Мой Бес и другие члены семьи

Ту ночь я провёл у мамы, а утром забрал Иришку с Алинкой к себе. Поведение Иры удивляло — она была молчалива, серьёзна, собрана. И казалась чужой. Меня это пугало и Лину тоже. Но племяшка не капризничала, лишь прижималась ко мне плотнее. От жалости к ним у меня ныло сердце. Я решил отпроситься завтра с работы, чтобы побыть с ними, побаловать, но не получилось. Позаботиться о них не получилось, наоборот, это Ире пришлось возиться со мной. Утром я не смог подняться — голова чугунная, жар и озноб одновременно. От собственной слабости я не разревелся, просто слёзы потекли сами собой. Лежал и уговаривал себя встать: нужно было приготовить что-нибудь для девчонок, вытащить их на прогулку, чем-нибудь занять. В общем, болеть мне было пока нельзя, но чисто физически я не мог двигаться — кружилась голова и темнело в глазах. Так и валялся, хлюпая носом, смирившись с тем, что придётся опять дёргать мать. Минут через пять ко мне прокралась Алинка, в трусиках и маечке. Остановилась, рассматривая. Скривила страдальческую рожицу, протянула ладошку и вытерла мои мокрые щёки. А потом пошла будить Иришку. С этого момента началась суматоха, от которой я сбегал в температурный сон. Это было совершенно не похоже на мою сестру, зато так знакомо. Ей-богу, когда я изредка вырывался из горячечного бреда, мне мерещилось, что за мной ухаживает мамка. Я даже ошибался и звал Иришу мамой, но Алина была на страже — сразу поправляла меня: «Это моя мама!» На второй день моей болезни к нам зашёл Стёпка — навестить и попрощаться перед отъездом на курсы. Сестра тут же взяла его в оборот. Она собралась в супермаркет за покупками и прихватила Степана, как тупую рабочую силу. На «тупую» он обиделся, только Ире было глубоко начихать. Она заявила, что «на обиженных воду возят», и спокойно нагрузила его по полной, ещё и отчитывая за то, что он неосторожен с пакетами. Потом они дружно готовили что-то под бесконечное Стёпкино тарахтение, а Лина скармливала мне апельсин, заливая всё соком из раздавленных долек. В общем, хоть простуда была тяжёлой и затяжной (больничный мне продлевали трижды), но для меня это был подарок судьбы — Ире пришлось встряхнуться, разрываясь в заботах обо мне и Алине. Зато как только я поправился, в тот же миг исчезла терпеливая, внимательная сестра и вернулась Ириска — сладкая тянучка, липнущая к зубам. Капризная, надоедливая, с жизненным кредо: «Если любишь человека — имеешь полное право портить ему жизнь». Моя любимая сестра. Которую я никому не позволю обидеть. Вот поэтому, когда на пороге нарисовался Бессонов, я готов был разбить ему рожу. Что в общем-то и сделал, нечаянно. Я захлопнул дверь перед его носом, только он в это время уже шагнул внутрь. Прямо по сюжету анекдота: «Морда, Морда. Я — Кирпич. Иду на сближение!» На грохот прибежала Иришка. Узнала в чём дело — устроила потасовку со мной. Как водится, выиграла и затащила Беса в дом. Сразу заметалась, проявляя чудеса милосердия: заставила приложить лёд к разбитому носу, побежала замывать кровь на куртке, покормила… Разозлившись на эту дурочку, я позвонил мамке — наябедничать. А она поддержала Иришку! — Как только Саша освободился, он даже себя в порядок не стал приводить, сразу помчался ко мне. В ногах валялся — прощенья просил. А за что, спрашивается? Откуда ему было знать, что так получится? Его пригласили дать показания, не объяснив, что к чему. Саша-то думал, что это для нас важно, а когда после твоего выступления сообразил, что к чему, кинулся с кулаками на адвоката. Прямо там в зале. Ему пятнадцать суток дали за нецензурную брань, нанесение оскорблений суду. Всё могло быть и хуже, но Иришка сориентировалась быстро — повисла на Бессонове… Дальше мама переключилась на наши проблемы, и в её голосе скользила тень легкой тоски. После нашего разговора я испытывал не то досаду, не то раздражение на маму с Иркой — почему они мне ничего не сказали? Потом вспомнил, как всё было, и мне стало стыдно: после «суда Линча» у нас не было сил, времени, а главное, желания чего-то обсуждать. Всё, что меня тогда интересовало — это срок, который получил убийца. Вспомнив, я опять разозлился: подонку дали минимальные шесть лет, да и то не факт, что он их отсидит полностью. Так что пришлось мне засунуть своё возмущение куда подальше и принимать «дорогого гостя». Как-то незаметно выяснилось, что Ира его и ночевать оставила. «Я сказала! Никуда он не пойдёт!» Я попытался спорить, толсто намекая на то, что его ждут дома, но сестра, воинственно сверкнув глазами, объявила, что поскольку Бес в разводе, его, несчастного, никто дома не ждёт, а значит и говорить не о чем. И нашу принцессу не беспокоили такие мелочи, как отсутствие «гостевых палат» в моём однокомнатном «дворце». Я даже тихо злорадствовал, предвидя мелкие неудобности и неловкости совместного сна, но Ирка меня и тут наколола. Она постелила нам на кухне, на полу! Хотя до этого я спал с ними в комнате, на толстенном ковролине, на который разорился ради таких вот случаев. А она отправила нас спать на жёстком линолеуме. Конечно, я не выспался! Из-за твёрдой поверхности, на которой ворочался всю ночь, несмотря на все подстеленные под нас одеяла, а вовсе не из-за прижимающегося ко мне Бессонова. Утром