Запахи звёздной пыли. Том 1

— Я хотел сказать, — повторил Тэшлин, — что ты поступила… по совести. Но… — тут он замялся, — но не уверен, заслуживает ли она такой жертвы с твоей стороны. — Кто? — Тэшлин отвёл глаза. — Твоя мать. Тсейра не то что сказать что-нибудь — даже дышать не могла, поперхнувшись возмущением. Что он… да как он смеет? О её матери, терпеливой, благородной, страдающей, о лучшем человеке из всех, кого она… — Я, конечно, совсем её не знаю, — поспешно прибавил Тэшлин, — но кое о чём всё-таки могу судить. Ты с детских лет из сил выбиваешься, готова для неё пожертвовать всем, а она теперь даже не желает работать, потому что уверена, что всё сделают за неё. Она… как бы тебе сказать… она живёт за чужой счёт и ничуть об этом не беспокоится. Она даже лишних денег просила у Зашфера, мне Хашфирина говорила. — Побольше слушай свою Хашфирину, она тебе и не такое скажет, — Тсейра сцепила пальцы в замок, стараясь выровнять дыхание и для этого представляя себе, как эти пальцы изо всех сил бьют по лицу Хашфирину Кериш. — Если даже и правда просила, значит, ей нужны были эти деньги. Работать, ты говоришь! Она работала, тяжело работала. Надорвалась. Теперь уже не сможет — здоровье непоправимо испорчено. Но деньги у неё будут. Теперь — будут. — И, показывая, что разговор окончен, отвернулась в сторону. — Я не хотел тебя обидеть, — заметил Тэшлин таким холодным тоном, будто обиженным себя чувствовал именно он. — Ты очень хорошая дочь, насколько я могу судить. Ну, а я — плохой сын, и я останусь при своём мнении. Как он вообще может сравнивать своих буржуев-родителей с матерью Тсейры? Но она даже не успела разозлиться на него заново, потому что из салона к ним на лестницу ступил Цервиш и с неуловимо язвительной улыбкой сообщил, что Тсейру уже ожидает мама. Лицо мамы, когда она зашла, и правда уже смотрело на неё с экрана — взволнованное, с влажными, как всегда, глазами. Тсейра отметила, что одета мама чуть лучше, чем обычно: вещи всё ещё не роскошные, как маме наверняка бы хотелось, но, по крайней мере, новые. — Сейе, — сколько Тсейра себя помнила, мама обращалась к ней почти исключительно этим выдуманным, кажется, ею самой сокращением коренного имени на варшайрянский манер, — ты знаешь, что вчера произошло? Господин Хашер не сообщал тебе, нет? — Дрожащие мамины губы попытались разъехаться в улыбку. — Нашей семье были принесены официальные извинения от планетарного правительства! Официальные, Сейе! На самом высочайшем уровне из всех возможных — я сама с трудом верю… Хотя я всегда, всегда знала, что рано или поздно так и выйдет. Правда, Сейе, всегда побеждает неправду, запомни. Тсейра без энтузиазма дёрнула губами. Какая же мама наивная — в самом деле, точно ребёнок… Взяли и ни с того ни с сего прислали извинения, да. Правда побеждает неправду, ага. — Да, — сказала она без выражения. — Я тоже вчера подписывала договор. — Умница, Сейе! — умилилась мама и посильнее закуталась в шаль. — Как мы теперь заживём, а? Жаль только, тебя нет, всё было бы мне полегче, а так я всё одна, одна… Уже и не работаю, а всё равно одной тошно. Я бы на квартиру переехала из этой дыры, а всё никак не выходит. Начинаю копить деньги, коплю, коплю, а потом глядь — ничего уже нет. И так каждый раз!.. — она совсем по-детски надула губы. — Ты попроси Зашфера о помощи, мам. Он не откажет, ты же знаешь. — Я просила, — на этом месте мама тоненько всхлипнула. — Просила, но он… но он такой занятой человек… — Ничего, — Тсейра снова попыталась раздвинуть губы, — всё равно рано или поздно скопишь, у тебя ведь теперь будет ещё и пенсия. Только не расстраивайся, хорошо? Тебе это вредно. Я всё сделаю для того, чтобы ты жила хорошо, я обещаю. Как у тебя со здоровьем сейчас? Ты ведь не забываешь про таблетки? — Сейе, от моей постоянной муки не спасут ни одни таблетки, но спасибо, спасибо тебе за беспокойство, моя добрая девочка, — мама обхватила себя тонкими руками, как будто даже шаль недостаточно её согревала. — Так мне плохо без тебя, сердце ноет и ноет, ноет и ноет… Как у меня дела пошли на лад, с соседями стало совсем худо — ты их помнишь, завистливые люди, по происхождению низкие… Страшно здесь оставаться, вдруг ещё пристрелят во сне. — Я поговорю с Зашфером, — Тсейре соседи тоже никогда не нравились, хотя она почти и не обращала на них внимания: что есть они, что нет их… Но если маме там неуютно — значит, она не должна там оставаться. Значит, она и не останется. — Спасибо, спасибо тебе, моя звёздочка, — закивала мама. — Господин Хашер — он благодетель наш, ты люби его, Сейе, он тебе родного отца ближе. А я всё думаю, как ты там, и сердце всё болит, болит… Там же… — у неё даже голова затряслась от бессильного негодования, — дети… этой женщины. Как ты тут с ними, Сейе? Они тебя не обижают? — Я их обижаю, — хмыкнула Тсейра. — И весьма успешно. Видела бы ты, как они бесятся! Не бойся за меня, мама, я себя в обиду не дам. Ты же знаешь, какая я. Мама знала, но её, кажется, это не успокаивало. — Только ты смотри, — предупредила она, пугливо жмурясь, — чтобы не было потом у тебя проблем… с этой женщиной… Ты же знаешь, что она может сделать с нами обеими. — Всё, что она могла, — Тсейра устало вздохнула, — она уже сделала. Не бойся, мама, пожалуйста. Ты не должна бояться этой твари. Пусть она нас боится… и, кстати, она боится, сведения получены из надёжного источника. — Она слабо усмехнулась, вспомнив ту отвратительную истерику Сарка и его слова о том, что его мать волнуется, как бы Тсейра за него не выскочила. Конечно, такой завидный жених! — Ну, а её дочь? Я слышала, она неуправляемая, больная просто. Она тебе не может… ничего сделать? — А что она может мне сделать, — Тсейра дёрнула плечом. — Лает только, как поширь. Агрессивная и тупая, это точно. Зато над ней весело издеваться… ты не думай, Зашфер не против, — прибавила она, видя, как лицо мамы начинает вытягиваться в страхе. — Его и самого это веселит. — К слову, господин Хашер упоминал как-то… кое о чём… — мама смотрела не на Тсейру, а в сторону, а это