Мой Бес и другие члены семьи

Мама встретила нас излишне радостно. Только на Стомпола старалась не смотреть, отводя глаза. И вообще, была как-то нехорошо напряжена. — Мам, это Стомпол, мой друг. Стомпол, это моя мама, Нина Сергеевна. — Можно тётя Нина, меня все Тёмкины друзья так называют, — и, повернувшись ко мне, довольно ядовито спросила: — Стомпол — это же не имя твоего друга? Тём, ты прекрасно знаешь, что я не терплю собачьих кличек! — Мам, да его все… — Стёпа, — робко представился Стомпол. Он неловко помялся несколько минут, а потом попросил разрешения помыть руки. Мне показалось, что он просто нашёл повод, для того чтобы сбежать. — Мам, ты чего? Стёпка, — я немножко притормозил на имени. Непривычно, да и не подходит ему оно, просто ужас, — он замечательный. Ты чего наехала? Не хотела, чтобы он приезжал, так и сказала бы. — Тём, дело не в Стёпе. Это мне трудно смириться, что у тебя может быть… ну, кто-то может быть. Дай мне время привыкнуть. Так мама приняла в штыки потенциального «зятька»? Это было настолько неожиданно и смешно, что я фыркнул: — Ты думаешь, что Стёпка?.. — тут я совсем заржал. Мамка расслаблено кивнула: — А что я должна была подумать, зная, что ты… Конечно, я решила, что Стёпа твой бой-френд. Так это у вас называется? — когда неловкая напряженность схлынула, имя Стёпа в сочетании с «бой-френдом», стало звучать ещё смешнее. Кое-как отдышавшись, после истерического хихиканья, я объяснил: — Он мой друг, мам. Друг! Ты не представляешь, из какой задницы Стёпка вытащил меня… Помнишь Катьку Смирнову? Ты тогда ещё сказала, что настоящие друзья не визжали бы от восторга, когда она на мотоцикл садилась с пьяным парнем, а не пустили её?.. Вот Стомпол меня и не пустил. Мама охнула, побледнев. Она настолько перепугалась, что даже забыла сделать замечание о «собачьей кличке». — Что случилось, Тёмочка? — Не хочется вспоминать, мам. Я тебя люблю, и сейчас всё хорошо, давай остановимся на этом, — я уткнулся в её плечо. На душе заскребли кошки — я кое в чём мамке соврал. То, что могло случиться со мной, даже в самом начале не имело романтического флёра Катькиной ситуации: пацан, в которого она была влюблена, «похитил» её на глазах всех подружек. Прямо из кафе, где праздновался её день рождения. Он увёз в заоблачную даль на рычащем железном коне. А по дороге в прекрасное далёко «конь» на огромной скорости влетел в колдобину… Всё сходство смирновского случая с моим состояло бы в «похищении с праздника жизни» и ещё в жутком финале — слишком дорогой платой за собственную глупость. А в остальном… У меня даже концовка была бы другой — я бы остался жив, но… Короче, слишком грязно, чтобы можно было сравнивать. Одинаковым у нас было одно — наш идиотизм. У Смирновой его хотя любовью можно было оправдать. А я-то почему?.. Всё произошло в «Модерне» — претенциозном ресторанчике с несколькими банкетными залами, но общими гардеробной, туалетами и курилкой. Его выбрало наше начальство для новогоднего корпоративчика. Зал заказывался заранее, чуть ли не за месяц. Но уже даже к тому времени всё было забронировано, начиная с двадцатого третьего числа. Так что старый год коллективу предстояло провожать двадцать второго декабря. Нас со Стомполом предупредили, что хоть мероприятие сугубо добровольное, начальство будет крайне недовольно, если «молодёжь» не оценит его «стараний». Я бы всё равно пошёл — хотелось праздника, а уж после такого предупреждения у меня вроде и выбора-то не было. И всё бы ничего, — сценарий был интересным, и подвыпившие коллеги разошлись, веселясь от души; начальство не пожадничало: кормили-поили нас на славу — но и остальные банкетные залы были забиты до отказа: там тоже праздновали. Соответственно, толчея возле туалетов была неизбежной. Толпа посторонних меня не пугала, но и не интересовала. Знакомиться здесь мне ни с кем не хотелось, а возможность встретить кого-то из старых приятелей в ресторане города-миллионника равнялась нулю, поэтому я не всматривался в лица. По крайней мере, мне казалось, что нереально встретить в этой толпе знакомых. Я ошибался! В моей жизни у любой гадости всегда есть стопроцентный шанс. — Белок! Окрик был страшнее удара. Как я мог предположить, что трёхлетний кошмар моей жизни настигнет меня тут? Я сжался, будто это могло помочь. Желание слиться с пейзажем было трусливым, но хоть раз побыв