Мой Бес и другие члены семьи

День похорон я запомнил рвано. Определенные моменты до мельчайших деталей врезались в память, а что между ними — было словно стёрто. Разбудил меня звонок. Вообще-то, он меня поднял, но вот проснуться я так и не проснулся. Наощупь натянул штаны и пошёл открывать дверь. Тело двигалось, а мозг спал. Наверное, поэтому я бесконечно долго стоял, загораживая проход, и смотрел на Беса. — Ой, Саша, заходи. Тёма, ты собираешься впускать человека? — мама вмешалась, когда я уже сам понял, а главное, поверил в то, что вижу. — Тетя Нина, я чем-нить помочь пришёл. Только сначала помянуть надо. Бессонов изменился. Вид совершенно бомжацкий: небритый, в грязном, растянутом свитере, с похмелья. Совершенно не похож на счастливого семьянина. Мама быстренько организовала закуску, но Сашок, промычав что-то отрицательное, отодвинул и тарелку с колбасой и сыром, и налитую ему стопку. Схватив бутылку, он одним махом наполнил мою чашку. Выпил жадно и легко, словно воду, и сразу ожил, засуетился. Я пошёл в комнату. На душе было отвратительно: брезгливая жалость к этому Бессонову боролась с чем-то нежно-щемящим из прошлого. Потом была лестница. Иришка грузно висела у меня на руке, но как только мы дошли до грязно-бурого пятна на полу подъезда — безвольно осела. — Вызовите «скорую». Ирка шмякнулась! Уже после всего, я долго пытался понять: почему у меня вылетело это слово? Не «упала в обморок», не «потеряла сознания», не «лишилась чувств», а «шмякнулась»? Наверное, всё дело в том, что она действительно свалилась, как мешок с мукой — непафосно и без малейшей эстетичности. Дальше я запомнил прощание с телом. Да, это было какое-то постороннее тело, не имевшее к интеллигентно-лощенному Славику никакого отношения. Подойти к нему и попрощаться (это как?.. поцеловать что ли?..) я так и не смог. И отвернулся, чтобы не видеть, как «прощаются» другие. А других было много. Мамины знакомые и коллеги, ребята со Славкиной работы, наша бывшая (со старого дома) компания. Все они просто молчали, только девчонки иногда всхлипывали, и я был страшно благодарен им за это. Мне казалось, что любые слова о том, какой он был хороший и как несправедлива эта смерть — фальшивы. Мы все знали это, но говорить… И была Иркина соседка… «Ой, как жалко, такой молодой! Не повезло…» И был Бес, отодравший меня от лицемерно-глумливого лица, а потом волоком дотащивший меня до автобуса. И комья сухой глины, стучавшие о крышку гроба совсем не скорбно и торжественно, а уныло и буднично. Только на поминках, заказанных в ближайшем кафе, я словно очнулся и понял — Славика нет. Нет! И не будет! Не будет поездки к морю, из-за которой, оказывается, Славик взял подработку. Он мечтал побаловать жену «красивой жизнью» и подлечить Алинку, которая расчесывала в кровь диатезные болячки. Не будет больше совместных семейных праздников, на которых Славка засыпал, выпив «пять капель». У моей сестры не будет мужа, у моей племяшки — отца, а у меня… друга. Да, теперь я понимаю, что он был другом. Не тем, что «не разлей вода», а тем, к которому прибегаешь, когда плохо… Вот тогда меня накрыло. Я почти не пил, а может, и не пил совсем, во всяком случае, я не помнил, но меня накрыла самая настоящая пьяная истерика. Я понял, что в любой момент самой дорогой для тебя человек может… не быть… И я, размазывая слёзы и сопли, бесконечно, как Иришка, повторял: «Он был моим другом, а я не сказал ему…» Дальше опять всё словно стёрто, а осталось в памяти — такси. Бес, прижавший меня лицом в свой грязный свитер. Сигаретный запах, смешанный с запахом чего-то забытого, но такого родного. Опустошение после слёз, когда можно выдохнув боль, уснуть.