значило, что разговор предстоит серьёзный. — Скажи, ты дружишь с этим… мальчиком, да? — Тэшлином? Ну, дружбой я бы это не назвала, но вообще-то он почти нормальный, я и не ожидала… — Тсейра прервала саму себя на полуслове. Речь — и как она сразу не сообразила! — тут шла совсем не о Тэшлине. Мама тяжело вздохнула, тоже как бы удивляясь её несообразительности. — Нет, Сейе. С сыном этой женщины. — Его зовут Сарк, — выскочило у неё изо рта раньше, чем она поняла, что сморозила. Мама уставилась на неё с укоризной. — А тебе не всё равно, как его зовут? Сейе, Сейе, ты меня расстраиваешь. Не забывай, что это за семья. Как ты можешь якшаться с кем-то из детей этой… злой женщины? Зная, что у матери больное сердце? Зная, что мать ночами не спит? — Но ты же пьёшь снотворное, — Тсейра почти сразу осознала, что и этот комментарий был неуместным. Мама воззрилась на неё затравленно и почти возмущённо. — Сейе! Даже снотворное отступает в бессилии перед болью материнского сердца. Позволь напомнить тебе мудрую пословицу: каков ледник, такова и льдинка. — Я общалась с ним какое-то время, — Тсейра, как и всегда, решила объясниться как можно более честно. Лгать она не любила и не могла, даже нервной, впечатлительной матери. — Я… — она глубоко вдохнула, — жалела его. Думала, он просто испорчен воспитанием своей ненормальной мамаши и может ещё вырасти в порядочного человека. Думала, что он этого хочет. А он не хочет, мама, не хочет! Его всё устраивает. Он просто самоуверенное ничтожество и к людям относится, как к вещам, которые должны быть ему удобны. Поэтому сейчас я уже не имею к нему никакого отношения, мама, можешь не беспокоиться. И очень этому рада. Мама с видимым облегчением покивала. — Хорошо, Сейе, хорошо, у меня аж лёд на сердце растаял. Сегодня, может, даже посплю спокойно… Только обещай мне, пожалуйста, что ты больше никогда не будешь иметь никаких дел с её… её отродьем. И обещание тогда далось Тсейре легко: — Никогда, мама.

                                                        ***

Яна снова вышла во двор в семь, а не в восемь — но они всё равно уже были там: Горто в лёгкой куртке и странной приплюснутой шляпе вместо берета, Лувиа, сменившая юбочку на брюки, линзы — на очки, а волосы убравшая в пучок. Только теперь они уже не сидели на лавочке, а околачивались около облезлого зелёного турника, на котором никогда никто не подтягивался. Или, возможно, это был не турник, а бывшие качели. Яна проверила, на месте ли Тронно — Тронно была на месте, читала себе свой словарь и на Яну даже глаз не подняла. — О, явилась! — неприветливо приветствовал её Горто. — Говорили же тебе — в восемь! — попеняла Лувиа и тут же захихикала. — Вот зачем ты так рано пришла? — Потому что если бы я пришла позже, вас бы тут уже не было, — Яна присела на холодное железо сломанной карусели, крутанулась разок и тут же затормозила одной ногой. — Да, это было бы очень приятно, — согласилась Лувиа, прикрывая ухмылку ладошкой. — Вы так вырядились, чтобы не узнали нерели? — Да, — пучок на затылке у Лувиа закачался взад-вперёд, — максимально непримечательно. Тебе советовать не стали, ты и так всегда максимально непримечательна, Яаана, — она скроила улыбочку, даже не стараясь её прикрыть. — Я раньше думала, у тебя просто нет вкуса, а оказывается, это была твоя стратегическая хитрость! — Это ей не поможет, если на неё снова обратят внимания те нере, — прервал Горто этот поток оскорблений. Лувиа обиженно хмыкнула, поджимая губки — похоже, она вошла во вкус. — Те… нерели, ты хотел сказать? — растерянно переспросила Яна. Горто закатил глаза, тяжело вздыхая. — О звёзды небесные, она не знает простейших вещей. Как ты учишь язык? Как ты учишь язык, я тебя спрашиваю? Нерели — это женский род, он же по умолчанию и общий. Вроде как мы в русском говорим «американцы», хотя среди этих американцев примерно половина — американки. Те двое — они были парни, ну, значит, нере. А предыдущие, девушка и парень — нерели. Я понятно объясняю? Хорошо, что ты ещё при Лиисвеге-ноориэ так не опозорилась. Ведь больше года прошло, как только не стыдно! Ну, завёлся… Это теперь надолго, поучить жизни он любит, а уж если можно и в какие-то настоящие ошибки носом ткнуть… Ведь это и правда ошибка. Яна должна знать такие вещи, раз учит язык так давно. С другой стороны — ну не она же сама в этом виновата, в самом деле! Дурацкий, непонятно кем и когда составленный учебник ничего такого не прояснял. Горто распинался так долго, что Яна даже не заметила сразу, как он оборвал нудную лекцию на полуслове и принялся вместо этого шептаться о чём-то с Лувиа. На Тронно оба не обращали ни малейшего внимания, так что та осторожно огляделась и скользнула к карусели, забралась на соседнюю от Яны перекладину. Яне показалось, она хочет что-то ей рассказать тайком от них — но вместо этого Тронно снова уткнулась в словарь. — Помнишь, ты мне говорила, утром… — не выдержала Яна наконец. — Про то, что вы ждали не нерели? Тронно вздрогнула всем телом и заёрзала на перекладине. — Я не должна говорить об этом больше, Яаана. Ты не должна знать то, о чём я хотела говорить. Поэтому я не буду говорить это. — Это он тебе сказал? — Яна попыталась заглянуть в её склонённое над книгой лицо. — Твой отец? Тронно согнулась ещё ниже, почти касаясь словаря лицом. — Да. Больше из неё не удавалось вытянуть ни слова, сколько Яна ни пыталась, так что пришлось заняться более полезным делом — послушать, о чём там шепчутся Горто и Лувиа. Горто говорил так тихо, что до неё едва долетали отдельные слова, обрывки мыслей: «потом мы вообще не будем показываться…», «у нас есть Тронно…» Лувиа перебила его громче: — Да уж, Тронно прикрепит, это же гений разведки! Постучится к ним да и скажет… — Она сделает не это, — Горто шагнул к карусели, встряхнул Тронно за плечо. — Слышишь меня? Тебе нужно будет незаметно приблизиться к одной из нерели и прикрепить ей на спину… — Это и есть твой план? — прыснула Лувиа. — Ну, так она подбежит и скажет… — А у тебя есть план получше? — он резко развернулся