Мой Бес и другие члены семьи

Какое-то время было тихо, а к концу января мама развила бурную риэлторскую деятельность. Приезжая к ним на выходные, я заставал её с трубкой телефона. Повсюду валялись обрывки с адресами. А ещё постоянно притаскивались потенциальные покупатели. Это было даже не общежитие — общий вагон. Доходило до смешного: тарабанили в дверь, когда я «обдумывал вечные истины», восседая на унитазе — покупатели желали полюбоваться санузлом. И при этом мне не приходило в голову, что я могу провести выходные в тишине и покое собственной квартиры. Иногда среди недели меня навещала мама, и тогда мои вечера были заняты марш-бросками из одного конца города в другой, по совершенно немыслимой траектории: она присматривала «подходящий вариант для молодой пары с ребёнком». Я даже не старался узнать, что по её мнению должен включать такой вариант. Мне хватало той неловкости, которую я испытывал, вторгаясь поздно вечером в чужой дом. Но мамку угомонить могло только приобретение желаемого… или мировой катаклизм. Хотя в последнем всё равно сомневаюсь. В этой суете мы совершенно забыли про суд. Вернее, мы были наивной дремучестью и считали, что беспокоиться о нём должен убийца, а не мы. Единственное, что беспокоило нас с мамой — как Ира перенесёт его. Ведь ей придётся пережить всё заново. Может поэтому мама и торопилась с покупкой квартиры. Хотела, чтобы Ира начала новую жизнь на новом месте. Как бы там ни было, случившееся на суде обернулось для нас неожиданным и фантастическим кошмаром. Во-первых, на судебное заседание пришла такая масса народу, что нам даже не хватило мест. Конечно, в этом мы сами были немного виноваты — опоздали, но до последней минуты не получалось найти, с кем можно было бы оставить Алину. В итоге нас провели на наши места, но при этом мы оказались в эпицентре нездорового внимания. Я сначала подумал, что это из-за сопровождающих в форме, но потом понял — нет. На задних рядах устроились какие-то отморозки, не старше нас с Иркой, и вели они себя как мартышки в зоопарке. На передних сиденьях, прямо за мной и мамкой, разместились бабки. Эти ехидно перешёптывались, пересказывая друг другу подробности убийства. Я даже обрадовался, что Иришку посадили отдельно, но посмотрев на её лицо, догадался, что она всё слышала. Может не всё, но многое. От общего негативного настроя толпы я начал тихонько звереть, и мама предусмотрительно сжала мою руку, покачав головой. Это помогло сдержаться, хотя внутри всё кипело. Углубившись в мантру «я спокоен, спокоен», автоматически вместе со всеми встал, затем сел, прослушал, не услышав, часть заседания, и только фраза: «Обвиняемый, вам понятны процессуальные права?» — заставила меня очнуться. Права обвиняемого меня не интересовали вовсе: я уставился на гада, убившего близкого для меня человека — он ухмылялся! Однако окружающие вели себя так, словно это в порядке вещей, и я решил, что мне это только показалось. Судебные разборки тянулись вяло-чопорно, пока адвокат убийцы не стал допрашивать Иришку. Она путалась, заикалась, невразумительно и бестолково пыталась отвечать на вопросы типа: «Зачем замужней женщине, которую дома ждёт любящий муж и маленький ребёнок, знакомиться с холостым парнем, принимая недвусмысленные ухаживания?» Её ответы выглядели жалко и неубедительно, словно Ира неумело врала, что-то скрывая. Защитник подлавливал её на глупостях, оговорках, неточностях, с садистским наслаждением. Я пару раз громко одёрнул адвоката, и судья вынесла мне замечание, но попросила обвинение переформулировать вопросы так, чтобы они не звучали, как «направленные на оскорбление потерпевшей». Может он и послушался, но всё равно превратил дело в абсурдный фарс: моя сестра из потерпевшей вдруг превратилась в обвиняемую. По его словам выходило, что Иришка (метр сорок в прыжке) чуть ли не силой домогалась невинного дитя двадцати трёх лет от роду, вызвав у него сильнейший психический стресс, который привёл к убийству в состоянии аффекта. Мне уже казалось, что хуже быть не может, но услышав: «Вызывается свидетель обвинения Бессонов Александр Викторович», — я задохнулся, словно получил удар под дых. Бес