Мой Бес и другие члены семьи

Подслушивал. Лежал в ванне, не шелохнувшись, и подслушивал. Превратившись в одно большое ухо. И очень жалел, что пропустил начало, пока грохотала вода. Я вот никогда не понимал, зачем в ванной окошко под потолком с видом на кухню? Теперь огорчался, что оно без форточки. Приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить ни словечка из такой познавательной (для меня) беседы между мамой и Стёпой. Они секретничали. За лепкой пельменей. — …Отчима. Он усыновил меня в двенадцать. А кто настоящий отец — не знаю. Может и в самом деле армянин какой-нибудь. Мать так и не сказала… Когда отчим предложил свою фамилию, я сразу согласился. Аак, конечно, дурацкая фамилия, но с моим шнобелем быть Бредятинцевым Стёпой ещё хуже, — он издал смешок. — У вас хорошие отношения? Я вот иногда думаю, что если бы с Тёмочкой отец занимался, то может он не стал бы… мужи… к мужчинам тянуться? — Ну, и в обычных семьях сын бывает геем. А у большинства матерей-одиночек сыновья-натуралы. Кто его знает почему? Тока у нас с отчимом никаких отношений. Он живёт с моей матерью, а я довесок к ней, и всё. Да и с ней тоже почти не разговариваем, хоть и живём в одной квартире. Четыре человека в пятикомнатной могут месяцами жить, не пересекаясь. Вот Кристу я люблю, и она меня. Пусть мы и сводные, но роднее других. Жалко, что мать и отчим стараются «изолировать её от негативного влияния». Моего. — Криста — твоя сестрёнка по матери? — Не-а, у нас и отцы и матери разные. В общем-то, Аак на матери и женился, чтобы она за Кристиной ухаживала, ну и из-за гражданства. Они сами из Эстонии. Почему оттуда сбежали, не помню, а может и не говорили. Кристинке всего полгодика тогда было. Орала она на всю гостиницу. Животик, наверное, болел. — Гостиницу? — Угу. Отчим там номер снимал, а мать горничной работала. Два этажа убирала за одну зарплату. Я лет с шести-семи помогал. Зато мы там жили: ей подсобку для этого выделили и мебель списанную. Повезло, в каком-то смысле. В восемнадцать лет оказаться на улице с младенцем на руках, без помощи, без денег, без образования. А тут и жильё, и зарплата, и за мной присмотр. — Не поняла? Ей ясли предоставили? Вот так сразу? — Нет, какие ясли?! В гостинице кроме нас ещё были жильцы на постоянке. Девочки. Ночью они работали, а днём отдыхали. Вот и нянчили меня по очереди. Хорошие девчонки, не все конечно, но в основном. Деревенские дурочки, приехавшие в город за счастьем. Со мной возились с удовольствием. Баловали, конфетами угощали, игрушки дарили. Матери-то не до меня было. Ухандокивалась. За место боялась, отмывала всё до стерильности. Чем больше работала, тем больше нагружали. Отчим её и заприметил. Трезвая, не проститутка, в руках всё горит. А главное, ему по гроб жизни обязана будет. Вот они и поженились. Оформили всё. Мать не работала больше ни дня: её работой стали отчим и Кристинка. Он сразу какую-то фирму строительную прикупил, квартиру. Сначала двухкомнатную. А потом с ним за отделочные работы пятёркой рассчитались. Мы туда въехали. Там и живём до сих пор, они вместе, а я сам по себе. Больше не было слышно ни звука. Я уже порядочно подзамёрз и когда решил наконец-то вылезти, они заговорили снова. Однако застывать, вслушиваясь, уже не хотелось. Не успел я выйти, как в квартиру ворвалась моя рыдающая сестрица. Дураку было понятно, что с Алинкой беда: они пошли вдвоём на детскую площадку, а вернулась одна Ирка, вся в соплях. Чтобы расшифровать её бессвязные вопли и горькие причитания потребовалось несколько минут. Оказалось, что ребёнок лизнул железную штангу качелей, покрытую инеем, и безнадёжно приклеился языком. Другой ребёнок, по какому-то недоразумению считающийся его мамой, устроил вокруг качелей пляску бешеного шамана, а когда она не помогла, помчался за помощью к своей. Наша маман была, как всегда, на высоте. Она рявкнула Стёпке, чтобы он немедленно одевался, а сама наполнила ковшик теплой водой: — Дуй, живо. Одна нога там, другая здесь. Поливаешь только железяку. Попадёшь на Алинку — покойник. Не хватало, чтобы она с