и уставился на неё в упор. — Ну давай, вещай. А я послушаю. — Очевидно же, — Лувиа нетерпеливо махнула рукой. — Раз внутрь мы попасть не можем, нужно попытаться открыть окно. — Посмотри в интернете, как устроены космические корабли, балда, — Горто в сердцах хлопнул себя по колену. — Они специально так сконструированы, чтоб невозможно было открыть снаружи и всякие там Чужие не пролезли. Это ж даже не самолёт, это чтоб на другие планеты летать. Открыть окно для них равно сдохнуть, это понятно? Менее идиотские идеи есть? Нет? Я так и думал. — Я имею план тоже, — встряла Тронно, и Яна вздрогнула. Она-то думала, Тронно так и сидит себе на карусели: ан нет, подобралась к ним. — Мы должны прикрепить жучок к какой-то вещи, которая сможет заинтересовать нерели гипотетически, и мы должны оставить данный предмет возле ракеты затем. Нерели возьмут этот предмет и они унесут этот предмет внутрь ракеты. Мы сможем видеть, что находится внутри ракеты, тогда. Вот план. — Ага, так они тебе и потащат в ракету неизвестно что, — Горто покрутил пальцем у виска. — Не настолько же они безмозглые. Нет, признайте всё-таки, что мой план… — Твой план не лучше, — перебила Лувиа. — Учитывая, что этим будет заниматься Тронно, нерели точно что-то почувствуют, какое-то инородное тело на себе. И первый рефлекс будет — ощупать себя и избавиться от этого. Но даже если нет — сто процентов на ракете они с себя скафандры снимают, так что нифига мы не увидим. Горто открыл рот, точно желая что-то возразить, но вместо этого почесал затылок. — Чёрт. Это значит, что мы в тупике. Давайте будем думать. Все. — Что тут думать? — раздалось вдруг у них за спинами, и все обернулись, даже Тронно со своим словарём. Сзади, рядом с узкой горкой длиной в полребёнка, стояла Питинаа собственной персоной — чёрные волосы до плеч, невнятная одежда, будто стянутая с первого подвернувшегося бомжа, неизменная маска, закрывающая рот, нос и подбородок. Только что-то будто бы изменилось в ней… Яна пригляделась и поняла наконец, что — раньше у Питинаа совсем не было бровей, только пара едва заметных тонких волосков на их месте. Теперь бровь у неё была. Одна. Зато покрывающая чуть ли не всё пространство под лбом — могучая, лохматая, угольно-чёрная монобровь. Из-под моноброви поблёскивали такие же чёрные глаза. — Вы все есть придурки, так я и помышляла. Не можете впитать в сознание, что нужно просто открыть дверь. Это решает все проблемы. — Она помахала в руках какой-то длинной, нехорошо блестящей штукой вроде заточки, и Яна инстинктивно отодвинулась. — Та женщина-мать давно давала мне эту открывательную вещь для проникновения. Я захожу, да? Не дожидаясь ответа, она полезла к Горто в карман, выхватила оттуда что-то, и, раньше, чем тот потянулся отобрать, лениво двинула ему в нос. Лувиа глядела на него и хихикала, не скрываясь — правда, и ей Питинаа, проходя быстрым шагом мимо, скрутила руки. А почему, собственно, мелькнуло в голове у Яны, они вообще решили, что нельзя сделать это самым простым способом? Без всяких, насколько она понимала, оснований? А Питинаа собирается разрубить гордиев узел… Обидно, это должна была сделать Яна. Или… или основания всё-таки были? Питинаа дотронулась до двери и закричала.

                                                            ***

Тсейра услышала этот звук, когда после видеовстречи поднималась по лестнице к себе на этаж. Тихий звук и прерывистый — не совсем дыхание, не вполне плач. Но этот звук определённо издавал человек и с этим человеком что-то определённо было не в порядке. И, судя по тому, что звук доносился из каюты Сарка — этим человеком определённо был Сарк. Я его презираю, подумала Тсейра. Я обещала маме, подумала Тсейра. Наверняка истерит из-за того, что получил недостаточно внимания, подумала Тсейра. А потом, конечно же, толкнула дверь. Сарк сидел на полу, привалившись спиной к постельной полке, прижав голову к коленям. Ладони скребли голову, всё его тело не то покачивалось, не то тряслось. И он всё издавал этот звук — тонкий, всхлипывающий, напоминающий стон раненого животного, маленького, вроде сурчика. Кажется, он действительно так пытался дышать — сквозь слёзы, сжимающие горло. Тсейра, не раздумывая, рухнула на колени рядом с ним, прижала руку к его груди, чтобы забрать его боль. «Твою силу можно применять только в крайнем случае», — всплыл в памяти голос Зашфера, и Тсейра мысленно ответила ему: а разве это — не крайний? Если бы Сарк был здоров, он не хрипел бы так, не корчился бы на полу в этой жуткой, неестественной позе. У него какой-то приступ, и Тсейра должна его спасти. Но она держала руку секунду, другую, третью, а приступ всё не прекращался, и Сарк всё корчился, и хрип всё вылетал и вылетал из его приоткрытых губ. Она переместила руку на лоб — результат оставался прежним: ни малейшего результата. Тсейра отняла руку, растерянно поглядела на свою ладонь, сжала и разжала кулак. Не могла же она вот так за раз лишиться своих сил? Значит, либо это какое-то новое заболевание, которое ранее никогда не давало о себе знать, либо… То, что мучает Сарка сейчас — оно не в его внутренних органах. Оно в его внутреннем мире. Что делать в подобных случаях, Тсейра не представляла. Что бы сделал Зашфер на её месте? Будь он здесь, наверное, посоветовал бы Тсейре — попробуй отвлечь его, сделай всё, чтобы не оставлять его наедине с самим собой, с мыслями, пожирающими его замкнутое на себе сознание. И тогда Тсейра заговорила с ним. — Знаешь, мы сегодня ходили к Геле, — говорила она. — Она закончила первый класс и теперь будет отдыхать около девяноста царманских дней. Кажется, Геля рада каникулам, только будет скучать по своему другу. Зато ей больше не придётся видеть этих мерзких одноклассников. Хотя у неё и дома не слишком-то здоровая обстановка… Но она говорит, её собираются отправить на некоторое время в какой-то… забыла, как он называется… оздоравливающий центр за городом. Не то чтобы она чем-то больна, просто так принято отдыхать у царманцев. Она говорила, а у Сарка тем временем понемногу