысленное слово: «Пришли». Тэшлин моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на очередном царманском здании, всё норовящем расплыться на два здания. Некогда, кажется, белое, ныне же скорее серое, очень громоздкое, очень при этом низкое, четыре двери… нет, две… Кажется, теперь он видел чуть яснее — да, две двери, обе с разными вывесками. — Здесь, — Шесса остановилась. — Подожди пока тут, хорошо? Тэшлин хотел было ответить, что это не очень-то хорошо, но когда он с огромным трудом обернулся в её сторону, никакой её стороны уже не было. Потому что не было её. Вообще нигде. Зато были царманцы. Конечно же, были царманцы. Идти он не мог, Тэшлин сразу это понял. Ноги были как игрушечные, голова гудела, будто в жару. Зато получалось сесть, что он и осуществил — так было безопаснее. Он отчаянно скользнул взглядом в одну сторону, в другую — Шессы всё ещё нигде не было видно. Если сейчас кто-то из царманцев пойдёт в его сторону, если натолкнётся на него — он погиб. Только не обморок, думал Тэшлин, пока чужеродный пейзаж выцветал, терял все краски, кроме серой, пока нарастал шум в ушах, напомнивший ему вдруг примитивный, немелодический гул царманской музыки. Только не сейчас. Если сейчас он потеряет сознание и растянется здесь, на серой мёртвой царманской почве, шансы царманцев натолкнуться на него возрастают в геометрической прогрессии. И кто знает, где он после этого очнётся… или, может быть, не очнётся… Нет, нет, ни в коем случае нельзя терять сознание, подумал Тэшлин, теряя сознание. …Очнулся он от того, что кто-то тряс его за голову, за плечи, резко, грубо, без малейших церемоний. Малоприятный способ, но эффективный. Кто бы это мог быть, гадал Тэшлин, силясь разлепить тяжёлые веки. Шесса? Тсейра? Но это был царманец, мерзкий, уродливый царманец небольшого роста и неясного пола, с толстым, подрагивающим, точно в агонии, носом, с извивающимися, точно черви, губами и аномально горячими пальцами — он ощущал это даже сквозь скафандр, сквозь шлем. Царманец вперил взгляд прямо Тэшлину в лицо, глаза в глаза, нос к носу. И что-то говорил — пискляво, раздражающе громко. Оно меня видит, сообразил Тэшлин, и от страха ему сделалось жарко. Это со мной оно говорит. И, значит, это… та царманка, к которой ходят его сокомандники? Та самая? Царманка, если это существо действительно было царманкой, продолжала что-то ему говорить, раздвигая рот, полный крупных зубов. На месте некоторых из них зияли тёмные провалы, другие, меньше остальных, казались словно недоразвитыми: Тэшлина затошнило, стоило ему обратить внимание на эту деталь. И смотрела она по-прежнему в упор, не отрываясь. Чего она от него ждёт, чего хочет? Что тебе нужно, существо? — Помоги мне встать, — медленно, с расстановкой сказал Тэшлин, будто это хоть немного помогло бы царманке понять его слова. — Вста-ть. — Он похлопал слабеющей, но не потерявшей пока способность двигаться рукой по ногам, изобразил, будто хочет приподняться и не может — так оно, собственно, и было. Сообразит царманка или нет? Есть же у них вроде как интеллект какой-никакой… И царманка — неслыханное дело! — догадалась. Переместила свои потные ладони с его плеча к локтю, ухватилась, потянула обеими руками его руку. Тэшлин, пошатываясь, встал. — Спасибо, — сказал он сам не зная зачем: всё равно ведь царманка не поймёт. — Твой дом? Где твой дом? Доведёшь меня до твоего дома? Царманка смотрела бессмысленно. Пришлось снова призвать на помощь актёрские способности: свободную руку Тэшлин простёр над головой, что должно было символизировать крышу, потом, тыча этой же рукой то влево, то вправо, изобразил стены. Затем потопал, изображая ходьбу. Царманка смотрела столь же недоумевающе и столь же бессмысленно, и Тэшлин чуть не взвыл от бессилия. Должна же эта проклятая царманка хоть когда-нибудь пойти домой! Значит, ему нужно просто ждать. Другое дело, сколько он так прождёт… — Тэшлин? — отчётливо спросила вдруг царманка, и Тэшлину показалось сперва, что он сошёл наконец с ума от непрерывного стресса и у него начались слуховые галлюцинации. Не может же это существо в самом деле знать, как его… — Тэшлин? …зовут. Тэшлин в замешательстве потряс головой. Да откуда только она… Хотя чему он удивляется, собственно говоря? Остальные ведь общались с ней — могли и про него рассказать. — Тэшлин, — отозвался он, тыча всё той же свободной рукой себе на лоб. Потом этой же рукой ткнул, справившись с отвращением, на лоб царманки — скафандр в любом случае стерилен. — Ты… — Геля, — сказала царманка. Если это было действительно имя. — Геля Тэшлина пом-пом-пом, — со всей доступной доходчивостью постарался он донести до её сознания максимально простую мысль. «Пом-пом-пом» — это совсем уж элементарная ономатопея, её даже младенцы в состоянии понять — кто ж не распознает подражание звуку шагов? Замахал рукой в разные стороны, пытаясь этим показать растерянность. — Пом-пом-пом куда? Куда пом-пом-пом? — Он изобразил привычный всей галактике жест, обозначающий недоумение: провёл пальцем от затылка до лба, помотал перед самым лбом и сделал мах по пустому воздуху. Повторил несколько раз для наглядности — впрочем, куда уж наглядней. Царманка смотрела на него куда более оторопелым взглядом, чем до пантомимы, так что он ткнул рукой в ту сторону, откуда, если он запомнил правильно, они пришли, с таким отчаянием, словно это была его последняя надежда. Так это, возможно, и было. Только тут до царманки, кажется, дошло, чего от неё хотят. Она указала ему на одну из дверей в царманской постройке и строгим тоном что-то проговорила. — Шесса? — уточнил Тэшлин, тыча ладонью в здание. — А-а, — покачала головой