выглядел шикарно, даже бабки сзади одобрительно зашушукались: «Какой парень!» Козлу-защитнику отвечал бойко, даже весело. Когда дошло до вопросов об «отношениях с потерпевшей», он стал чуть сдержанней, застенчиво улыбаясь Ире. Но при этом радостно выкладывал факты, которые выставляли Ирку малолетней потаскухой. — Поясните суду, в каком возрасте у потерпевшей сложились личные взаимоотношения с Вами? — Сколько Ирке было, когда мы гулять начали? Не помню, кажется с девятого класса. — Значит, Вам было не больше шестнадцати, а потерпевшей где-то четырнадцать? Бессонов беспомощно заозирался в надежде на подсказку, а потом неуверенно кивнул: — Ну да, вроде. Адвокат просто засочился ядовитой радостью: — Свидетель Бессонов, а бывали ли случаи, когда вы узнавали, что потерпевшая Усольцева (на тот момент Белова) встречалась с кем-то ещё? Сашка пожал плечами: — Ну да. Если мы ругались, то она с кем-то другим ходить начинала. Ирка — девчонка красивая, с ней все хотели встречаться. — Ещё один вопрос: употребляла ли потерпевшая в то время алкоголь? — Ну, в компании мы все бух… употребляли, Ирка меньше всех, её тетя Нина прибила бы, если что… — Скажите, свидетель, а что Вам известно о замужестве Беловой-Усольцевой? — Мало что: я в армии был, когда она познакомилась со Славкой и замуж за него вышла… — Славка — это убитый Вячеслав Усольцев? Бессонов оторопело кивнул. Адвокат даже ручки потёр, как муха в сортире: — Подытожим. Потерпевшая Усольцева с четырнадцати лет имела связи со взрослыми юношами. Будучи несовершеннолетней, она забеременела и была вынуждена узаконить отношения с отцом своего ребёнка… Мама ахнула и побледнела, у Иришки задрожали губы. Я вскочил, не выдержав: — Моя сестра не имела «связей» в четырнадцать, да и какая разница? При чём здесь от кого и во сколько залетела моя сестра, если эта мразь, — я ткнул пальцем в убийцу, — человека зарезал?! Просто так! По залу прокатился гул, с задних рядов послышался свист и выкрики про некоторых, вертящих хвостом… Судья дернулась, призвала всех к порядку. Когда шум немного стих, резко обрубила: «Защита, ваши вопросы снимаются, как не относящиеся к фактическим обстоятельствам дела, а на вас, молодой человек, налагается штраф в пять тысяч рублей. И предупреждаю, в следующий раз я удалю Вас из зала». Адвокат льстиво поклонился судье: — Ваша честь, ответы на эти вопросы характеризуют моральный облик потерпевшей и проливают свет на некоторые обстоятельства, имеющие отношение к рассматриваемому делу. Позвольте я продолжу… Мне было наплевать, позволит ли это ему судья, но я позволять не собирался. И меня не смогла бы остановить даже мама, а не то, что какое-то предупреждение. Я сцепился с адвокатом. Не помню точно, что я там орал. Кажется, я желал ему, чтобы подзащитный, которого он так обеляет, изнасиловал его жену или дочь, прямо у него на глазах, а потом и его прирезал. Но что обзывал его продажной тварью, это стопроцентно. Вроде я доказывал, что, если бы Ирка была давалкой, ничего бы не случилось, и Славик был бы жив. Кричал, что весь этот суд подставной и все куплены. Кончилось тем, что меня с треском выкинули из зала. С одной стороны, это было даже хорошо: я перевозбудился настолько, что началось удушье, как перед приступом. На воздухе я немного отошёл, да и таблеток наглотался. Легче вот только не стало. Меня грызла вина: сестра и мама остались без моей поддержки. Я сидел и мёрз на скамеечке перед зданием суда, понимая, что простыну, но мне это казалось правильным: так я вроде как наказывал себя. И ещё я пытался пережить предательство Бесана и … скорее всего, моего собственного отца. Некоторые обороты в речи адвоката были подозрительно узнаваемы. Кажется, я начал понимать, почему мама так хотела, чтобы Ира уехала отсюда. Как только народ, шумно обсуждая, повалил из дверей, я кинулся внутрь, сшибая всех, злобно пихая локтями, выплёскивая свою ненависть. На меня огрызались, но не связывались. Потом я долго бродил по коридорам — никак не мог найти своих женщин, пока какая-то сердобольная тётенька не подсказала, что «потерпевшей стало плохо, после небольшого инцидента, и их отвели в сто третью».