выравнивалось дыхание, и даже голову он приподнял. Тсейра давно уже встала и отодвинулась в угол, так что лица его не видела. Но ей отчего-то казалось, что он за ней наблюдает. — Ещё сегодня я перечитывала биографию Жарды и мне пришло вдруг на ум, что тот момент, когда Жарда в одиночку расправилась с одиннадцатью варшайрянскими засланцами, очень напоминает то, что ты мне описывал как-то в своей «Войне с царманцами» — вот это самое, «второго об стенку, третьего об четвёртого»… Не знаю, что я этим хочу сказать, да я просто несу всё, что в голову взбредёт. Может быть, что тебе понравилась бы эта книга. — Сарк дышал теперь почти спокойно, да и спину держал попрямей. — Тебе лучше? Что это с тобой сейчас было? Сарк шумно втянул воздух ртом и распрямился мгновенно, точно пружина. Тсейра едва успела подумать, что теперь всё наконец позади. — Зачем ты вошла? — спросил Сарк тусклым, невыразительным тоном, какой она слышала у него всего пару раз в жизни. И, раньше, чем она успела ответить, вскочил на ноги и завопил: — Зачем ты вошла?! Я не просил тебя, я никого не просил! И я ненавижу, когда меня трогают! Что, пожалела меня? Решила, мне нужна помощь? Ничего мне не нужно, слышала?! Ничего мне от тебя не нужно! Потому что я в порядке! У меня! Всё! В порядке! Ровно как и тогда — стоило ему открыть рот, как вся жалость к нему, что, может, и была у Тсейры на самом донышке её сердца, высохла без следа. Испорченный ребёнок, ничего больше. Обычно детей портят избытком любви — этого испортили полным её отсутствием, а Цервиш своим вечным потворством только усугубил его дрянной характер. — Давай, — она полуприподняла презрительно губу, — ори, ори на всю ракету. Пусть все узнают, насколько сильно у тебя всё в порядке. Это его, слава революции, заткнуло, но дышал он по-прежнему тяжело и смотрел недобро. — Это мне вместо благодарности, я так понимаю? — она саркастически изогнула бровь, как непременно сделал бы на её месте Зашфер. — Ну что ж, урок я усвоила. В следующий раз оставлю тебя умирать. Тут же что-то влетело в неё со свистом, задело переносицу и врезалось с размаху в лоб. Тсейра инстинктивно зажмурилась, пригнулась немного, хватаясь руками за пострадавшее место, и над головой опять что-то пролетело. Что-то, судя по грохоту, с которым оно впечаталось в дверь, ещё больше и тяжелее. — Совсем с ума сошёл? — закричала она, хотя одним из её жизненных правил было ни при каких обстоятельствах не повышать голос. — Чем ты там швыряешь в меня? Тебе что, три года? Но когда она приподняла голову и сразу вынуждена была увернуться от очередного летящего в неё предмета, она успела разглядеть, что он ничего не швырял. Ботинок летел словно сам собой, а руки у Сарка всё это время оставались совершенно свободны. И он глядел на Тсейру, глядел во все свои огромные глаза, и в глазах этих стояла такая злоба, что все эти летящие вещи никак не могли быть случайностью. Это делал он. Но не руками. — Так это и есть твоя сила, — её голос звучал холодно и спокойно, точно ей совсем не хотелось запустить этот ботинок в тупую голову хозяина. — Странно, что не раззвонил об этом всем. Только что понял, так? Сарк мотнул головой так вяло, что можно было принять это за нервный тик. А может быть, это и был нервный тик — он вполне мог запустить себя до подобного состояния. — Ты ничего обо мне не знаешь, — сказал он с презрением. — Я понял это ещё тогда… в тот день… — его голос опять неприятно задрожал, и Тсейре показалось на секунду, что он вот-вот опять сорвётся. Обошлось — Сарк перевёл дыхание и продолжил: экспрессивно, но всё же относительно вменяемо. — Я тогда был страшно зол, мне было больно, так больно… Мне иногда кажется, что если боль станет внешняя вместо внутренней, то будет легче, и вот я посмотрел на свой ботинок и подумал — вот бы он сам по себе взял и пнул меня куда-нибудь в нос. А он вдруг по правде как пнёт… Я понял, что это значит. Так обрадовался! Я же думал, может, у меня и правда ничего нет… ну, способностей… Он упорно смотрел в сторону, Тсейра тоже отвела глаза. Почему вообще она слушает полусвязную исповедь этого скверного мальчишки, который только что в истерике бросался в неё вещами, пусть и при помощи телекинеза? Он явно уже в порядке, не помирает, значит, пора уходить. Но его странная откровенность будто приморозила её к полу. — Я стал проводить эксперименты всякие — что я могу, что нет. Много думал об этом. И никому не говорил. Мне казалось, оно исчезнет, когда я скажу… не знаю, как объяснить… Иногда мне кажется, что все настоящие вещи, те, которые на самом деле есть — это те, о которых знаю только я. И они все были плохие, эти настоящие вещи, но вдруг появилась хорошая. Это была моя единственная хорошая тайна, и я её берёг. Я всё представлял себе, что это как-нибудь случайно раскроется, когда я кого-нибудь спасу или вроде того, и все восхитятся и скажут — ах, Сарк, ты настоящий герой, ты… ты уникален. И я всё ждал, ждал, когда это наконец случится, и я правда верил, что обязательно случится, и часто чувствовал от этого такую острую, таинственную радость… На миг их взгляды столкнулись, и он вдруг запнулся, сглотнул и обессиленно опустился обратно на пол. — Не знаю, зачем я это тебе рассказываю. Ещё минуту назад я тебя ненавидел. Знаешь, я так долго тебя ненавидел. И, наверное, скоро возненавижу опять. Вот как ты скажешь что-нибудь мерзкое, в своём духе, так и возненавижу. Ну, давай, говори! Смейся, смейся надо мной, скажи, что я жалок! Тсейра не раз называла Сарка мысленно и смешным, и жалким, но сейчас, при виде этого несчастного скорчившегося на полу тельца, ни одно из этих слов не шло ей на ум. Она и сама не понимала почему — ведь она же обещала маме, что никогда… — Ты бываешь смешон, — медленно выговорила она. — Когда я была зла на тебя, я находила тебя жалким. Ты меня ненавидел, я тебя презирала. И сейчас тоже не знаю, как относиться к тебе. Я не до конца понимаю, о чём ты говоришь, но зато я вижу, что ты чувствуешь. Тебе плохо. Это не оправдывает того, что ты едва не выбил мне