бессловесным рабом, остаёшься им надолго, если не навсегда. — Белок, не слышишь что ли? — слова неважны, если интонация «нарываешься, сучара?» По-тихому слинять уже было невозможно — слишком много глаз заинтересованно вскинулось. Разогретый народ предвкушал развлечение. Всё как и раньше. Мне пришлось посмотреть в глаза своему кошмару, иначе, как и тогда, могло прозвучать — Ах, уе… ах, уехал, мой милок-пидорок, Как я бу… как я буду ху…торок… Издевательская частушка, которой меня встречали и провожали каждый день целых три года. Она вспомнилась вся. Со всеми сотнями вариаций. От страха и отвращения к себе накатила тошнота. Ничего не изменилось, и никто не изменился. Баталов Ромка. Мой однокурсник и личный садист. За что он меня так ненавидел? Не с первого дня, но всё равно почти с самого начала. Каждый мой день в колледже проходил под прицелом злобного взгляда. Ощупывающего, раздевающего. Издевательского. Это постоянное наблюдение выводило меня из себя. Я злился, смущался, заикался, и с каждым разом становилось всё хуже. Я сам не замечал, что когда нервничаю, то пытаюсь сжать кулак изуродованной правой руки, спрятанной в кармане. Зато Баталов просёк: — Гляньте, пидорок-то наш так на меня завёлся, что дрочит в кармане. Они смеялись — кучка подпевал, заглядывающих ему в рот. Нет, никто из них всерьёз не верил в то, что я гомик, но моё барахтанье их забавляло. Как можно было доказать, что ты не верблюд, и не выглядеть при этом смешным? А если ты при этом и сам знал, что верблюд? Три года ада — малейший повод и насмешки, подколы, издёвки. Стоило ему заметить, что я захожу в туалет только когда там никого нет, как сразу посыпалось: — Ссыкуешь, что встанет? Или с избранными уединяешься? Самое ужасное, что я каждый раз терялся. Позже придумывал ответ, который мог бы спасти положение, типа: — Ты за девственность своей задницы трясёшься или это приглашение? — но в тот момент только хватал ртом воздух. Я возненавидел Баталова в ответ, не понимая, в чём цель такого постоянного глумления надо мной. Если бы просто от скуки, как развлечение, то это должно было бы случиться несколько раз, а потом заглохнуть, став неинтересным. Для вечной же травли должна иметься причина. Что-то, что не даёт покоя, вызывая зависть, ревность, презренье. Что-то выделяющееся. Но я-то был типичным представителем серой массы — ничего особенного. Ничего, что могло бы вызывать такое сильное отвращение. Ну рукой левой пользуюсь, и всё. Так у нас в группе были фрики и похуже. Почему же Баталову нужен был только я? Этого я тогда так и не узнал, лишь облегченно выдохнув, забирая диплом проклятого колледжа. И, кажется, теперь мне решили об этом сообщить. — Пошли поговорим! — ухватив за запястье, Баталов меня куда-то поволок. Ощущение влажной ладони, обхватившей мою руку, вызвало брезгливое желание стряхнуть её, как паука. Я и стряхнул, глядя в его глаза. Вот тогда он поймал меня взглядом и словно затянул в трясину. Там были властная злоба и тоскливое унижение, превосходство силы и капля испуга, и много, много, очень много возбуждения. Отвратительный, жуткий взгляд, но при этом я не мог оторвать глаз даже на секунду. Действуя будто во сне, я кивнул. Не знаю, как это можно было объяснить, но всё происходило словно не по моей воле. Увидев мой кивок, он дёрнулся, навис всем телом, что-то хрипя, снова схватил меня, на этот раз за рукав, и потащил на улицу. И я пошёл! Пошёл за ним сам, краем сознания понимая: он настолько возбужден, что почти невменяем; что всё это очень плохо кончится… Понимал и всё равно шёл. Шёл, как ребёнок за сказочным Крысоловом. Я впервые почувствовал, что кто-то меня хочет так, что готов убить, и это оказалось сильнее любого наркотика. — Артём! Стоять! — из дрянного морока меня выдернул голос отца. Я знаю, что Стомпол никогда его не слышал, да я сам даже его таким не помню. Отец не интересовался нами и нашими делами, ни во что не вмешивался, не тратя нервы. Но если бы он когда-нибудь что-нибудь категорически запретил, то сделал бы это тем самым тоном, которым меня остановил Стомпол. Баталов, ещё не понимая, что всё уже кончилось, тащил меня дальше, трясясь от возбуждения. Я резко оттолкнул его: — Нет! Он обернулся в полном недоумении. Выражение Ромкиного лица окончательно меня протрезвило: он судорожно сглатывал слюну, поминутно облизывал губы, а пьяный взгляд