Любовь очень зла

Глебов смотрел на туго обтянутый штанами крепкий зад, встретивший его в прихожей. Кажется, гость решил быть полезным и заслужить расположение таким вот нехитрым способом. Мило, ничего не скажешь, но несколько преждевременно и может быть расценено как вмешательство в привычный уклад и… Додумать Глебов не успел – его заметили. Открытая и чуть виноватая улыбка Алеся притушила уже было разгоревшийся пожар неприязни и иррациональное желание прочитать лекцию о правилах совместной жизни. Помягче придется поговорить, поласковей, а то как бы не сорвался да дел не наворотил, о которых потом будет горько жалеть. – Ты пришел? – задал Алесь самый глупый вопрос из всех возможных. Глебов закатил глаза, молча разулся и прошел на кухню, поставил сумки на стол и принялся разбирать продукты. – А я вот немного прибраться решил, надеюсь, ты не против? – Алесь, как был, с тряпкой в руке прошел следом и остановился в дверях. – Солнц, – не оборачиваясь произнес Глебов, – ну как бы спросить было надо. – Так я же только полы вымыл, ничего не трогал. – Ну и зачем? – Глебов не выдержал и обернулся посмотреть на неловко топчущегося на границе кухни с коридором парня. – Полезность решил доказать? Что хлеб типа зря есть не будешь? Что хозяйственный? – Да нет, – едва слышно произнес Алесь, – просто грязно было, а ты работаешь. Помочь хотел. – Помощь – это хорошо, но как бы тебе объяснить, – Глебов попытался сосредоточиться и передать свою мысль правильно и необидно, – вот представь, ты кому-то помогаешь. Без корысти, а просто по доброте душевной, а тебе вроде как не верят. Пытаются сразу подарок всучить, например, дорогущий коньяк, который ты не пьешь и передарить его совершенно некому. Так вот, уверяю тебя, что в данном случае искреннего «спасибо» было вполне достаточно. А попытка заслужить одобрение или расположение такими вот подвигами по хозяйству – она ведь идет от неуверенности в себе и желания доказать полезность, ведь именно так ты привык, да? Алесь кивнул и уставился на еще влажный линолеум. – Не обижайся только, я не слишком хороший оратор, – примирительно проговорил Глебов, – но в следующий раз просто подумай, как твои действия воспринимаются со стороны. Потому что сейчас это выглядело как-то не слишком хорошо. Алесь чувствовал себя не в своей тарелке: на самом деле, он как-то за время совместной жизни с Эдиком привык оценивать себя с точки зрения полезности, а других отношений ни с кем не было, сравнивать не с чем. Получается, что он вроде хотел как лучше, а получилось как всегда – дал понять человеку, что в его квартире слишком грязно. – Я из лучших побуждений, – сказал Алесь после размышлений, и Глебов снова отвлекся от раскладывания покупок по местам, – прости, если что не так, но раз уж я все равно начал, то думаю, хотя бы спальню все равно надо домыть. – Ну домой, – подумав, разрешил Глебов, – только большую комнату не трогай – хозяйская. – В смысле? – В том смысле, что там теоретически проживает молодой человек – хозяин квартиры, а практически он обретается, кажется, где-то на Гоа. – Но… – Алесь хотел проявить любопытство, но вовремя одернул сам себя. – Деньги перевожу на карточку, договор заключен, не переживай, не подстава, – правильно истолковал сомнения Глебов. – Хорошо, – согласился Алесь и, развернувшись, направился в комнату, чтобы закончить начатое. Глебов прищурившись проводил взглядом гибкую фигуру. На душе стало еще тоскливее, и полузабытое ощущение смутной тревоги с оттенком горечи и никомуненужности всколыхнулось и попыталось вылезти наружу. Пришлось усилием воли загонять это чувство назад, еще не хватало вновь скатиться в депрессию и лишиться с таким трудом обретенного покоя. И хотя иногда этот покой скорее напоминал атмосферу кладбища, но все равно был гораздо более привлекательным вариантом, нежели прошлая почти бурная жизнь. А Алесь, не подозревающий о бесах Глебова, вел себя как ни в чем не бывало: болтал, пытался вызвать на откровенность и расшевелить. Счастливое свойство натуры, однако, – так быстро восстанавливаться после душевных травм. Глебов завидовал, но в душе все равно опасался нервного срыва со стороны парня: пусть он и держался внешне молодцом, но кто знает, что творится у него внутри. Иногда «дяде доктору» казалось, что молодой человек послан ему за грехи, благо вопроса, за какие именно, не возникало – их было в избытке. Временами хотелось выгнать гостя и забыть о его существовании, но странное почти болезненное чувство необходимости видеть Алеся рядом, слышать его голос и чувствовать себя не просто запрограммированным роботом, а обычным живым человеком, не давало произнести непоправимые слова. Остаться снова одному в пустой квартире, снова жить только работой уже не хотелось, Глебов почти позабыл, как это здорово, не быть одному. Он очень старался не вспоминать, убедить себя в том, что одиночество – это здорово и как раз и нужно человеку, выросшему в большой семье. Но… Получалось с каждым днем все хуже. Даже тело, почти приученное довольствоваться малым, а именно рукой в душе, предавало, стремясь