глаз, но я готова принять твои извинения. — Я даже не целился тебе в глаз! — с видом оскорблённой добродетели поправил Сарк. — И вообще больше я этого делать не собираюсь. — Да, ты уж постарайся больше этого не делать, — кивнула Тсейра, — иначе я ударю тебя в ответ. Сарк приподнял голову, остановил тусклый взгляд на её лице. Потом неуклюжими, дрожащими губами он, кажется, попытался улыбнуться. — Знаешь, что я больше всего ненавидел в тебе? — тоже очень медленно, будто с трудом, сказал он. — Я не могу предугадать твои действия, твои слова. У всех могу, а у тебя — нет. Поэтому рядом с тобой я не чувствую себя в безопасности. Он помолчал немного. — Но иногда ты говоришь что-то такое хорошее и странное, и это тоже всегда так внезапно. Я же правда думал сейчас, что ты наговоришь мне гадостей. И ты наговорила, но это были не такие гадости, про какие я думал. И вообще наполовину не гадости. И я… я чувствую какие-то непонятные чувства. Я не умею такие описывать. Я этого никогда и не делал, просто чувствовал. Только могу сказать, что мне почему-то не страшно. Хоть ты и знаешь теперь про это… ну… — Твою силу? — помогла ему Тсейра, и он взглянул на неё, как на дуру. — Нет! — сказал он с таким негодованием, что она сразу поняла, о чём он пытался сказать на самом деле. И он понял, что она поняла, и только кивнул молчаливо, наверное, радуясь, что не придётся говорить об этом вслух. — Я только что тебя ненавидел, а теперь думаю: хорошо, что это была именно ты. Лучше бы совсем никто, но ничего, что ты. Это ещё не так ужасно, как могло быть. — О, так я первая на свете удостоилась чести лицезреть тебя в таком состоянии? — внутренний голос подсказал Тсейре, что это не лучшая реплика, чтобы обратиться к человеку, который несколько минут назад рыдал, скрючившись на полу. Сарк, однако, будто бы и не обиделся на этот довольно недобрый тон. Он кивнул, серьёзно и сосредоточенно, будто чтобы придать веса своим словам. Ему, должно быть, давно уже хотелось обсудить всё это с кем-нибудь. Но кому он мог довериться? Мамаше-мордоворотке? Агрессивной сестрице? Странно, что не рассказал Цервишу… или, может, он всё же понимает, пусть даже бессознательно, что вся их дружба — одно притворство? — Я с детства знал, что никто не должен это видеть. Особенно мама. И она не видела, правда никогда не видела… ну, то есть, если бы увидела, я бы точно запомнил. — Он невесело хмыкнул. — И Шесса тоже, она не поняла бы. Понимаешь, нас мама воспитывала так, чтобы мы не смели плакать. Это — слабость, это — позор, это просто самое постыдное, что только может произойти с человеком. Даже в штаны наделать — и то почётней. Поэтому никто никогда не видел… — Он втянул ртом воздух, будто желая им захлебнуться. — Ты не думай, это не часто бывает. Даже, можно сказать, очень редко. О революция, подумала Тсейра, как же эта тварь его искалечила. Со стороны-то он кажется активным и жизнерадостным — раздражающе жизнерадостным и слишком уж активным, по правде сказать, — а на деле ужас что бушует у него внутри… Да, если выбить его из этого искусственно поддерживаемого состояния, он мгновенно и отвратительно озлобляется, но ведь его с детских лет учили быть злобным и не объясняли, что нормально быть просто грустным. Прости, мама. Кажется, я снова его жалею. — В каких случаях это… с тобой бывает? Если что, можешь не отвечать, да и вообще мне не очень-то интересно. Сарк поморщился и вздрогнул, будто она уже била его в ответ. — Я обычно отгоняю плохие мысли, — путанно объяснил он. — Отсекаю их сразу, ещё на подлёте. Это такие мысли, которые нельзя думать. Но иногда они наваливаются все разом, и тогда я уже не могу от них отбиваться — их же много, а мозг у меня один. И они облепляют тогда мой мозг, как злые ширанды, и жрут, жрут… И ещё они как будто кричат у меня в голове все разом — кричат безголосо, но я почти слышу. И я тогда ничего не могу уже делать, только сжимать голову, чтобы не слышать их, и плакать, и ждать, когда отпустит. — Лицо Сарка дёрнулось, но он почти сразу справился с собой. — Обычно это бывает не очень долго. Когда у меня всё правильно, я забываю о них, потому что о них нельзя думать, нельзя говорить… Я тебе первой сказал. — Это бывает обычно после общения с твоей матерью, да? — неудивительно, после такого любого бы затрясло. — Бывает… и иногда ночью… и другие бывают ситуации… — на этот раз у него не получилось остановить дрожь. — Нет, когда я начинаю перечислять, конкретно что-то вспоминать, то они опять появляются. Не так сильно, но я их чувствую. Хватит об этом, всё. — Когда что-то вырывается из-под твоего контроля, и кто-то поступает не так, как ты от него ожидал, и ты не справляешься с чем-то и понимаешь, что вовсе ты не такой великолепный и замечательный, каким хочешь казаться… — Я же сказал — хватит! — опять закричал Сарк, и голос у него сводило от слёз. — Не заставляй меня думать об этом. Только что всё было так хорошо, а ты испортила, ты опять всё испортила… Я не должен был говорить тебе, я должен был заставить тебя убраться вон… Ну так вон! Вон! Тсейра отчего-то даже раздражения больше не чувствовала, только как-то странно сжималось сердце — боль за него и стыд, мучительный стыд за себя, за дочь, которая обманула мать. Она обещала, что никогда больше не вступит с Сарком ни в какие отношения, но она ведь была абсолютно уверена в том, что из себя представляет Сарк. Нельзя даже сказать, что она ошибалась — но помимо того, что она видела в нём, было много такого, чего она не видела, о чём не могла и предположить. Мама наверняка тоже это поймёт, если Тсейра ей расскажет. — Да, не будем об этом. Я не хотела тебя ранить, я хотела понять. — Она не стала уточнять, что, судя по его реакции, догадалась обо всём верно. — Если хочешь, можешь ненавидеть меня снова, на здоровье. Я не очень-то расстроюсь. Она думала, Сарк с новыми силами завопит своё «Вон!», но он, как ни удивительно, замолчал, поднял на неё громадные, заблестевшие разом глаза. — «Не очень» — это значит, немножко всё-таки расстроишься? Да? — Может