царманка, но это странное телодвижение и не менее странный звук ничего ему не сказали. Вероятно, в контексте они должны были означать «нет», потому что, когда он неуверенно сделал шаг вперёд, она преградила ему дорогу и опять замотала головой, повторяя «А-а, а-а». Тэшлин едва успел подумать о том, что этак он никогда до ракеты не доберётся. Но тут прошла мимо какая-то дряхлая царманка с закутанной головой, так близко, что края её длинной одежды хлестнули его по скафандру, да ещё и задела его локтем. А задев, обернулась, смотря в пустоту сквозь его лицо, и когда он встретил её слепой бессмысленный взгляд, паника нахлынула на него с новой силой. Он не знал, почему это чувство отступило на предыдущие несколько минут — должно быть, ему слишком сильно хотелось выжить, выбраться отсюда, так, что он был готов даже царманку, только эту конкретную царманку, рассматривать как союзницу, а не как отвратительное, чуждое всему человеческому существо, — но сейчас его снова залихорадило, закрутило живот, все кишки внутри живота. Голова взорвалась россыпями мучительной боли, начали понемногу терять былую чёткость очертания предметов. Тэшлин вдохнул — раз, другой, третий. Через нос, через рот. Ничто не помогало. Ужас медленно затапливал его сознание, окутывал липкой плёнкой всё внутри. Даже царманка, казалось, что-то заметила, заморгала обеспокоенно глазёнками, сжала его руку крепче — спасибо, это сделало только хуже. А мимо ходили ещё и другие царманцы, свирепого вида громилы с тупыми, грубыми чертами лица, с мощными, невыносимо негармоничными телами. Они проходили не так часто, но очень близко к нему, и Тэшлин всякий раз хотел отшатнуться — и не находил сил. Царманка осторожно трогала пальцами его руку, по нескольку раз, точно гладила. Тэшлин понимал, что она хочет ему помочь, но её прикосновения не могли вызвать у него ничего, кроме дрожи омерзения — и он чувствовал омерзение и вину одновременно. А потом он почувствовал, как это подкатывает к нему снова. Не паника, нет. Ошибка. Это вырвалось из него помимо его желания, он даже ничего не успел осознать. Просто пронеслось в голове без какого-либо удивления, что сильный ветер сбил царманку с ног. Но сам он при этом остался на ногах, не дрогнуло ни одно мелкое растение на царманской почве, не качнулось ни одно крупное. Порыв был направлен на царманку и только на неё — и когда Тэшлин понял это, когда он понял, что это было, его аж жаром обдало. Они были правы, что запрещали ему использовать это в детстве — а Зашфер неправ. Это не должно было существовать в нём… или, может быть, не должен был существовать он сам. На дрожащих от напряжения, готовых в любой момент разъехаться параллельными прямыми ногах он доковылял до царманки. Та уже встала, покряхтывая: да, ей, похоже, пришлось несладко… Ещё бы, так шлёпнуться с размаху — по твоей вине, безжалостно подсказал мозг. — Мне так… — успел он выдавить из себя прежде чем вспомнил, что она всё равно не поймёт. Царманка, глядя на него дикими глазами, отскочила в сторону и помчалась куда-то… ещё более в сторону. Хлопнула за его спиной какая-то дверь — должно быть, за ней скрылась царманка. А другие царманцы всё ходили, ходили мимо — взад и вперёд, вперёд и взад. И в тот же миг, как Тэшлин осознал, что снова всё это время не боялся, он осознал и что теперь — боится. Паника охватила его, пролезла в каждую клетку. Дрожь в теле. Пятна в глазах. Темнеет. Опять? В этот раз он не успел не только присесть перед падением, но даже просто сгруппировать тело. Понял он это по боли в спине и затылке, которую почувствовал сразу, как очнулся. И, главное — по тому, что он лежал на земле плашмя, и прямо около его головы проходили ноги царманцев, длинные, как башни, а над лицом сзади нависала обеспокоенная Шесса. — Ты в порядке? — она оттащила его подальше, на чернопочвенную территорию высоких растений, куда царманцы отчего-то не забредали. — Вижу, что нет, но не представляю, что делать. Но ты не волнуйся, Тэш, не волнуйся, я побуду пока с тобой. — Где… — выдавил он из себя самый насущный вопрос. — Где ты была? — За углом, — зеленея от смущения, пояснила Шесса. — Всё это время я стояла за этим углом. Вот этого вот здания. Наблюдала за вами. — Но зачем… — Тэшлин понял всё, даже не успев договорить. — Это и был твой эксперимент, так? — Мне нужно было проследить, в какой именно момент происходит установление контакта… Мне так жаль, — она казалась зеленей царманской растительности, кончики ушей поджимались, голос нервно подрагивал. — Я не думала, что выйдет… так. — Ладно, потом поговорим, — оборвал её Тэшлин. — Я чувствую себя… довольно паршиво, по правде говоря. И нам лучше вернуться к ракете — там я смогу принять лекарства и более-менее прийти в себя. — Да-да… Проверь пока, как там царманка, — бросила она в сторону, и сзади послышались негромкие осторожные шаги. — Ты как вообще, идти можешь? Может, лучше на руках тебя понести? Самое интересное, что это вовсе не было издевательством — Шесса глядела на него выжидающе, сияющими глазами, точно очень надеялась, что он согласится. Соглашаться Тэшлин не собирался, так что ей пришлось снова вести его за руку — точнее, под руку, потому что он едва переставлял ноги. Всё это время его мотало, качало, потряхивало туда-сюда до тошноты, а руку ему клещами сдавили пальцы Шессы: такова была плата за скорость. Тэшлин не жаловался, но не от излишней скромности, а просто потому, что, казалось, стоит ему открыть рот — и всё содержимое сегодняшнего завтрака, консервированные консервы с консервами, окажутся на земле. Когда Тэшлин более-менее пришёл в себя и смог даже проглотить таблетку без