бессмысленно скользил по стенам, не задерживаясь ни на чём. — Отпусти его! — куда подевалась стомполовская слащавая манерность? Обычный парень. Только бешеный. Готовый драться, несмотря на то что противник его соплёй перешибёт. Ромка лишь отмахнулся от него. Я не был уверен, что он вообще что-то понял, кроме того, что я остановился. Но, наверное, он всё же сообразил, потому что, взревев, кинулся на Стомпола. Я испугался, реально испугался, что он убьёт Стёпку, и вмазал Баталову. Попал куда-то в грудь, но он даже не охнул. Лупя, куда придётся, я пытался оттащить Баталова от Стомпола. Вскоре к драке присоединились азартные зрители, а потом я выключился. На работе разговоров и пересудов было много, но сути никто не понял, решили, что «пьяный чужачок до наших докопался». Мы со Стёпкой отмалчивались, и коллеги стали обсасывать другие, более пикантные, подробности корпоратива. Ну и ещё повезло, что у нас не были видны синяки и ушибы, — разбитые костяшки не в счёт, а не кровавые истории быстро забываются. Всё это я маме рассказывать и не стал. Зачем? Ей и без меня хватало переживаний. Стёпку она и так приняла, а из-за Иришки, вообще, пылинки с него сдувала. Ирка-то после всего, что случилось, немножко чудной стала. Безразличной ко всему. Как Варвара-краса: «Что воля, что неволя — всё одно». А Стомпольчик за эти дни смог её растормошить. Она даже смеяться начала. У меня как-то спросила, а точно ли Стёпка гей? У неё там какая-то подружка классная и Иришка рвалась их познакомить. Мне пришлось её сурово разочаровать. — Жалко. Смешной он, просто клоун. И симпатичный. Даже Линке понравился, а она у нас дикушка. Тём, а как вы познакомились? Я бы вот в жизни не сказала, что он голубой. Подумала, что просто прикольщик. Да и про тебя тоже только от мамы узнала. — Ир, ты не показатель. Ты китайского шпиона даже по парашюту не узнаешь. А мы друг друга сразу видим. Я не знаю, как это объяснить, просто знаем и всё. Для этого нужно быть таким же. И нас вообще-то не так уж и мало. — Ага. Я помню, когда сама Алиной ходила, повсюду беременных видела, даже с маленькими животиками. Их было так много. А сейчас как будто исчезли. — Смешно. Я тоже беременных в упор не вижу, и ведь не специально, просто не замечаю и всё. Я задумался. Если логически развивать Иришкину мысль, то каждый, кто видит во мне гея, сам такой же. И с Баталовым-то ведь точно попало. Я стал перебирать других: одноклассников, коллег, соседей, и не сразу въехал, что делаю это вслух, а моя сеструха уже включилась в игру, подкидывая имена наших общих знакомых. — А Бессонов? Помнишь, ты в него втюрился в пятом или в шестом классе? — Блин, Ирок. Ну ты и сплетница. Тебе бы только с бабками на скамеечке сидеть. Вспомнила она… Только разве можно было урезонить мою сестру, если ей что-то в голову втемяшилось? Ирка сразу поняла, что я просто разговор переводил. Взялась за меня как следует и всё вытянула. Вру. Если бы уж я так хотел, ничего бы она не узнала. Мне просто самому эту тему заводить стыдно было, а поболтать о Бесе хотелось ужасно. — Не знаю. Вот, честно слово, не знаю. Стёпка говорит, что — да, а я сомневаюсь. Мне иногда казалось, что есть что-то такое, но не уверен. — Тёмик! Так ты по Бесу до сих пор сохнешь? И молчишь?! — она захлопала в ладоши, словно ей пятнадцать и она с подружками придумывает, как свести Машу с Пашей. — Стёп, Стёпа! Иди сюда! Стёпка осторожненько подошёл, вопросительно косясь на меня. — Ты про Сашку Тёмкиного знаешь, ну и как ты думаешь, да или нет?.. Стомольчик аж рот открыл от недоумения, умоляя глазами подсказать, что всё это значит. Конечно, Ирка у нас никогда не заморачивалась объяснениями. И как, интересно, она со своими подружками разговаривала? Или они спинным мозгом друг друга понимали? Мне пришлось вкратце пересказать ему весь разговор, начиная с беременных и геев. Ирка не дала мне даже толком закончить: — Тёмка говорит, что Сашка только по женщинам, а сам втрескался. Ты думаешь можно попробовать? Я бы помогла, но он не знает про Беса — такой или не такой? Стёпка поднял брови, раздумывая. Потом дурашливо поиграл ими, отчего Ирка начала хихикать, и высказался: — Бессонов только пять минут беременный, поэтому и незаметно. На наш гогот заглянула мама, погрозила пальцем, сказав, что уложить ребёнка в этом цирке невозможно, и, улыбаясь, выпроводила нас гулять.