быть, на одну долю настоящего чувства, — признала Тсейра. — Конечно, если ты снова начнёшь кидаться в меня разными предметами, едва ли это продлится долго. — Значит, ты всё-таки хотела бы со мной дружить? — снова он за своё! Вот заладил — дружить, дружить… — Нет. Я ни с кем не хотела бы дружить. Вообще ни с кем, улавливаешь? То есть, — поправила она себя, осознав, что немного всё же покривила душой, — хотела бы, но не вижу это возможным. Я даже Тэшлина не считаю своим другом, чтоб ты знал. — Ну да, — хмыкнул Сарк, — у вас с ним кое-что, что по-другому называется. — Тут Тсейра сообразила, что он-то не знает о том, что их с Тэшлином псевдоотношения — лишь постановка, а значит, её слова для него и впрямь должны были прозвучать двусмысленно. — Другое — оно и есть другое, — вывернулась она. — Но настоящие отношения, по-моему, обязательно должны основываться на дружбе. Остальное — это так… ну да ладно, речь не об этом. Выглядит так, будто она нажаловалась ему на своего парня. О революция, как же раздражает необходимость продолжать этот унизительный маскарад! — А о том, что очень вряд ли мы с тобой когда-нибудь сможем стать друзьями. Дело даже не в том, что мы разные, мы просто оба этого не умеем. Но, если что, я не против просто общаться с тобой. Безо всяких обязательств, без громких слов о дружбе, даже о приятельстве. Просто общение на чуть более близком уровне, чем с большинством остальных. — Да уж, фразочка вышла в духе Тэшлина. — При условии, разумеется, что ты не будешь затыкать мне рот, впадать в истерики и швыряться ботинками. — А ты тогда — не заставляй меня чувствовать это, — Сарк глядел на неё своими золотистыми глазами серьёзно и прямо, и взгляд его опять показался Тсейре очень взрослым, будто стоял перед ней её ровесник. — Не заставляй меня никогда. — Осознанно — никогда, — пообещала Тсейра со странным торжественным чувством внутри, словно давала присягу. — Но ты понимаешь, надеюсь, что я всё равно буду с тобой честна — кто ж тебя знает, может, ты каждый раз от этого будешь «чувствовать это». А я не могу всегда говорить только то, что будет тебе приятно. С такими требованиями к Цервишу тебе, вот уж кто не заставит тебя чувствовать ничего, кроме безграничного упоения собой. — Нет, как раз очень часто бывает… — начал было Сарк, но потом будто сам себя перебил и тряхнул головой. — Ладно, не хочу думать об этом. Ты очень… очень неожиданно ведёшь себя. Ты настоящая. Это, с одной стороны, пугает, я уже говорил. А с другой — если бы ты не была настоящей, ты не была бы мне интересна. О, а хочешь посмотреть новую серию «Войны с царманцами»? — этот резкий переход изрядно Тсейру ошарашил. — Если не хочешь, я тебе её так перескажу! Когда Сарк, радостно сверкая глазищами, подскочил к ней, ей бросилось вдруг в глаза, что он теперь одного с ней роста. Слишком давно они не стояли рядом, чтобы она могла заметить раньше. А ведь ещё в начале года она была выше почти на голову. Тсейра вырвала ладонь из его руки раньше, чем он успел за неё потянуть. — Ты сам только что говорил о том, что не любишь, когда к тебе прикасаются. Представляешь, ты не один на свете такой. Сарк моргнул и медленно убрал руку, всё ещё находившуюся в неприятной близости от Тсейриной, за спину. Похоже, раньше ему и впрямь не приходило на ум, что другим людям, подумать только, тоже может не нравиться вторжение в их личное пространство. — Твой пересказ — вообще вещь специфическая, так что ладно уж, попробую оценить оригинал. — Просиявший Сарк инстинктивно дёрнул рукой, но тут же остановил себя. — Если мне станет чересчур противно, ухожу без предупреждения. Когда на всю ракету истошно заголосила сирена, Тсейра успела ещё подумать — о, хорошо, не придётся смотреть его ахинею. Проверила кнопкоискатель в кармане — молчит. Значит, сигнализация сработала по другому поводу. — Царманка наша, — предположил Сарк. — Говорили же ей, дурынде, к нам не ходить… Кто-то, пыхтя и сопя, затоптался на лестнице, потом забарабанил по двери. — Сарк, спускайся! — раздался оттуда взволнованный голос Целб. — Дело серьёзное. Там… — у неё со страху перехватило дыхание. — Там варшайрянцы.

                                                             ***

— Так, — сказал вполголоса Горто. — Нерели-то тоже не так просты. Я как знал, что это окажется электрошок — отрава не для нерели, они бы до такого не додумались. — В сторону Питинаа он поглядел с лёгким беспокойством, скорее даже, раздражением. — Вот идиотка, она нас всех выдаст. Валить надо. Лувиа хихикнула. Легко хихикнула, серебристо. Кажется, даже искренне. Тронно расширила глаза, насколько хватало век. Пальцы у неё разжались, словарь полетел в траву — редкие прохожие этого, к счастью, не замечали. Или — к сожалению, потому что всеобщее внимание было приковано к Питинаа, которая отползала, трясясь, на полусогнутых ногах от ракеты, и прижимала к плечу руку, неподвижную, точно в гипсе. Проходившая мимо парочка бабок яростно закрестилась. Жадно, как в кино, глазел какой-то верзила в наушниках. Какая-то женщина в чёрном пальто, удаляясь, кляла наркоманов на чём свет стоит. Другая женщина, в красном пальто, робко уточнила у Питинаа, не нужно ли позвонить в скорую помощь, и та, едва ли способная сейчас что-то сказать вслух, яростно замотала головой. Яна посмотрела ещё раз на них всех, посмотрела на Питинаа — и решительно двинулась к ней. Схватила за плечи, с силой стиснула — а что дальше делать, не знала. Плечи дрожали. — Больно? — спросила зачем-то. Питинаа, конечно, не ответила. — Что ты с ней цацкаешься? — подошедший Горто шипел, казалось, в самое Янино ухо. — Ведь всех нас подвела! О звёзды небесные, лучше б и дальше не ходила… Да что ты тут встала, говорю — убираться пора! — Да, — добавила Лувиа в другое ухо, щекоча шёпотом кожу, — ведь они ещё внутри! Как выскочат сейчас все… Горто со значением закивал. Что-то не выскакивают, хотела было сказать Яна, поглядывая через кольцо — и тут они выскочили. Главной у нерели была, по-видимому, девица с фиолетовыми косами — она высунулась из