опасений, что спазмы сдавят ему горло и она встрянет намертво на середине пути, он начал было обдумывать, как ему оправдаться сейчас перед Шессой, и стоит ли оправдываться, и не лучше ли вообще сделать вид, будто ничего и не произошло… — Плохо себя чувствуешь? Снова? — раздался взволнованный голос прямо у Тэшлина над ухом: для этого, пришло ему на ум, Цервишу нужно было довольно сильно согнуться. — Ах, ну да, как же я мог забыть… Прошу прощения. И перед тобой, Шесса, я тоже страшно виноват, мне следовало сказать тебе сразу. Ведь это с Тэшлином уже не в первый раз. — Что — это? — несколько раздражённым тоном уточнила Шесса. — Обмороки, — тут же пояснил Цервиш. — Впрочем, и не одни только обмороки: однажды, помню, Тэшлин выскочил из царманского дома сам не свой, его колотила такая сильная дрожь… Он даже не мог продолжать работать, оставил Цейсу в здании одну… только что понял, как это ужасно звучит, когда я так говорю, но ведь нужно же учитывать контекст ситуации. Смеем ли мы его судить? Надо же, и об этом вспомнил! Ничего, казалось бы, особенного, ведь Цейсе никакая опасность не угрожала в том царманском здании… Но, начав его оправдывать, безмозглый Цервиш всё испортил, и теперь это выглядит чуть ли не дезертирством. — Цейса сама сказала, что мне в моём состоянии лучше пойти обратно на ракету, — попытался он объясниться. — На меня надавили обстоятельства… тогда там было закрытое пространство… — А сегодня — открытое пространство, — догадливо подметил Цервиш. Неизвестно, в какую ещё ловушку загнала бы Тэшлина его простота, но тут, к счастью, Шесса наконец его заткнула. — Да что ты привязался к нему! Ты видишь, он языком еле шевелит! Если хочешь помочь, стой тут молча и жди моих распоряжений. — С Тэшлином она заговорила уже совсем другим голосом. — Тэш, ты как? Может, тебе пойти полежать? Или не дойдёшь сам? Тэш, ну что ж ты сразу мне не сказал, что боишься царманцев? Эта прямота настолько его ошарашила, что он едва не выплюнул вторую таблетку обратно на ладонь. — О революция, кто бы мог подумать? — ввернул Цервиш. Ещё бы, он-то думал, дурачок, что у Тэшлина аллергия… Тэшлин почти что фыркнул при мысли об этом и едва не подавился таблеткой по-настоящему. — Неужели это так видно? — отпираться и притворяться, если уж она поняла, было бы и унизительно, и бесполезно. — Ну, поначалу я не понимала, думала, что ты просто растерян, поэтому вон на землю присел, глаза прикрыл, — Шесса говорила с сожалением, словно оправдываясь. — Но так и нужно было для чистоты эксперимента, так что я не обращала внимания, да и Склайз вроде сказал, что ничего такого… Когда ты отбросил царманку, я вообще сначала не въехала, что произошло, думала, ты спятил. А потом ты затрясся весь и рухнул, как подкошенный — ну, я и догадалась… Очень лестное описание, конечно — «спятил», «затрясся»… Неужели так он и выглядит со стороны? — Я обычно не делаю этого направленно, как ты, так что не думай, будто я хотел сделать ей больно. — Он немного помолчал — мысли скрипели в мозгу как заржавленные — а потом с усилием продолжил. — И насчёт моей фобии… я знаю, это может производить отталкивающее впечатление… — Ничего подобного! — перебила его Шесса. — Ты был таким трогательным… беззащитным… Это было так мило, правда. Хрупкий слабый юноша и огромная сила, сокрытая в нём… — Она даже раззеленелась вся, пока говорила об этом. Тэшлина чуть не затошнило снова. Цервиш по виду тоже был изумлён, даже улыбаться вон перестал. — Так что не стесняйся, Тэш, тут нечего стыдиться. Парням вроде тебя это идёт. Ну да, естественно, ни о каком настоящем понимании с её стороны говорить не приходится — будь он таким же долговязым и бесформенным, как Цервиш, она бы над ним только посмеялась. Но он изящен, миниатюрен и хорош собой, а потому всё, что он делает, мило по определению, даже если это нервная трясучка. — Склайз, иди проверь липковыделяющих восьминогов в том месте, где мы вчера за ними наблюдали, — она, не отрываясь глазами от лица Тэшлина, повелительно махнула напарнику рукой. Тот, отчего-то по-прежнему без улыбки, повиновался. — Я присоединюсь попозже, можешь пока поснимать их, ты же это любишь. Дверь за Цервишем закрылась, и Шесса пододвинулась к Тэшлину почти вплотную. — Как ты вообще умудряешься работать, наружу выходить изо дня в день? Просто подвиг! Ты, наверное, так устал от этого всего, да? Но я хочу, чтобы ты знал — ты всегда можешь на меня положиться! Можем даже попросить Хашера, чтобы он сделал меня твоей напарницей вместо этой твоей… девушки. Она же явно не особо тебе помогает, разве нет? — Она старается изо всех сил, — холодно ответил Тэшлин и не соврал ни словом. Тсейра и впрямь очень старалась. Другое дело, что это нисколько не помогало. — Ну, тебе лучше знать. Я не навязываюсь, просто запомни, мало ли что. — От этих слов он испытал облегчение. Правда, преждевременное, потому что Шесса и не собиралась оставлять тему его фиктивных отношений. — К слову, почему ты вообще начал с ней встречаться, а, Тэш? Чем она тебя так зацепила? Ты же всех бросал максимум недель через десять. — А ты подсчитывала, что ли? — Шесса тут же так засмущалась, будто и впрямь подсчитывала. — Ну это навскидку. Я к тому, что ты долго не провстречался ни с одной, а с этой носишься вот уже сколько времени… Что, ты её правда так любишь? Разговоры о любви, как мне вас не хватало. Надо взять себя сейчас в руки и поговорить с ней наконец, чтобы решить вопрос раз и навсегда, как вот тогда с Цейсой… хотя нет, с Цейсой получилось так себе. И вообще, почему эти разговоры всякий раз случаются после того, как он едва пришёл в сознание? — Прости, но это не то, что