Мой Бес и другие члены семьи

За семь рабочих дней у нас со Стомполом сложился целый ритуал. Каждое утро он залетал ко мне в кабинет с горящими глазами и одним вопросом: — Ну? На что я делал тупо-непонимающую морду и пожимал плечами. Стомпольчик обижался, уходил, чтобы через десять минут приступить к терроризированию в аське. Вероятно, он считал, что я стесняюсь двух сплетниц, с которыми делил кабинет, но не личную жизнь. Не могу сказать, что он в этом сильно ошибался, но на самом деле рассказывать было нечего. В смысле, ничего, что было бы интересно Стомполу. Ну не рассказывать же ему о Космонавте? Или о том, как Бес удивился, обратив внимание на мой подъём по ступенькам: — Артемон, а ты чо, не левша? — Нет, а если ещё раз Артемоном назовёшь, я не знаю, что с тобой сделаю! — даже в приступе кровожадности я не смог придумать, чем пригрозить Бессонову. И вовсе не из-за того, что доставал макушкой только до его подбородка. — Хорошо-хорошо, — Бес изобразил испуг и вскинул руки вверх, сдаваясь, — при ходьбе у тебя ведущая правая, а дубину ты держал в левой, как так? — Я тебе объясню потом… если захочешь… — кажется, мне не удалась калягинская вкрадчиво-угрожающая интонация. Просто потому, что сбился, ведь в голове крутилось: «Я тебя поцелую… потом… если захочешь…» Но Бес предупреждения в моём голосе не заметил или сделал вид, что не заметил, и целый вечер приставал с вопросами. В конце концов, я не выдержал и ткнул ему под нос свою правую, ладонью вверх. Бес, разглядев вспухший багровостью бугор в центре ладони и тянущийся от запястья по предплечью зигзагообразный шрам, попятился и шумно сглотнул. В этот раз испуг на его лице был непритворным, и он старательно отводил глаза в сторону. Меня это резануло. Казалось бы, обычная реакция, не первая такая и не последняя, но было больней и обидней, чем всегда. Можно было бы рассказать Стомполу о том, что Бес пару раз помыл полы, лихо сдвигая всю мебель. Не уверен, что он это делал не из жалости, а таким не похвастаешься. Зато Сашка никогда не мыл посуду, каждый раз хватая новую чашку или тарелку. Для меня это было дико — мама приучила нас мыть за собой посуду сразу, не накапливая её в раковине. Ведь помыть пару предметов проще, чем разбирать гору, да ещё с засохшими остатками или застывшим жиром. Но Бес пропускал мое ворчание мимо ушей, укладывая испачканные тарелки на грязные чашки и бокалы. Случалось, что к моему приходу в доме не оставалось ни одной чистой посудины, зато в мойке высился Эверест. Неустойчивый, грозящий сходом лавины. Впрочем, Стомпола вряд ли заинтересовала бы наша бытовуха — основа нашего «совместного» проживания. Не было смысла рассказывать про грязные носки, но начищенные ботинки; про собственную зубную щётку, зато мой бритвенный станок — про то, что каждый день умиляло или вызывало жуткое раздражение. И про то, как на третий день гостевания Бес появился на пороге тщательно выбритым, в идеально сидящих черных джинсах и тонкой кожаной, явной дорогой, куртке до талии, облегающей его как… в общем, выглядевший потрясающе, тоже не хотелось рассказывать. Потому что пришёл он пьяным в… Короче, сильно. С собой Сашка тогда приволок здоровую спортивную сумку, которую бросил тут же в проходе. Мне пришлось разбирать её и, одновременно, бессвязные причитания и ругательства Беса. А когда я вытаскивал из баула контейнеры, банки, плошки, бутылочки, все дурно воняющие, то кривился не от их смрада. Я тогда ревновал, жалел, злился, и ещё много чего, но ничего веселого. И всё из-за пьяного Сашкиного трёпа. В общем-то, жалеть нужно не только его, а на ревность у меня вообще прав не было, но… Бес навещал