ракеты первой, бойко покрикивала на остальных, судя по всему, отдавая им распоряжения. Она же первая заметила кардо — ткнула в них пальцем, что-то прошипела на нереллийском, и её лицо, и так не особенно симпатичное, аж перекосилось от ненависти. Яна, схватив Питинаа за руку, ринулась к подъезду. Горто и Лувиа направились за ней быстрым шагом, причём Горто ещё и тащил за собой Тронно, как на буксире. Поскольку невозможно одновременно и не привлечь к себе внимания, и оторваться от погони, главная нерели нагнала их в два прыжка. Вцепилась Лувиа в воротник блузочки, с силой рванула к себе — но Горто, довольно естественно на Янин взгляд изображая изящное потягивание, так вдарил ей по шлему от скафандра, что куда более лёгкая, чем он, нерели отлетела от двери метра на два. В следующую же секунду дверь за ними захлопнулась. — Ух ты! — не слишком убедительно восхитилась Лувиа. — Это было мощно. Какой ты молодец, Горто! Как ты ей!.. — Паршиво это было, — выдохнул Горто сквозь сжатые зубы. — Я же ей по лбу — как теперь дипломатические отношения завяжешь? — Всё с тем же хмурым видом он обернулся к Яне. — Твои-то как, любят гостей? Не выгонят, а? — Да не должны, — Яна двинулась вперёд по лестнице. — Только будьте готовы, что моя мачеха — овца полная. Скорее всего будет вас бесить. — Меня не будет, — беззаботно отозвалась Лувиа. — А если она нас покормит, было бы прямо совсем клёвенько. — О, это она обожает, — без энтузиазма подтвердила Яна. — У неё прямо пунктик — всех кормить. — Да, поесть бы, конечно, не помешало, — Горто бросил беглый взгляд на дверь. — Быстрее только шевелитесь, окей? В любой момент кто-то может войти в подъезд. — И что? — не сразу сообразила Яна. Вроде ни у кого, кроме нерели, они не должны вызвать ни малейших подозрений — ну, стоят себе, разговоры ведут… — А то, что за ними, — Горто тяжело вздохнул и пару секунд выразительно попялился в потолок, — прибегут нерели. Нам это нужно? Не думаю. Запускай давай, хозяйка. Это звучало разумно, и Яна тут же остервенело зарылась в недрах сумки, выискивая ключи. Провернула ключ в замке, всё время прислушиваясь при этом, не раздастся ли в подъезде шум от той, другой двери. Затащила внутрь Питинаа, всё ещё вялую, как переваренная макаронина. Горто затащил Тронно. Лувиа, к счастью, затащилась сама. — Как миленько тут у тебя, Яаана, — оценила она, оглядываясь по сторонам. — Я бы так хотела у себя дома такие же висюлечки хорошенькие! А с Розой они, пожалуй, могут и поладить… К счастью, грохот кастрюль и плеск воды ясно давал понять, что Роза пока что занята на кухне. Оставалось надеяться, что это надолго. Яшка тоже раньше девяти вряд ли явится, прошляется где-нибудь… Горто стянул с себя куртку, оставшись при этом в шарфе и кепке, и немедленно всунул эту куртку Яне в руки. — Повесь, — и по-хозяйски прошлёпал в ванную. Яна, обескураженная его наглостью, машинально повесила куртку на крючок — хотя лучше было бы бросить на пол. Питинаа и Лувиа таким чистоплюйством не отличались и руки не порывались мыть. Питинаа вообще казалась после пережитого едва живой, Лувиа ходила вдоль стены и с интересом разглядывала Янины старые грамоты. — «Русский медвежонок»! А кружечка у тебя от него есть, Яаана? Синенькая такая? У меня вот есть, я из неё всегда дома пью! Тронно подпирала собой дверной косяк, точно ваза или другой какой-нибудь предмет интерьера, и на живого человека походила даже меньше, чем Питинаа. — Так, — пришлось скомандовать Яне, — все в комнату, пока нас не увидела… ну… — Твоя мачеха, которую ты так боишься? — хихикнула Лувиа. — Ну-ну, идём-идём. Яна хотела было возмутиться, но Лувиа уже скрылась за дверью Яниной комнаты. Питинаа на нетвёрдых ногах последовала за ней, а Тронно пришлось вести за собой, точно ребёнка — иначе был бы велик риск, что на эту новую деталь декора с размаха натолкнётся Роза. — Э… Питинаа… — решилась наконец Яна окликнуть её, ещё не доковылявшую до двери. — А ты мне ничего случайно не хотела сказать… ну, наедине? Питинаа медленно, с усилием обернулась. Маска затопорщилась на её лице. — Нет. И столь же медленно развернулась обратно. — Ну, может, — пробормотала Яна, стараясь не показывать, что уязвлена, — ты думала предложить мне сотрудничать, чтобы я помогла тебе пробиться в руководительницы… или что-то вроде того… На этот раз Питинаа даже оборачиваться не стала. — Нет причины иметь мне сотрудничество с тобой, — бросила она только, берясь за дверную ручку. — Ты человек, который есть обладает малым возрастом и малым количеством ума. Грустный факт. Неси еды. — И скрылась за дверью. Яна смотрела ей вслед и чувствовала, как в её личном хит-параде презрения первое место от Горто переходит к Питинаа. Яна её держала, от нерели оттаскивала — а она… И, прежде чем скрипнуть дверной ручкой, Яна скрипнула зубами. Мусор, вспомнилось ей. Ты мусор, Яаана. Мы с тобой обе глупые, Яаана. Тронно и Питинаа расселись по разным концам Яниного дивана, упорно не глядя друг на друга. Лувиа развалилась в Янином кресле, закинув одну ногу в беленьком носочке на другую — тоже, конечно, в беленьком носочке. — Вижу, вы расположились как дома, — без особой радости отметила Яна. Тронно на неё и не взглянула. Лувиа почесала один носочек об другой, жадно и бесстыдно оглядывая всё, что было в Яниной комнате примечательного — книги на полках, заваленный учебными тетрадями стол, колья ручек и карандашей, торчащих в полной боевой готовности из специального стакана, — и едва заметно сморщила носик. Питинаа уставилась на Яну с раздражением, будто только вспомнила о её существовании и была очень этим существованием недовольна. — Где еда? Но Яна даже не успела огрызнуться в ответ, потому что тут из-за двери раздался истошный визг Розы: — И-и-и! Маньяк, маньяк, милиция! Пожар! Горим! Горто, сообразила Яна со злостью. Попался-таки ей на глаза! Пусть теперь объясняется как знает. Может, ей вообще сделать вид, что она его знать не знает и первый раз видит? А мысль дельная, подумала Яна, выходя из комнаты и стараясь перекричать Розу: — Без