получить больше. Тянулось, желало и жило своей жизнью, предавая хозяина. Глебов злился, но ничего поделать не мог – присутствие привлекательного потенциального партнера сводило на нет все усилия казаться спокойным и отстранённым. Алесь целыми днями был занят. Оказалось, что восстановить документы такая морока! Нет, теоретически можно было бы попробовать забрать их у Эдика, но вот в результате встречи уверенности не было. Зная своего бывшего, Алесь на девяносто девять процентов был уверен, что документов ему не видать. Чисто из вредности и природного сволочизма Эдичка или просто их не отдал бы или попытался как-то вывернуть ситуацию так, что виноват в разрыве был бы Алесь. Пришлось бы прыгать на задних лапках стопудово, а уж если бы тот решил вернуть свою собственность, к коей, надо понимать, относил и рум-боя, то вырваться из плена было бы стократ сложнее. Манипулировать и воздействовать психологически он умел виртуозно, ну или быть может, просто сам Алесь был слишком восприимчив к Эдикову шарму и харизме. Только на расстоянии удавалось видеть реальное лицо бывшего бойфренда, и Алесь больше всего боялся при встрече подпасть под очарование и поверить в то, что тот будет петь. И еще самое гадкое во всей ситуации было то, что Алесю было страшно. Банально страшно оттого, что богатенький мальчик, никогда не знававший ни в чем отказа, может сделать какую-то пакость. Отомстить. Понимание того, что в этой ситуации поможет только время, придавало сил держаться. Глебов, с точки зрения самого Алеся, вел себя странно, но выслушивал и давал советы, дельные, надо сказать. И благодаря ему в скором времени все документы должны быть восстановлены после «кражи». Потому что Алесю даже в голову не пришло, что ради мести Эдик мог, например, набрать кредитов по так неосмотрительно оставленному в пентхаузе паспорту. Странное дело, но Глебов все больше нравился Алесю. Да, тот скорее напоминал медведя-шатуна, и предпочитал больше слушать, чем говорить, но была в нем какая-то надежность или даже основательность, к которой хотелось прислониться и подпитаться силой. В том, что в прошлом Глебова скрывается много скелетов, Алесь не сомневался. Как и в том, что Андрей предпочитает свой пол противоположному. Гей-радар или не гей, но не заметить взгляды, которые время от времени бросал на него Глебов, было невозможно. От них у парня, лишённого привычной дозы секса, шли мурашки по спине и низ живота скручивало желанием. Разбираясь с эрекцией в ванной, Алесь не знал, как себя вести: по идее два свободных человека могут получить удовольствие в обществе друг друга, не заморачиваясь такими сложными понятиями: «а что будет дальше» и «любит – не любит». Но интуиция подсказывала, что с Глебовым просто вряд ли будет: то ли принципы, то ли заморочки сидели в нем прочно и исчезать не собирались. Оставалось смириться – насильно мил не будешь, а портить отношения глупо. Глебов страдал. Страдал оттого, что когда-то дал себе слово не искать одноразовых приключений. Да, до недавнего времени это казалось правильным, а сейчас тяготило, вносило смуту в обычную жизнь, делая ее почти невыносимой. Глебов злился, замечая на себе частью задумчивые и временами недоумевающие взгляды жильца, но прояснить свою позицию по данному вопросу не спешил, надеясь, что в скором времени они разбегутся и все пройдет само собой. Но время шло, и становилось ясно, что даже если и видеться не будут, то вот так просто забыть не получится эти кудри, этот возбуждающий смех, эту, черт ее дери, все понимающую улыбку! И как будто назло, или из вредности, или еще из каких неведомых и непонятных Глебову побуждений Алесь все чаще стал давать понять, что восхищается, что даже завидует в какой-то степени ему, Глебову. Ну что тут сказать? Сам виноват – в минуты слабости и тщеславия рассказал про работу, про вызовы, и вот излишне впечатлительный парнишка уже романтизировал профессию фельдшера скорой помощи и на полном серьезе печалится, что не может тоже ездить по вызовам, помогать людям. «Ты бы, Глебов, лучше рассказал, как бомжей возишь, – издевался он над собой мысленно, – да как старушку весом в полтора центнера спускали с Ксюхой с восьмого этажа без лифта. Вдвоем. У самого чуть пупок не развязался, что говорить о девчонке весом в пятьдесят килограмм? Вот она, романтика, хоть ложкой ешь». И все-таки они переспали. В тот день радостный Алесь принес восстановленные права и пару бутылок пива – типа отметить событие, зная, что Глебов крепкого не употребляет. А тот, вернувшись со смены, был не в себе – кошмарное ДТП выбило из колеи, и хотелось водки, чтобы спать, провалившись в черную яму без сновидений, чтобы не стояли под вéками изуродованные трупы, чтобы не отдавались в ушах мучительные стоны еще живых… Алесь понял. Поддержал, а потом было так естественно оказаться в одной койке, где Глебов искал возможности быть не одному. Забыться. Раствориться во взаимных ласках и остроте нахлынувших ощущений. Целовать отзывчивые губы, проникать в податливое тело и не думать, не думать ни о чем, кроме нахлынувшего удовольствия.