жену в больнице. Наплевав на то, что она, оказывается, его видеть не хотела и запретила приходить. А перед больницей заскочил домой — собрать самое необходимое, переодеться, и там нарвался на тёщеньку. — Ты не понимаешь! Она меня обложила по-всякому… Всё настроение испоганила. Вот я и выпил, для разрядки. А она — это уже про жену — сказала, что я её убиваю. И что пью… А как тут не выпьешь, душа-то болит?! Душа у Санька болела из-за в очередной раз разбившейся мечты — у жены эта беременность была третьей и снова неудачной. В чём там было дело, Сашка точно не знал, а я и не хотел знать, но бедная девка, попав третий раз «под нож», обвинила во всём Бессонова. И в том, что не смог ни разу правильно заделать ребёнка, и в том, у неё чего-то там удалили и она теперь бесплодна, а значит, никому не нужна, и в том, что он живёт на шее у её матери. А в конце заполировала всё смачным: «Алкаш проклятый!» Но это не помешало ей забрать у Бессонова передачу, впихнуть грязные банки в его сумку и очистить Сашкины карманы от полученного аванса. Хотя Бес об этом сказал иначе — он осыпал её деньгами, оставив себе маленькую заначку. Которую тут же с гордостью швырнул на стол. Отправив его спать, я собрал и разгладил мятые купюры. Заначка и впрямь оказалась маленькой — на две поездки до работы и обратно. Вот это рассказывать нельзя было ни в коем случае. Зачем выставлять Сашку в таком свете? Да и личное это очень, он ведь потом ни разу об этом не упомянул, только ходил мрачнее тучи. Делиться остальным было бы ещё нелепее. Совместных выходных не получилось — Бес вышел на работу. В течение недели он то целый день торчал дома, то срывался ни свет ни заря, а приходил позже меня или даже затемно. Я не ужинал, всегда дожидаясь его. Возвратившись, Бес уточнял: — Не жрал ещё?.. — и торопился отмыться от мазута и въедливого запаха соляры. В кухню заходил, поводя носом, как собака. Обычно к этому времени тарелки были полными. Бес с жадностью хватался за вилку и начинал есть. Делал он это от души: сначала выбирал самые вкусные куски и долго смаковал их, потом вдумчиво подбирал всё остальное, а в конце еще мог и протереть тарелку хлебом. Я первый раз, когда это увидел, навалил ему добавки, а он удивлённо помотал головой: «Я наелся». И все-таки добавку смякал: «Давай, раз наложил». После ужина я устраивался на диване с ноутом, а Бес смотрел телевизор. Как только я начинал клевать носом, Бес отправлялся спать, освобождая диван. После того первого раза, он стелил на полу сложенное пополам одеяло, вместо подушки пристраивал мой пуховик и спокойно засыпал, завернувшись в простынь. В эту пятницу я, наконец, ответил на ритуальное «ну?», просто показав оба комплекта ключей. Лицо Стомпола огорченно вытянулось. Но разве его разочарование могло сравниться с тем, что почувствовал я, увидев на столе ту, запасную, связку. И больше ничего! Не было ни записки, ни звонка, ничего. Бес просто ушёл, захлопнув дверь на английский замок. Ушёл, так сказать, по-английски. В обед Стомпол надумал спасти меня от «депрессии». — Пошли завтра в клуб? Выпьешь, потанцуешь, развеешься от горя. Сразу забудутся все проблемы. Даже то, что тебя бросили. — Завтра я к матери поеду. В прошлые выходные она меня уговорила не приезжать. Сказала, что ей пока не до меня — разрывается между Алинкой и Иришкой в больнице. Вот я и остался. А сейчас уже не могу больше, тоскую по ним, как никогда. И… меня никто не бросал… Чтобы выбросить вещь, её нужно сначала завести. Стомпол ушёл расстроенным, не поверив мне, что было и не удивительно. Несмотря на полное отсутствие в этом хоть какой-то логики, я чувствовал себя брошенным.