я стал бы с тобой обсуждать. В наших с Тсейрой отношениях мы как-нибудь разберёмся и без мнения человека со стороны. Лицо Шессы вытянулось, позеленело — то ли от смущения, то ли от сдерживаемого гнева. Кажется, он всё-таки её обидел, хоть и старался выбирать слова. Почему они все так склонны обижаться на правду? — Понятно, — отрывисто сказала она, пряча взгляд. — И да, — он знал, что нужно высказать всё до конца, чтобы не было в дальнейшем никаких недопониманий, — ничего страшного, что ты пока в меня влюблена. Это пройдёт с возрастом. Главное — не строй иллюзий и пойми, что тебе нужно двигаться дальше, вот и всё. Ты не навсегда на Цармане, у тебя впереди взрослая жизнь. Надеюсь, я тебя не оскорбил и мы можем закрыть этот вопрос навсегда. Шесса громко втянула носом воздух. Потом столь же громко выпустила его из ноздрей. Кажется, успел подумать Тэшлин, всё же оскорбил. Почему это всегда бывает настолько сложно? — Кто тебе сказал вообще, что я в тебя влюблена? — своим обычным тоном, каким она никогда с ним раньше не говорила, поинтересовалась Шесса. — Что-то не припомню, чтобы признавалась тебе, так что ты бы фантазию поумерил. — Ну, — Тэшлин легонько усмехнулся, — это проще, чем примеры из «Элементарного задачника для младшего звена». Достаточно просто посмотреть на твоё поведение со мной и сравнить с тем, как ты ведёшь себя с остальными. — Я просто… просто… — Шессу трясло, как его перед обмороком, — просто пыталась быть дружелюбной, чтобы щадить твою тонкую душевную организацию и всё такое. Ну и, плюс ко всему, ты довольно миленький, а у всех девушек есть определённые… инстинкты, как ты знаешь. Но ты же не думаешь, что этого правда хватит, чтобы всерьёз заинтересовать меня? Меня! Даже смешно! Так сильно стремится защититься от удара — а ведь его слова для неё, видимо, стали именно ударом — что бьёт сама. Ладно ещё не под дых, как не преминула бы Тсейра — упомянуть сейчас царманцев и хоть что-нибудь с ними связанное было бы совсем уж низко, но, к чести своей, Шесса до такого не опустилась. Почему она вообще столь болезненно всё воспринимает, почему отрицает очевидное? Что, во имя революции, с ней не так? — Ну да, — вставил он только, — об этом я и говорил. Ты очень незрелая, Шесса, и чувства у тебя поверхностные и эгоистичные. Иначе ты бы не потащила меня к царманке, зная, что мне этого совершенно не хочется. — Но не представляла же я, что… — начала Шесса с раздражением. — Но могла догадаться, что у меня были на то свои причины, в которые я никого посвящать не обязан. Это неуважение, разве не так? Это мне бы следовало обижаться сейчас на тебя, а не тебе на меня, но я не страдаю обидчивостью. Я принимаю человеческое несовершенство философски. — Ой, ну да, конечно, от совершенного слышу, — огрызнулась Шесса, и ему вспомнилось, как точно так же на него уже много-много недель назад дулась Цейса, и даже говорила ему почти то же самое… Всё одно и то же, всё уже было, скучно, как же скучно всё-таки жить. Он бы даже зевнул сейчас, но это уж разозлило бы Шессу окончательно. — И брось эти свои тупые идеи, что я в тебя влюблена. С фифой вон своей целуйся! Напоследок она, разумеется, громко хлопнула дверью. Что за человек. И они, получается, теперь в ссоре — ну, то есть, в глазах Шессы? Чушь какая-то. Может, Цейса, великий эксперт в вопросах чувств человеческих, растолковала бы ему? Цейсу он обнаружил за самым порогом ракеты — она вместе со своим надоедливым мелким напарником, Шессиным братом, разглядывала на крошечном экране сделанные за сегодняшний день фотографии. Тэшлин тоже всмотрелся в экранчик — царманские здания, растения… Его опять замутило. — Цейса, — он тронул её за плечо, та охотно обернулась. — Можно поговорить с тобой? Недолго, наедине. — Насчёт Шессы? Я видела, вы возвращались вместе. Тэшлин коротко кивнул. — Да, насчёт неё. Просто нужно узнать твоё мнение по одному вопросу. Я правда много времени у тебя не отниму… ну, постараюсь не отнять. Уже в главном салоне он рассказал ей всю историю от начала до конца. Цейса слушала внимательно, не перебивая, иногда округляя глаза то ли от изумления, то ли, может, от жалости. — Тэш, — сказала она, когда он закончил, — ты прости, конечно, но ты, по-моему, был не очень прав… Смотри, ты первый начал этот разговор, так ведь? Ага, так я и думала. Понимаешь, Шесса — у неё с эмоциями не очень… ну, в смысле, с негативными эмоциями как раз всё в порядке у неё, а я про другие, про те, которые положительные. Она не привыкла их выражать — ну, сам знаешь, там такая мама у неё… И когда ты стал с ней говорить о её чувствах к тебе, то есть признал, что они есть и что они настолько заметны — она обиделась сильно и тут же попыталась как-то… ну, реабилитироваться, выходит. Сделать вид, что вовсе ты ей никогда и не нравился, всё не так понял и вообще сам дурак. Я могу с ней поговорить, если хочешь, но будет всё-таки лучше, если ты сам перед ней извинишься. Тэшлин посмотрел в её спокойное лицо и даже не сразу сумел найти слова — не то что нужные, а просто хоть какие-нибудь. — Почему это я должен перед ней извиняться, если я ни в чём не виноват? Я это знаю. Ты это знаешь. Только она одна и не знает. — Но ведь по её ощущениям это именно так. — Цейса смотрела по-прежнему спокойно, неподвижно, как фотография, даже добродушная улыбка замерла на губах. — В её картине мира ты грубо с ней обошёлся, бестактно… извини, я не говорю, что это правда так, просто она это так чувствует. Поэтому, мне кажется, будет правильно, если ты перед ней извинишься… прости, Тэш, если что, правда не настаиваю. — Откуда мне было знать, что она так это воспримет? — Тэшлин дёрнул