Под диктовку Тьмы

- Мастеон? – Осторожно произнесла инквизитор, устав наблюдать за застывшим библиарием. – Что-то случилось? Плохие вести? - А? – Десантник мотнул головой. Он сжал послание в кулаке, и развернулся. – Прости, Ханна. Просто я погрузился в воспоминания, на несколько минут… - Воспоминания? – Женщина приподняла бровь. – Что-то в твоем виде говорит о большой важности этих воспоминаний… Поверь, я хорошо различаю такие вещи. - Послушай… - Библиарий пропустил последние слова гостьи мимо ушей. – Я должен остаться один и… Погрузиться в медитацию. Поэтому, мне нужно быть одному. Не могла бы ты покинуть меня? Женщина не стала скрывать удивления. Она по стояла несколько секунд на месте, но, обремененная пристальным и довольно тяжелым взглядом Астартес, направилась к дверям, не сказав ничего. - Надеюсь… Ты знаешь, что делаешь. – Вдруг, бросила Дигельдорф. Ханна кивнула стоящему в карауле космодесантнику, прощаясь, и поспешила вернуться в свои покои. Предоставленная келья не располагалась слишком далеко от Мастеона, и женщина, пройдя около тридцати метров по светлому коридору, освещаемому массивными люстрами, оказалась у входа в свое временное жилище. Она сразу бросила взгляд на свои вещи, привезенные со скитальца, особое внимание уделив, конечно, загадочному эльдарскому клинку, что лежал на видном месте, словно и не представлял особой ценности. Придирчивый к разным мелочам женский взгляд, больше по привычке, чем по желанию, начал осматривать обстановку. Ханна, будучи инквизитором, привыкла к роскоши, и достойному приему в любом месте, хоть на самом отдаленном феодальном мире, однако здесь, в крепости ордена космодесанта, ее статусу не придавали особого значения. Малекард выделил, конечно, келью лучше, чем та, в которой проживает рядовой брат, но и здесь высокопоставленная особа чувствовала себя… Ущемленной. Во-первых, инквизитор не нашла никаких предметов искусства. Совсем никаких. И если в общих залах различной направленности имелось много картин, изображающих героических Астартес и Императора, или статуй, демонстрирующих тех же персонажей, различных витражей, знамен, и прочих подобных вещей, придававших спартанской обстановке очень симпатичный, величественный вид, в данной кельи были лишь голые, мраморные стены, и одно крохотное оконце, однако, с уже упомянутой стеклянной мозаикой. Женщина недовольно нахмурилась, ведь очень ценила искусство, во всех его направлениях, и, пройдя мимо рабочего стола, заставленного книгами, уселась на кровать. Слава Императору, она не скрипела! Более всего в искусстве, Ханна любила музыку. А ее любимым композитором являлась известная, хоть и трагично закончившая свою жизнь, женщина, жившая еще в пору Великого похода, что объединил Человечество десять тысяч лет назад. Беква Кинска, гениальная сочинительница музыки, она обладал невероятной красотой, и, конечно, не малым влиянием. Он всего добилась сама, вырвавшись из самых низов Империума. Считая это оправданием, она стала заносчивой и самовлюбленной, но публика ее обожала. Ее концерты становились знаменательными событиями, а попасть на них стремились даже аристократы со Святой Терры. Дальнейшая судьба музыканта трагична. Беква влилась в Великий Поход, по желанию предательского, ненавидимого всеми примарха Фулгрима, как и множество других талантливых и известных людей того времени. Она обитала на флагманском корабле, “Гордости Императора”, успела дать несколько концертов, но, во время падения повелителя третьего легиона, как считается, погибла. Вот и сейчас, Дигельдорф хотела по слушать замечательную музыку. Но, не успела… - Разрешите? – Вдруг донесся до нее мужской голос из раскрывшихся дверей. Свет из коридора заставил Ханну немного по морщиться. – Я должен немного прибраться. Впрочем, как всегда… Дигельдорф сделала приглашающий жест рукой, и пришедший вошел, робка шагая, и смотря в пол. Это был молодой человек, в черной робе, с золотистым кантом по швам, и не являвшийся Астартес. С самого прибытия в крепость инквизитор видит этого юнца. Но тот настолько зациклен на своей работе, что