я, злой и уставший, тихо, чтобы не разбудить девчонок, переругивался с Сашкой. Он спокойно молотил завтрак, что-то невнятно бурча в ответ на самые обидные оскорбления. Вечером он опять пришёл. С сумкой продуктов и старыми санками, и моментально уговорил Иринку покататься с горки вместе с Алинкой. Бес всегда мог подбить мою сестрицу на любую авантюру. Они собрались и уволокли меня с собой, не слушая жалоб на слабость после болезни. И я уныло потащился за ними. Шёл сзади, раздражённо пиная мусор. Меня раздирала злость при виде красивой семейки: высоченный мужественный папа, миниатюрная мама и хорошенький куклёнок, виснущий на их руках, поджимая ноги. Чувствовал себя ревнивой стервой, понимая, что это несправедливо по отношению к Ирке. Ей нужен муж, Лине — отец. Но всё равно было зверски больно: почему обязательно Бессонов?! Она же знала! Детская площадка пустовала. Грязный снег в тусклом голубом свете фонарей казался чище, чем был; залитая горка, отполированная сотней детских поп, была достаточно высокой, чтобы и мне захотелось прокатиться. Только я продолжал злиться и портить всем настроение. Эта троица полезла наверх опробовать санки. Как они уместились втроём — понятия не имею. Где-то на середине горки сани перевернулись, и они всё вывалились. Сашок умудрился подхватить Алину, прикрыв её всем телом. Ко мне под ноги они свалились счастливо хохочущей кучей, и я окончательно скис. Вероятно, Бесу надоело видеть мою постную физиономию, и он решил приобщить меня к общей кутерьме: схватив меня, на руках затащил на самый верх и там очень неаккуратно уронил. Да ещё легким пинком придал ускорения. В других обстоятельствах я бы оскорбился и полез в драку, но когда Бес нёс меня, ругающегося и брыкающегося, то на потеху Алине рычал: «А если будешь драться — я буду кусаться!» И кусался! Хотя правильнее, прикусывал: щёку, ухо, шею. Облизывал и дул. Было ужасно щекотно, и я ещё энергичней отбивался, порой срываясь на визг от хохота. Алинка повизгивала за компанию. Вниз я съехал совершенно обессиленный от смеха и здорово возбужденный, а Сашка пригрозил, что если я не перестану дурить, то он всё повторит. Я вроде был бы только «за», но всё равно испугался. Как-то уж всё быстро и неожиданно. Может мне просто показалось, а Бессонов ни о чём таком и не думал? На всякий случай, погрозив Бесу кулаком, я сдался. Началось веселье: девчонки на санках, а мы с Сашкой — на кусках фанеры, которые подобрали возле горки. Санёк постоянно съезжал следом за мной, дико разгоняясь, чтобы непременно врезаться. Сшибал, обхватывал руками, и мы вместе летели вниз кувырком, на радость заливающейся Алинке. Иришка снисходительно улыбалась, хитро косясь на меня. Ну, я тоже смеялся. Мне нравилось валяться в обнимку с Бесом, пусть и болели ушибленные бока. В неразберихе кучи-малы, которую устраивал Санька, я мог прижаться посильней, потереться, задеть рукой. То, что это делалось почти прилюдно, заводило ещё больше. Что чувствовал и думал Бес, я так и не узнал, но приходить к нам он стал почти каждый день. Иногда мы сидели дома и смотрели телевизор. Иногда шли гулять. Сначала вчетвером, а как-то раз Иришка отговорилась и выставила нас из дома вдвоём. И каждый вечер она придумывала всё новые отговорки, самые нелепые. Сашок к её вранью, шитому белыми нитками, относился уважительно. Я молчал. Понимал, что сестрица занялась сводничанием, но не протестовал. Да и почему, собственно? Бес не приходил только в те дни, когда приезжала мама. Он вовсе её не боялся и не стеснялся, просто давал нам побыть вместе. Кстати, это мама в нашем обычном разговоре — обо всём и ни о чём — упомянула. Сказала, что он так деликатничает. Я бы и не заметил, но подумав, понял, что она права: мужлан, грубиян и тому подобное, Бес действительно умел быть тактичным. Как обычно, стоило мне задуматься, и разговор свернул не туда. Оказывается, маман со вкусом наставляла Ирку об особой ответственности. Суть её нотации сводилась к следующему: для перепихона можешь собирать любую шелупонь, но для замужества ищи нормального мужика, у тебя дочь растёт. Сестрица слушала её с олимпийским спокойствием, а в конце ехидно выдала: — Бессонов не ко мне сватается… — и, глядя в мамины вылезающие из орбит глаза, — он… по Тёмкину душу. Спрятавшись за маминой спиной, я выцепил Иркин взгляд. Чиркнул пальцем по горлу, скосил глаза к переносице, вывалив язык: «Ты труп, сестрёнка!» Не успел я закончить пантомиму, как мамка обернулась ко мне: — Артём?!! — она назвала меня полным именем, а это предвещало скандал глобального уровня. — Не уверен, но надеюсь… — мы старались никогда не врать матери, бывало, недоговаривали или утаивали что-то, сберегая нервы ей и себе, но открыто не врали. Мамина реакция была сравнима только с фейерверком: нифига, нифига, дофига, фигища, фиговинки, нифига. Мы с Иришкой благоразумно дождались, когда мама иссякла, и стали всячески подлизываться, пытаясь её умаслить. Она обычно очень отходчива, но это был не тот случай. Сказать, что она была недовольна — преуменьшить раз в пятьсот. На работу я ушёл в отвратительном настроении — ссоры с мамой всегда были для меня болезненными. После работы заскочил в специализированный магазин и купил её любимый чай. Подумал, и купил тортик. А просто так.