плечом слегка. Должно быть, со стороны это выглядело так, будто он был раздражён. Потому что, честно говоря, он и был раздражён. — Я исходил из реакции нормального человека, знаешь ли. — А кто для тебя нормальный человек? Ты сам? — отбрив его таким образом, Цейса, однако, тут же стушевалась, позеленела. — Прости, я, наверное, тоже сейчас слишком грубо сказала… Вот видишь, я извинилась. Это легко! — Она улыбнулась, углубляя ямочки на щеках. Дурацкие ямочки, подумал Тэшлин с внезапным отвращением. И как он раньше мог находить их милыми? — Не собираюсь извиняться за то, в чём не виноват, — этот разговор явно заходил в тупик. — Если Шесса тоже считает, что не виновата, я готов принять её точку зрения и общаться с ней как и прежде. А если она не готова… то это не моя вина и не моё дело. — Ладно, — тихонько сказала Цейса, опуская глаза. — Делай как знаешь, Тэш. Делай как знаешь. С Тсейрой, когда она перестала наконец тратить выходной на чтение дрянных книг и спустилась из своей каюты, разговор тоже вышел малоприятный. — Что за подлый интриган этот Цервиш, — вырвалось у неё, когда Тэшлин, пересказывая всё произошедшее, мимоходом его упомянул. — Это он всё подстроил, неужели не понимаешь? Уверена, он и тупоголовую Шелби подговорил. Весь этот бред Тсейра несла уже не в первый раз и даже не во второй. То она ему доказывала, что Цервиш пользуется его непрошибаемой самоуверенностью и издевается над ним исподтишка, а Тэшлин и не замечает — слепой, глухой, тупой, не иначе. Теперь вот Цервиш, выходит, чуть ли не заговор какой-то вокруг него сплёл… — Ты и сам-то хорош. Если б не твои бзики, ничего бы у Цервиша не вышло. Неужели так сложно было совладать с собой и не впадать в истерику ему на потеху? Ладно бы ты действительно оказался в опасности, но должен же ты отдавать себе отчёт в том, что царманцы тебя не съедят. — Я знаю, что не съедят, — попробовал в миллионный раз объяснить ей Тэшлин, сознавая, насколько это бесполезно. — Знаю, что мне едва ли угрожает от них реальная опасность, уж особенно от их ребёнка. Но то, что понимает мозг, не всегда понимает тело. Оно как будто даёт команду — испытывать панику. Ну, и я подчиняюсь. Это не зависит от объективных причин, настоящих масштабов опасности и прочего. Я, видишь ли, не могу запретить себе чувствовать то, что я чувствую. Мне помогают только таблетки и только постфактум. Поэтому твои советы — это сказка, Тсейра. Они не способны мне помочь и не помогут, только злят меня всё сильней с каждым разом. Извини, если был чересчур резок, я просто пытаюсь подражать тебе. Тсейра, однако, подражания не оценила — поморщилась, нахмурила тонкие высокие брови. Губы опять же искривила. Как типично для неё, снова подумал Тэшлин. — Чего ты только не придумаешь, лишь бы ничего не делать со своими вечными истериками, — она глядела на него с таким праведным возмущением, словно и мысли не допускала, что может быть хоть в чём-то неправа. — Что, ты даже после того, как встречался с ней, продолжаешь бредить о том, как тебя в детстве нянька напугала и ты теперь про царманцев даже слышать спокойно не можешь? Тэшлин даже не сразу понял, о какой это «ней» говорила сейчас Тсейра. — Ну, а что это должно было изменить? — он даже не пытался скрыть, насколько устал от этого диалога. — Ты же не думаешь, что я, увидев это существо, должен был моментально воспылать к нему любовью и всех остальных царманцев тоже возлюбить за компанию? — Сам ты «существо», Тэшлин Кериш, — Тсейра чуть позеленела от гнева, раздулись тонкие ноздри. Нервы, нервы, подумал Тэшлин отстранённо. И кто же из нас после этого истерик? — Ты же пытался общаться с ней, и она старалась помочь. И ты после этого со спокойной совестью говоришь о ней «существо»? — Старалась помочь, и что? — Тэшлин пожал плечами. — Цейса тоже как-то раз старалась тебе помочь, я про тот случай с праздничным угощением. И как ты ей за это отплатила? — Это… это было другое, — зелень въелась Тсейре в лицо, задрожали губы от отвращения и гнева. — Целб тупа как глыба льда, где ей было догадаться, что её жалкая жалость для меня унизительна. — Ну, а мне неприятна помощь от царманки, — пояснил Тэшлин со всем возможным спокойствием. — Учитывая специфику моего… заболевания, всё, что она могла сделать в данном случае — это сделать только хуже. И она сделала. — Хватит уже оправдывать себя, — и голос её, и взгляд были одинаково исполнены презрения. — Ты придумал, что это у тебя фобия, и теперь красиво страдаешь. А на самом деле ты просто ксенофоб и не считаешь царманцев за людей, вот и всё. — Но они не люди. — Существа, ага. Я уже поняла. — Я не питаю к ним никакой неприязни, — снова попытался он объясниться, и снова понимая в глубине души, что тщетно, — они же, в конце концов, не виноваты, что существуют. Но ты совершаешь ошибку, Тсейра. Ты слишком очеловечиваешь их. И слишком привязана к этой вашей царманке. Вам придётся покинуть её навсегда через пять лет, не забыла? Глаза Тсейры расширились, блеснули, будто она и вправду забыла об этом на время и только теперь вспомнила. — А это не твоё дело, — бросила она, прежде чем развернуться и уйти, горбя тощую спину. — И вообще-то у неё есть имя. Впрочем, о чём я — тебе же наплевать, правда? — Совершенно верно, — сказал Тэшлин этой уходящей спине. — Мне наплевать. — И на то, что ты мог убить её, тоже? — она приостановилась на лестнице, метнула в него выразительный взгляд. — Не мог, — сказал Тэшлин. Хотя на самом деле совсем не был в этом уверен. — Ты же знаешь, я не делаю этого сознательно. Я не мог это контролировать… — А должен был, — её шаги были звонкими и отрывистыми, точно пощёчины. — Послушать