не смел даже представиться новой хозяйке помещения, служившего для приема гостей. Каждый день он просил только разрешения войти, едва слышно начинал уборку, а после бесшумно удалялся, чтобы прийти вновь, на следующий день. Женщина не обращала на него особого внимания. Она привыкла к разного рода прислуге. Вот только в другом случае, к ней бы приставили целый штат из различных служителей, но… Об этом уже говорилось… От воспоминаний, девушка устало выдохнула. Осторожно, стараясь ничего не убирать со своего места, парнишка начал выполнять свою работу. Белоснежными тряпочками он протирал каждый предмет с такой тщательностью, что в итоге, очередной лоскут ткани оставался белым, после касания до поверхности предмета. Его действия оставались беззвучными настолько, насколько возможно, и Ханна позволила себе прикрыть глаза. Она захотела вздремнуть, а потом, может, чего-нибудь прочитать, но, резкий выкрик не дал ей окунуться в объятия Морфея. - Моя рука! – Завопил прислужник отскочив от трофейного меча. А тот с грохотом упал на пол, побеспокоенный неловким прикосновением. – Как больно! Я… Я лишился пальца! Возбужденная криками, инквизитор вскочила с постели. В глаза сразу бросился этот горе-уборщик, безумными глазами таращившийся на окровавленную руку, с которой ручьями стекала багровая жидкость. Рядом с упавшим клинком валялся срезанный палец. - Что ты наделал, во имя Императора?! – Разгневанно взревела девушка. - Ничего! – Чуть не рыдая, заявил слуга. – Я хотел протереть меч, как и всегда это делал, но чуть-чуть осекся, коснулся лезвия! И все! Резкая боль, и я тут, с покалеченной рукой! Слегка коснулся? Дигельдорф не мало удивилась, ведь, чтобы разрезать кость и мышцы, пусть хоть с помощью самого острого лезвия, нужно приложить усилия. Если все было так, как описал этот бедолага, он бы отделался глубоким порезом! - Иди сюда! – Женщина схватила отрезанный палец, другой рукой взяла стонущего юношу за рукав, и потащила в сторону выхода. Автоматические двери раскрылись, пропуская тех. – Сейчас найдем кого-нибудь, кто поможет. Но, в коридорах оказалось совсем пусто. Но караульный у кельи Мастеона должен быть на месте! - Десантник! – Прокричала инквизитор. – Эй, десантник! Она не знала имени, поэтому понимала, как это глупо звучит. Через секунду донесся тяжелый топот человека в силовых доспехах. - Что тут… - Только произнес тот, но, увидев кровь и, перешедшего на литании прислужника, продолжил. – Кто его так?! - Да сам он! Решил протереть мое оружие! Раньше у него получалось, а сейчас, видите ли, острие задел! - Понятно… - Прогремел Астартес. – Но что я сделаю? Я не могу оставить пост! - Я инквизитор! И я приказываю тебе! Не имея желания продолжать, девушка вернулась в келью, закрыв за собой двери. Она расстроенно вздохнула, и поплелась к столу, у которого находился меч. Сейчас, залитый кровью, покрытый тенью, он выглядел необычно… Зловеще, что ли? Дигельдорф захотела убрать его, да подальше, от чужих глаз. Но только рука сомкнулась на рукояти, как резкая боль пронзила ее. Девушка взвизгнула, и попыталась выпустить оружие из кисти, но та перестала слушаться. Через пару секунд появилось ощущение, похожее на присутствие внутри кожи мелких, тонюсеньких червей: длинные и холодные, они прорывались все глубже, следуя врожденным инстинктам. Это длилось недолго, инквизитор продолжала стоять зажмурившись, свободной рукой она вцепилась в предплечье, а боль, пропав на мгновение, с новой силой возникла в спине. Струйками обжигающего холода, ужасное ощущение прошлось по обеим сторонам позвоночника, снизу вверх, и исчезло с той же скоростью, с какой появилось. Легкий укол почувствовался в мозгу, и только после него Дигельдорф раскрыла глаза. Она ощущала меч, как продолжение себя. Как оголенный нерв, он приносил самые настоящие чувства, и сейчас ясно передавал все шероховатости, даже малейшие, старого пола. Девушка подняла оружие, и почувствовала, как облегающий его изящные формы воздух, а коснувшись своей руки – тепло, и шелковистость кожи. Это было очень приятно… И страшно единовременно.