пневмонией свалилась. Льёшь понемножку, как можно ближе. Почти на язык. Стёпка метнулся вниз в распахнутой куртке и хлопающих отворотами, не застегнутых ботинках. Мамка швырнула кухонным полотенцем в Ирку. — Утрись, и чтобы я тебя не слышала, бестолочь. Ирка быстренько ретировалась: мамка редко выходила из себя, но когда это случалось, она была страшнее атомной бомбы. Я тоже не горел желанием нарываться, но перед Стёпкой было неловко: — Мам, зачем ты со Стёпкой так? Я мог сбегать. — Мог, но ты распарен после ванны. Могла Ира, но это долго, и, боюсь, стрессово для моей внучки. Могла я сама, но тогда бы я нарушила своё слово, — она сделала многозначительную паузу, — Стёпа здесь не гость, а такой же мой сын. Когда будет необходимо, я буду им командовать. Но и он всегда получит любую помощь семьи. Я как-то растерялся. С этой точки зрения всё выглядело иначе, но вот поймёт ли это Стёпка? Через несколько минут я это узнал, и в который раз поблагодарил судьбу за такую маму. Стёпка занёс укутанный, шмыгающий куль, ласково воркуя. Алинка вместо того, чтобы елозить, избавляясь от чужих рук, прижалась к нему, вцепившись в него сильнее. Их раздевала мама, с шутками, прибаутками, превращая всё в игру. Стёпка охотно подыгрывал, и им втроём было хорошо. Меня даже охватило легкое раздражение, словно я тут чужой. Мамино насмешливое: — Тёмик, тебя тоже раздеть? — заставило полыхать мои уши, и я сбежал к Иришке. А ночью Стёпка решил «посекретничать» уже со мной. — Везунчик ты. Мои когда узнали — разговаривать перестали. Десять лет почти, как молчат. Сначала испугался, что из дома выгонят. Сейчас думаю, лучше выгнали бы. Может потом пожалели бы. А то как посторонние люди, с благотворительной тарелкой супа. Хотя. Сам виноват, давно нужно было уйти, поселиться отдельно и не ждать непонятно чего. Ни семьи, ни личной жизни. Слушай, а твой отец знает? — Нет. Он тогда уже ушёл от нас. Да если бы и жил с нами, всё равно мама не сказала бы, — я задумался над собственной фразой; пусть нечаянная, но это была правда: сам бы я ему точно ничего бы не сказал. — У нас с Иришкой от неё особых секретов не было потому, что она могла наказать за что-то, но никогда не стала бы нас позорить. А отец без этого жить не мог. Считал, что он нас так воспитывает. Ирка напилась как-то в классе седьмом или восьмом. Зашла, качаясь, хихикая. Мамка её полотенцем отлупила и запретила гулять по вечерам, на целый месяц заперла. Ну, ещё пропесочила, с примерами, почему пить в её возрасте опасно. Ирка проревелась, подулась и поклялась, что больше не будет. А отец после этого в плохом настроении начинал тыкать маме, что она вырастила шалаву, которая уже пьёт по подворотням. Ну и дальше распалялся, сам понимаешь. И орал это всё при ком угодно. На меня накатила волна жгучей обиды. Я знаю, что отец не любил нас — это болезненно, но терпимо. А вот за что он нас так ненавидел, что готов был ославить на каждом углу? Вот что было по-настоящему горько. Что бы мы не делали, каких бы успехов не добивались, он всегда был недоволен и находил к чему придраться. Он не был безжалостным вообще — люди считали его обаятельным, приятным, интеллигентным — только дома. Он был снисходителен к окружающим, и только близким не спускалась ни одна промашка. — Тём, ты чо? Плачешь? — Нет. Вот ещё! — не собирался я реветь из-за отца. Он не стоил ни одной нашей слезинки. Просто… очень много всего навалилось. — А как ты тёте Нине сказал, а? Моим-то и рассказывать не пришлось: от ментов узнали. Меня один кабан замесил, а когда его повязали, сказал, что не виноват: это я —извращенец на его х… посмотрел и довёл. Невольно я хихикнул. Завидую я Стёпке, умеет он из любого дерьма выбраться с шуткой и песней. — Я точно не помню. Кажется, я на втором курсе колледжа был… Нет, это был конец первого. Я тогда на выходные приезжал домой, как из зоны на побывку. В общаге меня не трогали, но такая стена отчуждения, хоть вой. А на занятиях… — Баталов? — прозвучало как утверждение, и мне не пришлось даже отвечать. Тогда, после «Модерна», мой дружок выудил всё