тебя, так ты не можешь контролировать свою силу, не можешь контролировать панику… Хотя бы чем-то в своей жизни ты управляешь сам? Она умела, хорошо умела надавить напоследок на самое больное. Чего она не умела — так это понять, что никто здесь не контролирует ничего, а уж особенно она, верящая каждому слову Зашфера и во всём ему подвластная. Никто не может управлять собой, зато до смерти хочет управлять другими. Шесса, Цейса, Тсейра — все они давили на него, желая, чтобы он соответствовал их представлениям о том, что правильно. Что думает он сам, никого из них не интересовало: вот она, иллюзорность концепции диалога, о которой писала Ваори. Иронично, но самая успешная попытка коммуникации за день была у него с царманкой — кончилась она, разумеется, плохо, но царманка правда пыталась понять чужака, говорящего на чужом языке, а на это способны немногие. Геля, вспомнил он вдруг. Она говорила ему, как её зовут. Ге-ля. Зачем, интересно, его память сохранила эту информацию? Возможно, потому, что-то, у чего есть имя и ты его знаешь, вызывает меньше страха.

***

По телевизору девятого мая не шло ничего, кроме фильмов про войну, так что большую комнату на весь день заняла бабушка. Геля только утром чуть-чуть успела посмотреть — по ТНТ шёл какой-то новый мультик, «Даша-путешественница». Геля думала, будет интересно, про путешествия, приключения всякие, типа как «Дикая семейка Торнберри». А оказалось, фигня малышовая — там карта пела «Я карта, я карта», а рюкзак пел «Я рюкзак, я рюкзак», а девочка Даша и обезьянка Башмачок ничего не пели, зато всё время смотрели на Гелю в упор и ждали её ответов на свои вопросы. В общем, глупый мультик, но Геля смотрела всё равно, потому что нужно же было чем-то заниматься до самого вечера. А вечером много-много людей соберутся на главной площади Района, и тогда будет салют — не те дурацкие фейерверки, которые взрываются под окном каждый Новый год, а настоящий, большой, почти как в центре. Просто тот, который в центре — его не видно будет в Районе, слишком уж далеко, и вот поэтому у них будет свой, и бабушка Гелю обещала на салют взять. Ну, то есть, бабушка сказала: «Возьму тебя на салют, если будешь хорошо себя вести», так что Геля изо всех сил старалась. Ни к кому не приставала, ни у кого не спрашивала, куда сегодня опять делся папа — она в другие какие-то дни пробовала, и так все злились! Ела всё послушно, что дают, даже гадкую курицу из супа. Сама с собой играла, сама себя занимала — сидела тихонько у себя в комнате, слушала песни на кассетах, раскладывала по диванному покрывалу киндерят и зверят. Правда, скоро ей и это надоело. Тогда Геля решила стихи писать. Вообще-то это была тайна, очень тайная тайна, это никому нельзя было знать, кроме папы да ещё Кристины. Она дяде Проше даже не говорила, не то что там маме с бабушкой, но у неё в шкафу лежали целых две очень тайные тетради. Одна была для сказок, другая — для стихов. Тетрадки были одинаковые, клетчатые, с отрезанными углами — эти углы надо было куда-то там посылать, чтобы выиграть скутер, магнитолу и что-то вроде бы ещё, но их таких надо было собрать пять, а у Гели только два и было, так что ничего она не выиграла. Она раскрыла стиховую тетрадку на свободном листе, подумала немного и принялась писать стихи — особые, деньпобедные: «Мы русские! Мы русские! Мы смелые! Мы лутшие!» А в восемь часов вечера дверь в комнату открылась: — Что ты тут к дивану приросла? Собирайся давай, выходи. Ура! Наконец-то они идут на салют! Геля так спрыгнула с дивана, как будто её саму, как салют, запустили в воздух. — А когда салют уже начнётся? Через двадцать минут? Через десять? А мы успеем? А сегодня можно без куртки, вчера же было не холодно? Ну хоть без шапки тогда? — Да не трандычи ты, — прикрикнула бабушка. — Трандычиха какая! Только попробуй мне куртку не надеть! Расстегнёшься там, если что, только жарко тебе не будет — вечер уже. — Ну хоть колготки не надо? — уточнила Геля упавшим голосом. Колготки она терпеть не могла — кусачие и сползают всё время. Приходится подтягивать, и все видят, и все смеются… — Колготки — ладно, не натягивай уж, — разрешила бабушка. — Май месяц всё-таки. Салют в девять вечера, а нам с тобой дойти ещё надо, места занять… Одевайся, в общем, давай, не рассусоливай. Так что Геля перестала рассусоливать и стала одеваться. — А маму мы с собой не берём? — спросила сразу как оделась. — А мама, — хмыкнула бабушка, — плохо себя вела. Пошли давай уже. — Мама, мамочка, мама! — закричала Геля напоследок, прежде чем выйти за дверь, чтобы донёсся её крик до закрытой двери большой комнаты, через эту закрытую дверь, через бормотание новостей по телевизору. — Я принесу тебе с салюта… — тут она запнулась, задумалась: вряд ли бабушка ей позволит зайти в магазин какой-нибудь и что-нибудь там покупать, — …впечатления от салюта! Мама ничего ей не ответила, из большой комнаты не вышла. Не услышала, наверное. — Ну, ладно тебе чепуху молоть, — одёрнула бабушка. — Не опоздать бы. Вечерний двор был полупустой и красивый, синий от теней, серый от туч, мутящих небо. Деревья приоделись в свежую листву, мелкая, едва видная трава будто не смела пока распрямиться и поглядеть в небо. С лужами было по-разному: те, что подальше, казались чёрными, как ямы, те, что поближе, мерцали серебристо и таинственно. Ракета тоже блестела около помойки, точно гигантская консервная банка. Геля поводила глазами вокруг, поискала тершцев — пока никого. — Извините, простите, — двинулся вдруг к ним с бабушкой молодой человек. Светловолосый, сероглазый, вихрастый, роста совсем небольшого — выше бабушки, но если бы тут была