паники! Это со мной, он со мной! Он мой… э-э-э… товарищ. Игорь. «Товарищ Игорь» недобро сверкнул глазами, но ничего не сказал. — Да, — прибавил он таким вежливым тоном, каким ни с кем из них отродясь не разговаривал, — извините, прошу вас, за это недоразумение. Мы зашли к Яне в гости и вы, Роза Ипполитовна, только не волнуйтесь, мы не маньяки и уж тем более не милиция. — Он самодовольно хохотнул над собственной шуткой. Единственный — Яна не любила плоский юмор, а вот для Розы и такой явно был не по уму. — Нас четверо… то есть, извиняюсь. Трое. Трое гостей. Мы ненадолго. — Ой, Яночка! — Роза с умилением всплеснула руками. На Горто она при этом всё ещё поглядывала настороженно. — Ты мне не говорила, что у тебя есть… — Яне показалось, она сейчас скажет: «друзья», но Роза завершила по-другому, — …такой солидный молодой человек… — и только Яна хотела возмутиться, что никакой он ей не молодой человек, как смысл снова оказался кардинально иным, — …в друзьях. Сидите, сидите, я вам мешать не буду! Кушать хотите, наверное? Может быть, вам чайку? Кофейку? — Чашечку кофе, пожалуйста, — с той же безупречной вежливостью отозвался Горто. — Если, разумеется, вас не затруднит. Он развернулся и пошагал по направлению к Яниной комнате. Яне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним. Вслед им еле донеслось робкое Розино: — Там ещё пришли ребята, получается? Ой, а может, вам бутербродиков сделать на всех? — Не откажемся, — Горто не утрудил себя тем, чтобы развернуться. Наверное, Роза и его уже достать успела, просто виду не подаёт… — Яночка, — успели они ещё услышать напоследок, прежде, чем дверь, закрывшись, защитила их от назойливого Розиного голоса, — ты им музычку включи! У тебя же там кассет разных много… — А могла бы сказать и «кассеточек», — съязвил Горто, когда Роза уже не могла его услышать. — Ну так что, включишь свою музычку, Яночка? Мне тут нужно обсудить с вами один малюсюсенький вопросичек. — Вы такую музыку… — Яна хотела было сказать «не поймёте», но вовремя вспомнила, как много они о себе мнят — и как влиятельны их родители, — так что завершила по-другому, куда более мягко, — …не слушаете, наверное. — Ну не «Ласковый май» же там у тебя, — хмыкнул Горто. — Давай, ставь уже какую есть. Яна прошла к старенькому отцовскому магнитофону, выбрала одну из таких же древних кассет, записанных папой когда-то очень давно, когда Яны ещё и на свете не было, в каком-то полуподвальном заведении. Щёлкнула кнопка, запел знакомый голос Джима Моррисона: «People are strange when you’re a stranger…» Горто ещё раз хмыкнул, на сей раз одобрительно — возможно, и он уважал старый рок, — Лувиа побарабанила немножко пальцами в такт песне, Питинаа и бровью косматой не повела. Зато Тронно слушала так внимательно, словно это была не музыка, а сводка новостей с фронта. Зрачки у неё расширились, губы зашевелились. — Так вот, — начал Горто чужим, каким-то странно проникновенным тоном, — вы сами всё видели, нерели нагло обосновались прямо напротив дома одной из нас и в непосредственной близости от дома… другой из нас. В общем — под самым нашим коллективным носом. Не кажется ли вам, что все эти наши мелкие дрязги, склоки, кто-то с кем-то что-то не поделил — это сейчас несколько не ко времени? У нас такая угроза под боком… — Коллективным? — уточнила Яна. Лувиа так и покатилась со смеху. — Ой, Яаана, как ты это забавно сказала! Ой, умру сейчас, ха-ха-ха! Питинаа недобро шевельнула монобровью. Тронно по-прежнему шевелила губами под песню, влюблённо глядя куда-то в воздух. Все — кроме, может быть, неё одной — уже угадали, конечно, к чему это клонит Горто. — И, — он сделал вид, будто ничего не слышал, — не лучше ли было бы нам забыть обо всём вот об этом… на время, по крайней мере… и дружно, решительно, сплочённо объединиться против наших настоящих врагов? Понимаете ли, когда мы дали им увидеть нас всех вместе в подобной ситуации… недвусмысленного характера… мы этим как бы перешли некую черту. Война объявлена, и объявили её мы. Назад теперь дороги нет. Горто договорил, песня доиграла. В комнате повисла тишина. Он оглядел их по очереди — Яна видела, какие у него при этом сделались жалкие, умоляющие глаза. Повторил с затаённой надеждой, со скрытой дрожью в голосе: — Так вы согласны? Согласны на… адекватное сотрудничество? Питинаа выразительно покосилась на него и затрясла головой туда-сюда, как панк на дискотеке. Видимо, кто-то ей сказал, что на Каофессуме так принято выражать отказ. Тронно растерянно захлопала глазами — отец наверняка ей давал совсем другие инструкции. И только Лувиа отозвалась, мило улыбаясь: — Ну конечно же, Игорёк, конечно! Мы будем все вместе дружно-дружно объединяться и адекватно-адекватно сотрудничать, и станем все такие друзья-друзья! Ух, держитесь, нерели! — и погрозила пальчиком, уже почти не стараясь притворяться. Горто ещё раз обвёл их всех взглядом. Лицо у него омертвело. — Ясно, — сказал он и выскочил в коридор, чуть не сбив там Розу с подносом бутербродов. — Ой! — изумилась Роза. — Какой вы сердитый! Неужто с Яночкой поссорились? А я вот вам кофеёк… — взмах рюкзаком — и весь кофеёк оказался на полу. Яна вышла за ним, непонятно зачем. Затолкалась в прихожей — жаль, поговорить мешала дура Роза, немедленно принявшаяся за какую-то ненужную ерунду типа оттирания пола. — Я не ради того, чтобы сохранить статус, — улучив момент, шепнул ей всё-таки Горто. — Ага, — кажется, он почувствовал в её голосе недоверие, потому что тут же резко развернулся и дёрнул с силой входную дверь. — Я придумаю, как поставить жучок, — сказала Яна ему в спину сама не зная зачем. — Мне ж тут дойти ближе всех. Горто, напяливая куртку, сердито тряхнул в её сторону плечом. — Да я уж без сопливых разберусь как-нибудь. — А говорил, что нужно объединиться, — разочарования она не чувствовала, значит, и в голосе его не было. А спина у него, тем не менее, дёрнулась и задрожала, как под холодным дождём. — Так всё-таки соврал, да? — Замолчи, Кэндарэа ради, — устало сказал Горто. — И закрой за мной дверь.