о Ромке и больше к этой теме не возвращался. — Мамка решила, что все мои проблемы из-за руки. И решила порадовать тем, что наскребла денег на вторую операцию. Типа, сделают её, и будет мне счастье. Перестану с рожей злобной ходить, нервничать, стесняться. Я тогда распсиховался. Как представил, что ещё раз резать и всё такое. Разорался. Сказал, что руку не дам, всё останется как есть. Мама в ответ стала кричать, что не может видеть, как я себя загоняю, что из-за руки у меня комплексы всякие; что после операции я перестану дичиться людей и начну с девочками встречаться, что-то про гормональный баланс и настроение. В общем, о том, что после операции мир для меня сразу станет сказкой. Вот я и ляпнул, что мне девчонки, как атеисту воскресная проповедь, что я — по мужикам… Вспомнилось мамкино лицо, и я опять хихикнул. — Она на стул плюхнулась и целых пять минут молчала… — я специально выдержал паузу, зная любопытство Стом… Стёпки. — Ну?!.. — он даже нетерпеливо толкнул меня в бок. — Первое, что она завопила: «Кто он? Задушу гада своими руками», — я окончательно развеселился. — Представляешь, она решила, что какой-то нехороший взрослый дядька совратил её дитя. Ну и кинулась на защиту, как тигрица. Мама есть мама. Как-то так получилось намекнуть, что всё наоборот, и взрослый и плохой — это я. Она на целый вечер замолчала, что-то обдумывая, а в конце выдала: «Тебе нужна своя квартира. С девочкой в общежитии вы бы как-нибудь устроились, а с мальчиком…» Походила-походила, а потом жалобно спросила: «Сыночка, может рука нормальной станет и девочки понадобятся?» Посмотрела на меня и безнадёжно вздохнула: «Значит, квартира». — Счастливчик ты. Думаешь, таких матерей много? Моя бы такой была, эх… Ну хоть аборт не сделала, и за то спасибо. — Я уже осенью понял, что своя квартира — это здорово. Иначе бы не выдержал больше в общаге. Тогда я мамке и спалился, что нет никого и не было, но что это, в принципе, ничего не меняет. Давило на меня сильно моё враньё. И ведь не то, чтобы я сознательно соврал, просто так сказал, что она сделала неправильный вывод, а я не стал переубеждать. Обидно было, что она меня всерьёз не воспринимает. А мать так обрадовалась, просто засветилась. Наверное, всё равно понадеялась… — последние слова я уже не сказал — прозевал. Стёпка что-то пробубнил в ответ, но я уже не разобрал, засыпая. Ещё один день обошёлся без приключений, а перед самым отъездом мама «преподнесла сюрприз»: — Тём, Ира должна уехать отсюда. Переехать к тебе, — и увидев мою отвисшую челюсть, — не волнуйся, у них будет отдельная комната. Я куплю вам другую квартиру, хотя бы двухкомнатную. В финансовом плане я уже всё продумала. Твоя квартира, эта… если не хватит, ипотеку возьму… Сама здесь сниму что-нибудь. А что делать? Работу с такой зарплатой мне там не найти. И выслугу жалко, мне тут до пенсии чуть-чуть, всё же вредное производство, — и без паузы, — Ире плохо в этом городишке и вряд ли что изменится... — Ма… — Не перебивай. Можно было бы там купить однушку для них с Алиной, но пока за Ирой пригляд нужен. Я не могу, да и не хочу, в первую очередь, ради неё. Со мной она никогда не станет самостоятельной. Ты слишком рано повзрослел, пора и ей за ум браться. Поэтому никакой отдельной квартиры. И к тому же ей общение необходимо, посмотри, она со Стёпой просто расцвела, — тут мама перенацелила удар, — Стёп, я же на тебя могу положиться? Он кивнул как кролик удаву. — Тём, ей здесь тяжело. Подружки почему-то не звонят и не приходят. Знакомые за спиной шепчутся. Нам под дверь гадость вечно какую-то насыпают. На стенах пишут — смывать устала. Она уже каждого звука пугается. У тебя поживёт — может забудется, — мама умоляюще посмотрела на меня. — Пусть она придёт в себя немножко, а там уже видно будет. Деньги — не проблема. Её я обеспечу, а у Алинки есть пенсия. И ещё, Тёма. Продав трёхкомнатную, я ни копейки не дала Ирише. Сказала: «Так нужно». Теперь я тебе говорю: «Так нужно». Возвращаясь домой, я почти убедил себя, что совместное проживание с сестрой и племянницей это будет… неплохо.