мама, оказался бы ниже. Не сосед, Геля сразу это поняла. Она такого никогда тут не видела. Одет не-сосед был в свитер с вываливающимися нитками и аккуратно выглаженные чёрные брюки. Ботинки при этом у него были страшные, разношенные, с отбитыми носками. — Скажите, пожалуйста, вы ведь в этом доме живёте, да? Машиностроителей, дом двадцать? — Да двадцать, двадцать, — бабушка на не-соседа глядела с недоверием, особенно на ботинки. — Вам тут чего надо? — Вы простите, пожалуйста, что спрашиваю, — снова извинился он, — вы Кристину Персикову случайно не знаете? Она в этом доме живёт, на первом этаже, в квартире шестнадцать. Я пытался ей дозвониться много раз, мне говорят: «Такого номера не существует», в дверь стучал — никто не открывает… Она переехала? Геля только хотела ему сказать, что Кристину они знают и что у неё теперь новый пупсик, пока самый долгий из всех, но бабушка вдруг с силой дёрнула её за руку и потащила за собой, бросив на ходу: — Не знаем мы никаких Кристин. Они завернули за угол, бабушка прибавила шагу. Геля болталась сзади, точно собачонка на поводке. — Бабушка, — сказала она, когда стало можно наконец что-нибудь сказать, — а ты почему ему не ответила про Кристину? Она же прямо рядом с нами живёт. — Ещё чего не хватало! Пусть сама со своими хахалями разбирается, а то будут ещё во дворе у нас торчать, — бабушка как сквозь зубы говорила. Ну да, вспомнила Геля, она же её не любит, Кристину. — А это кто был? Другой её пупсик, да? — догадливо спросила Геля. Но бабушка почему-то её догадливости не обрадовалась. Даже скорее наоборот. — Очень мне нужно знать, кто это. Мало ли сколько их там у неё… тьфу ты господи, ну что за девка выросла, оторви да выбрось. Если б Владимирна дожила… — но тут бабушка загадочно замолчала. Они шли и шли себе по улице вперёд, а долгое небо неотвратимо набухало красным. День кончается, подумала Геля. Был такой длинный — и перестал быть. Это всегда так странно, когда успеваешь это заметить, немного даже страшновато. Они шли, и вместе с ними по улице Машиностроителей шло ещё много, очень много людей. Они идут на салют, поняла Геля и почувствовала вдруг какую-то странную торжественную радость от того, что она тоже идёт сейчас среди них. Геля шла и вертела головой по сторонам от счастья — фотографировала будто всё взглядом, чтобы как следует всё запомнить. По одной стороне дороги — заросший заоградными деревьями детский садик, туда Гелю, когда она была маленькой, папа тайком водил гулять по вечерам: она пролезала между прутьев, а папа перемахивал через забор. По другой, там, где сейчас Геля с бабушкой идут — магазин «Кировский», где продаются кировские булочки с маком, и дальше ещё один магазин, огромный, как поликлиника — «Атлант», потом белая церковь с небесно-голубой крышей и блестящими под закатным лучом куполами, тоже вся среди зелени, как в саду. И по обе стороны вдалеке — большие угрюмые ёлки, колющие мрачнеющее небо, как штыки. За церковью сразу был книжный, и Геля, конечно, уже на него теперь стала смотреть. Книжный был странный, не такой, как другие — там стоял прилавок и за ним злая тётка, которая не давала заходить за прилавок, и книжки трогать тоже не давала. Ещё там нужно было, как выберешь книжку, нести её за другой прилавок, другой тётке, и уже там оплачивать, получать чек, а потом этот чек ещё и нести обратно первой тётке. В общем, очень странный он был, не такой, как, например, «Дом книги» у метро, но Гелю чаще сюда водили, потому что к дому ближе. Но ещё он был очень красивый, величественный, другие книжные такие не бывают — колонны подпирали каждый этаж, вверху, на крыше, виднелись маленькие изящные заборчики, будто по крыше нужно было ходить. В углу здание почему-то было выше, чем сбоку, и под самой крышей белела какая-то эмблема с буквами и двумя молотками. Тут бабушка тоже, видимо, заметила, на что Геля смотрит: — Знаешь хоть, что это? — Книжный, — Геля удивилась даже. — А ещё? — Ещё… — Геля задумалась ненадолго. — Ещё — «Суперстрой». — Балда! — с выражением сказала бабушка. — Это — гостиница «Мадрид». Мать тебе не говорила? Ой, сама-то она будто много что знает… Но надо же образовывать ребёнка как-то! Надо же, чтобы ребёнок знал, где он живёт, чтобы понимал историю родного края! — А сейчас там что на верхних этажах? — Геля как-то об этом раньше никогда и не задумывалась. — А ничего! Развалили потому что страну, вот и гостиница развалилась! Разворовали всё, растащили… Там лестницы раньше были чисто как во дворце, картины, скульптуры, а сейчас мусор один. «Суперстрой» вон зато втыкнули, тьфу, — бабушка уставилась на ни в чём не повинную вывеску с таким отвращением, точно хотела сорвать её голыми руками прямо сейчас. — Знаешь, какой был раньше наш Район? Гордость всего города была! На всю страну товары производили. Самый знаменитый завод наш был… Людей сюда со всей страны присылали, самых лучших специалистов. Весь район по заводскому гудку вставал — ну, я-то этого сама не застала уже, вот мама с папой мои так жили. Папа из Сибири сюда приехал, мама — из деревни, вместе на заводе работали. В войну знаешь сколько всего производили у нас, оружия для фронта? Они тут по целым дням тогда работали, молоденькие совсем. — А почему прадедушка на войну не пошёл воевать? — Геля окинула взглядом длинное серое здание, будто сложенное из кубиков и брусков детского конструктора: кубик побольше, кубик поменьше, кубик в середине, а правее всех — два огромных бруска. Между кубиками горело крошечное табло электронных часов, на брусках виднелись эмблема завода и реклама магазина «Норд». Там же, где начиналось здание, начиналась площадь. — Потому что он был ценный специалист. А он хотел, он сам говорил, ушёл бы — а не пускали. Но он, помню, мне объяснял маленькой — ничего, я понял потом, наши машины вместо нас на фронт пойдут, фашистов бить будут. Площадь была даже длинней длинного здания — здание уже кончилось, а площадь всё продолжалась. За ней виднелся памятник, одной рукой сжимающий какую-то скрученную бумагу, а другой поводящий в сторону, как бы говоря — что ж это такое на свете-то делается. Вправо и влево от памятника расходились скамейки, тоже очень длинные, но в такой день битком забитые народом, чуть поодаль во все стороны росли зелёные деревья, а ещё чуть дальше — заводские трубы. Сама площадь в обычные дни была скучная, серая, но теперь от обилия людей будто цветными пятнами вся взялась. — А здесь, — продолжала рассказывать бабушка, — на этой площади, проходили встречи с разными знаменитыми людьми, политиками из других стран. Никсон здесь был, Индира Ганди, Фидель Кастро… — Геля ни про кого из этих людей ничего не слышала. — Когда Кастро приезжал, столько людей на площадь набилось — ужас! — Больше, чем сейчас? — уточнила Геля. На её взгляд, и сейчас был очень даже ужас. — Ой, да ты чего! Намного! Уже и места не оставалось, всё заполонили — я, чтоб посмотреть, на дерево полезла. — Геля представила, как бабушка — такая же, как вот сейчас, в шляпке и в пальто, только маленькая, ползёт по веткам, и вполголоса рассмеялась. — А сейчас что от этого осталось? Салют этот один. — Ещё ледовый городок на Новый год тут бывает, — но бабушка на это ничего не ответила. Наверное, Геля опять неуместно что-то сделала, невпопад. Была у неё, к сожалению, такая суперспособность. Люди всё прибывали и прибывали на площадь, толкались, рябили у Гели в глазах, и она стояла, переминаясь с одной уставшей ноги на другую, и думала, как это удивительно… А что именно удивительно — и сама бы ответить себе не смогла. Что бабушка когда-то была маленькой, и лазала по деревьям, и у неё были мама с папой, которые любили её и работали на заводе? Что Район когда-то был знаменитым не в смысле всяких бандитов, что даже всякие иностранные знаменитые люди сюда приезжали? Что столько людей собралось сегодня, чтобы посмотреть на салют, и бабушка стоит, может быть, и думает, что это всё, что осталось сейчас от её молодости, от её детства? А салют всё не начинался, люди вокруг даже возмущаться понемногу начинали. Геля дёрнула бабушку за руку: — Бабушка, а салют будет? — Да будет, будет, куда он денется, — привычно отмахнулась бабушка. А потом вдруг добавила: — Ой, не знаю. Что-то не запускают всё… — А если не будет, то что? То мы тогда зря пришли, да? Уже ведь девять, да? Уже девять? — Ну почему сразу зря-то, почему зря, — рассердилась ни с того ни с сего бабушка. — Всё тебе зря! Погуляли, свежим воздухом подышали, для сна полезно… А ты сразу — зря да зря… И ещё, подумала Геля, очень важное было — она слушала про бабушку, про Район, про то, про что раньше никогда не знала, и шла среди движущейся, шумной, радостной толпы, и ощущала это всеобщее предвкушающее единство… Это важнее, чем свежий воздух. Это и есть — свежий воздух. И только Геля успела об этом подумать, как тёмно-синее выцветшее небо озарилось яркими, как Гелин почти новый набор фломастеров, всполохами и загрохотало, как недавний первый гром. Небо как будто говорило с ними — радостно, громко, удивлённо: «Здравствуйте! Это вы все ко мне пришли? Правда?» И смущённо рассыпались в прозрачном синем воздухе разноцветные снопы искр. — Как красиво, — выдохнула Геля в коротком промежутке между залпами. Но толпа на площади так гудела, и хлопала в ладоши, и кричала салюту в ответ, что бабушка очень вряд ли Гелю расслышала. Геля, по правде, и сама-то себя еле расслышала. А тут загремело снова, и снова расцветилось небо жёлтым, зелёным, красным, точно кто-то раскрашивал его узорами, как на ИЗО. Геля тоже стала кричать, и хлопать, и смотреть во все глаза — фотографировать взглядом. После третьего раза новых залпов больше не было. Народ постоял, постоял, понял, что ничего уже больше не дождётся, и начал потихоньку рассасываться. Ну, и Геля с бабушкой тоже пошли. Шли медленно, дышали свежим воздухом, смотрели по сторонам. Молчали. И Геля снова думала о том, как это хорошо вышло, что она живёт именно в их городе. В Городе. И именно здесь, в Районе. И с бабушкой, оказывается, тоже можно иметь дело, она тоже хорошая, бабушка. Как хорошо, думала Геля, подскакивая немножко в такт мыслям. Как же хорошо всё-таки жить на свете! Во дворе никого уже не было, кроме уютной синей темноты. Грузно вырулила за другой угол чья-то неповоротливая машина, в воздухе пахло весной и гарью и летали над помойкой последние искорки, как светлячки — опять её жгли, значит. Геля замедлила нарочно шаг, вертя головой по сторонам, и увидела вдруг невдалеке Тсейру и этого, как его, который в обморок падал — да, Тэшлина. Геля здорово тогда на него обиделась, хоть и помнила, что он царманцев боится — чего это он её на землю опрокинул, Геля же поняла, что это он. Она ему помогала, а тут!.. От бабушки потом тоже досталось — чего это ты на ровном месте падаешь, извалялась вся… Она бы могла ещё как-то исхитриться поговорить с Тсейрой, отпроситься погулять чуть-чуть. Но при Тэшлине говорить было нельзя, Геля понимала. Так что она просто помахала Тсейре рукой — «Что ты извертелась вся», привычно прилетело от бабушки, — и очень удивилась, когда Тэшлин вяло махнул ей в ответ. Она улыбнулась, и он… нет, не улыбнулся тоже, это Геля глупо понадеялась. Но зато не задрожал, не отвернулся и встретил её взгляд. И даже слабо шевельнул пальцами напоследок.